Жанр: Боевик
Завтра в россии
...того, что мы можем и не доехать. Свят же за рычагами! А значит, нет смысла
волноваться. Он, может, и Вибрион Окаянный, и выходки его всем надоели, но техника
его любит, и если она теоретически способна работать, то в его присутствии она
будет работать и практически никуда, сволочь, не денется. Почему? Да потому что
иначе не может быть! И точка.
А я могу только то, что мору. Суеверы фиговы! Я у них вроде амулета.
Ну почему я не родился с нормальными средними способностями или — ладно уж — с
небольшим талантишком, не столь сильно завораживающим людей?
Насмотрелся. Меня уже тошнит от их реакции. Некоторые со свихнутыми мозгами
считают, что это магия. Еще больше мне попадалось здравомыслящих, полагавших, что
речь идет о везении, счастливом совпадении случайностей. Вот только очень уж часто
мне везет.
Почти всегда.
И совсем мало тех, кто хочет разъять скальпелем на части мой дар, протравить
его кислотами, измерить, взвесить и с холодной головой попытаться разобраться что к
чему. Эти, с холодными головами, — самые страшные. Не для кого-то там — для меня
лично. Допустим, я еще увижу Землю. Завершится это задание, может быть, следующее,
в лучшем случае еще два-три — и надобность во мне перестанет чувствоваться столь
остро. Кем тогда я стану для Корпорации?
Объектом изучения вроде неизвестного минерала. Вроде диковинного зверька —
обязательно в клетке с надписью "не дразнить". С кормлением по часам. С
выполнением многих моих желаний, кроме одного — свободы,
Мне позволят сколько угодно ковыряться в технике, какую ни попрошу — от
электронного микроскопа до шагающего экскаватора. Меня увлекут любимым делом. По
части комфорта я буду как сыр в масле кататься, мне позавидуют многие и многие...
И я начну завидовать многим и многим. Нищим. Никому не нужным. Свободным.
Одно радует: это случится еще не завтра.
...Хуже всего пришлось у самой котловины. Попытка сунуться в нее через
естественный, облюбованный зверьем проход привела бы только к тому, что в
заболоченном ручье "Крусайдер" увяз бы по башню. Экономя жалкие остатки горючего,
мы до ночи искали проход меж сопок и убили весь следующий день на расчистку
облюбованной лощинки. После этого каждый из нас мог с полным правом утверждать, что
вволю поработал в каменоломне и на лесосеке. Господи, и я еще считал, что на
Клондайке-Грыже было тяжелее, чем на Надежде! Там, куда посылает Корпорация, легко
не бывает. Там только одна, но пламенная мысль: когда же все это кончится?
Надежда — Лаз — Луна-Крайняя — лифт — "Гриффин" — снова лифт — Земля...
Окажусь на Земле — никогда в жизни не поеду в Африку. Что я там забыл? Львов и
гиеновых собак на воле я уже видел, а без мухи цеце отлично проживу. И вообще в
тропики я никогда не поеду. Буду жить в средней полосе, но сначала приду в себя
где-нибудь на Таймыре. Хорошо бы с Надей... Неужто Корпорация не оплатит спецрейс?
Оплатит, конечно.
Там сейчас хорошо, наверное. Зима идет к концу, солнце уже показывается часа на
два, на три и, не в силах взмыть высоко, ползет у самого горизонта, лениво тянет
над щеточкой редколесья, как объевшийся рыбой пеликан. Снег, щиплющий лицо
морозец, уроки управления оленьей упряжкой, гудящая в избе печь, баня с нырянием в
прорубь и умиротворяющая мысль: еще месяца три не будет никакого гнуса...
В котловине гнус был, да еще какой! Мелкие мошки облепляли лицо шевелящейся
коркой, лезли в глаза и уши, москиты жрали заживо, прячась только во время дождя.
Стада зебр и гну давным-давно покинули котловину, и чем без них питались крылатые
упыри, было непонятно. Возможно, специально поджидали нас.
Очень вовремя у нас кончился репеллент, ничего не скажешь...
Стерляжий приказал жечь дымные костры. Мудро. Когда бы Лаз ни открылся,
лучше поопасть в него слегка копченым, нежели обглоданным до скелета. Валера на
Луне-Крайней принюхается и сглотнет слюну, вспомнив шашлык.
Где он, этот Валера?!
Оба оставленных нами предмета – маячок и моя рация – оказались на месте, никто
на них не польстился.
Вокруг было много следов парно- и непарнокопытных, валялись кучки навоза.
Маячок исправно посылал сигналы (я тут же выключил его, экономя батарею), и рация
была в порядке, даром что побывала под несколькими тропическими ливнями. В закрытых
учреждениях умеют делать хорошую технику. Нисколько не сомневаюсь, что рация
уцелела бы и под копытами носорога, не то что какой-то зебры. Техника, не требующая
бережения и ухода. Техника для дураков.
Было время, когда я любил подобную технику, но это кончилось еще в детстве – и
моем, и Берша. Позже я стал относиться к ней с оттенком презрения, как к тупым
солдафонам, без задержки и без мысли исполняющим любые уставные команды. Тогда мне
нравилось общаться с чем-то, что слушалось только меня, брезгливо отвергая
посторонних. Вроде моего рабочего стенда для наладки не-скажу-чего в том НИИ,
откуда меня поперли из-за дурака-пожарника. Пусть это не настоящий эпизод моей
жизни, а сконструированный, но сконструирован он был верно, по делу. Пусть так не
было на самим деле – ерунда, так могло быть!
Теперь же я только радовался тому, что маячок и рация в полном порядке. Пусть
разваливается что-то одно, когда разваливается все разом – это перебор.
Теперь нам оставалось просто жить в котловине. Жить и ждать. Песков пришел в
умиление, вновь увидев дерево, испещренное его надписями, и тут же вырезал новую.
Больше всего меня настораживало то, что он не спускал глаз со своего вещмешка и
отказался пойти на сопку за дровишками для костра, сославшись на якобы подвернутую
ногу. Что он прятал в вещмешке? Что надеялся провезти контрабандой на Землю?
Вообще-то я уже догадывался — что.
Наставить на Пескова автомат и потребовать предъявить? Не выйдет: помешает
Стерляжий, да и Надя с Аскольдом не поймут. Чего доброго, еще решат, что я сошел с
ума, да меня же и подстрелят. Покопаться в мешке ночью? Тоже не выйдет: Песков
всегда кладет его себе под голову...
Он очень бережет свой вещмешок и, что особенно противно, делает это
неназойливо: если не знать об этом, то и вовек не догадаешься.
Быть может, еще раз попытаться открыть глаза Наде?
Бесполезно.
Аскольду?
Еще того хуже. Стерляжему? Обзовет молокососом и потребует, чтобы я не
приставал к его другу-приятелю.
Никто не верит. Никто не поверит в то, что Песков однажды уже попытался
угробить нас ради того, что у него в вещмешке, и может повторить попытку...
Мы опасны, потому что можем ненароком узнать его тайну. И мы ему уже не
нужны, мы никчемны, потому что, имея оружие и такое великолепное укрытие, как
танк, он способен просидеть здесь столько, сколько понадобится. Пока не откроется
Лаз. И плевать ему на всех на свете крокодилов, как современных, так и
плиоценовых...
На крокодилов-то ладно. Но я терпеть не могу, когда плюют в меня. И еще
меньше мне нравится, когда меня подстерегают, норовя убить. Есть у меня такой
недостаток.
Два дня миновали без происшествий. Стерляжий быстро приходил в себя, перестал
пользоваться костылем и всякую свободную минуту посвящал голосовым упражнениям,
пытаясь избавиться от заикания. То басил, как дьякон, то завывал, как гиеновая
собака. Кажется, дело мало-помалу шло на поправку.
Мы ждали. Мы ходили на охоту за пределы котловины, стараясь не слишком
удаляться — а ну как в это самое время откроется Лаз? Мы били на себе москитов и
часами отсиживались в едком дыму, кашляя и утирая слезы. Мы коптили впрок
крокодилье мясо. Мы спали в тесном нутре танка, содрогавшегося от храпа Стерляжего,
и на ночь я затыкал бы себе уши паклей, если бы не был так насторожен.
Мы в подметки не годились Робинзону. Тот работал — мы просто жили в надежде и
ожидании. В гробу мы видели задел на будущее заодно с самим будущим, если оно похоже
на настоящее. Всем, кроме меня и — уверен — Пескова, было скучно.
Надя тревожно приглядывалась ко мне и однажды прямо спросила, что со мной
творится. Я отшутился. Вы думаете, легко знать и молчать? Святу это ни за что не
удалось бы, я его знаю, зато на такие подвиги был способен Берш. Черт побери, я
радовался тому, что был когда-то Бершем, а не самим собой! Воистину, все, что ни
делается, делается к лучшему,
Только на третий день я придумал, как и что мне делать. Самый простой
выход: инвентаризация имущества. Очередная и, так сказать, плановая. Но идея
должна была исходить от босса. А главное, ее следовало подать вовремя.
Не утром и не днем. Вечером. Чтобы отложить на завтра. Чтобы у Пескова не
возникло жгучего соблазна перестрелять нас всех к едрене-фене, чуть только мы
доберемся до его вещмешка.
Всех нас он не перестреляет, попросту не справится — я не дам, — но одногодвоих
может положить запросто. Он начнет действовать первым, и, как бы я ни
следил за ним, у него будет фора в долю секунды.
И если он зацепит Надю...
Не стоит загонять крысу в угол — тварь может прыгнуть в лицо. Того, кто
опасен, нельзя припирать к стенке.
Лучше оставить ему целую ночь.
Глава 4
Дремлющий человек очень похож на спящего, хотя и способен отчасти к восприятию
действительности. У дремы только один, зато существенный недостаток: она может незаметно
перейти в сон.
В танке было тесно. Как в перенаселенной туристской палатке, когда всем
приходится спать на боку и переворачиваться на другой бок по команде. Это не сон,
а уж не знаю что. Удивительно, что в таких условиях людям все же удается выспаться.
Храпел Стерляжий, ровно дышала Надя, свистел носом Аскольд, шуршал дождь по
броне. Иногда вдали важно и подолгу рокотал гром, как будто чьи-то гигантские
челюсти дробили валуны, выплевывая щебень и гравий. Ярость первых гроз сошла на
нет, природа устала от катаклизмов. Дождь как дождь, по звуку — обыкновенный
летний дождь средней полосы. Если заткнуть нос и не чувствовать запахов бензина,
масла и металла, можно подумать, что капли стучат не по броне, а по шиферной
крыше.
Этакий дачный домик...
Шорох дождя убаюкивал. Я был даже рад зверскому храпу Стерляжего, мешавшему мне
провалиться в сон, как в волчью яму. Когда храпа оказывалось недостаточно, я больно
щипал себе левое запястье — и держался. Время ползло мучительно медленно, как та
черепаха, которую почему-то никак не догонит Ахиллес.
Ничего удивительного: со стрелой в пятке и я бы не догнал...
Прошло, наверное, полночи, прежде чем Песков зашевелился. Кажется, он сел.
Вскоре раздался шорох — он копался в своем вещмешке. На секунду вспыхнул и погас
фонарик. Аскольд недовольно замычал, но не проснулся. А хоть бы и проснулся — что
с того? Ну да, дело обыкновенное, житейское: один из спящих хочет выйти отлить, в
мешок он полез за фонариком, который пригодится главным образом снаружи, а здесь он
просто коротко подсветил, дабы ни на кого нечаянно не наступить, пробираясь к
верхнему круглому люку...
Что возьмет — шотган или пистолет?.. Пистолет. На большее не хватит рук. В
одной руке оружие, в другой то, что он нам не хочет показывать, и фонарик в
зубах. Нет, мои товарищи просто легкомысленные дети — разбрасывают оружие где
попало.
Коротко лязгнуло — Песков передернул затвор. И в этом не было ничего странного:
ну кто же слоняется безоружным среди хищников, да еще ночью?
Нет, стрелять в нас он сейчас не станет, хотя мы лежим перед ним как
безответные мишени... то есть он так думает. Я бы на его месте не стал. Зачем?
Сейчас у него одна задача: перепрятать свою драгоценность, а что до нас, то устроить
"несчастный случай" можно и позднее, а главное, подальше от Лаза. От нас и
костей не останется. Кому придет в голову подозревать Пескова? Так, мол, и так,
сожраны дорогие соратники доисторическими крокодилами во славу Корпорации...
Снова лязгнуло, но уже глуше и солиднее — Песков открыл люк. Повеяло сыростью
и свежестью. Сейчас он высунется до пояса, посветит фонариком в мокрую черноту и
полезет на воздух...
Когда он высунулся по пояс, я без всяких церемоний дернул его за ноги.
Песков был в столь невыгодном положении, что от меня не требовалось практически
никакой квалификации, ну разве что проследить, чтобы удар затылком о край люка не
оказался смертельным.
Кто-то дергался подо мной, вскрикнула Надя, завопил спросонок Аскольд, но
звук удара я уловил и понял, что получилось как надо. Обмякшее тело Пескова
сползло в танк.
— Т-твою мать!. Св-вят! Оп-пять ты?! Убью!!!
Ага, Стерляжий тоже проснулся... Еще бы ему не проснуться, когда под боком в
тесном пространстве стальной коробки ворочается несусветная куча мала и стремится
включить его в себя! Спокойнее, Вадим, спокойнее. Спокойнее, ребята. Пока вы
дрыхли, Свят все сделал за вас.
Они пока не были способны это оценить. Они попросту ничего не понимали и,
предполагая самое худшее, продолжали бестолково барахтаться. Кто-то кому-то влепил
затрещину. На кого-то неудачно наступили. Аскольд, коротко вякнув, воткнулся мне в
поясницу чем-то тупым — наверное, головой. Ша! Спокойно, я сказал! Замерли!
— Да слезьте с лица, вы! Включите кто-нибудь фонарик,..
Ощупав Пескова и убедившись, во-первых, что он еще не пришел в себя, а вовторых,
что в его руках не зажато решительно ничего, я выскользнул наружу и сразу
нащупал оброненные Песковым фонарик и пистолет — они не скатились с брони.
Остальное нашлось на раскисшем от дождя грунте возле правой гусеницы.
Интересным было это "остальное". Я ожидал увидеть что-то кольцеобразное вроде
Лаза — а оно оказалось совершенно круглым колобком размером с очень большое яблоко.
"Катится-катится Колобок..." К счастью, по грязи далеко не укатишься.
Он был теплым на ощупь, этот колобок, и неожиданно тяжелым. Чтобы счистить
грязь, я провел по нему ладонью — она осталась сухой и чистой. Не липла к нему
грязь, и я почему-то сразу понял, что так и должно быть. Почему я так решил — не
знаю. Почувствовал. Точно так же я почувствовал однажды, что энергоприемник в
лифтовой шахте "Грифа" собирается размножаться. Объяснить это нельзя, но
попробую: этот колобок был преисполнен достоинства, он был денди, а денди
инстинктивно ведет себя так, что грязь к нему не липнет. Он внушал к себе
уважение. Вам приходилось видеть в зоопарке животных, даже не самых крупных,
которых сразу и безоглядно уважаешь? А механизмы и электронные устройства с тем
же свойством?
А то, что является тем и другим одновременно — или, напротив, ни тем, ни
другим?
Нет? Тогда, простите, вы немного ущербны, и я от души пожалею вас...
попозже. Когда у меня будет больше времени.
И еще: мое первое впечатление о форме этого существа (у меня язык не
поворачивается назвать его предметом) было ошибочным. Шар-то шар, но с ямкой. С
небольшим углублением. Ну точно, яблоко... Только черенок оборван под корень.
Из люка показалась голова Нади — глаза расширены, губы трясутся от негодования.
Неподдельная боль в голосе — нет, крике:
—Что ты натворил, Свят! Зачем?! Скажи, ну зачем ты это сделал?..
Не поняла. Пока. Но все равно жаль.
—Оружие прибрать! — рявкнул я. — Хлев в машине! Держите Пескова на мушке!
- Что?
.— Вот что! — Я положил колобок на ладонь и осветил его фонариком. — Вот это
он прятал от нас. Эта штука для него ценнее, чем все мы, вместе взятые. Ради
нее он уже подставил нас однажды. Скажу более: он перебил бы всех нас, если бы я
дал ему возможность сделать это безнаказанно...
— Свят, ты в своем уме?
— Смотри.
Я легонько коснулся пальцем углубления в колобке. Честно говоря, это был
очень опрометчивый поступок. Находись я в более спокойном расположении духа, я
отошел бы подальше. Но спокойное достоинство, исходящее от колобка, подсказывало
если не моему разуму, то инстинктам: ничего разрушительного не произойдет. Планета
не расколется, небо не рухнет. Обойдется без ядерного взрыва, даже небольшого.
Кончик пальца слегка кольнуло. И сейчас же дождливая ночная тьма над моей
вытянутой рукой перестала существовать.
Я почему-то думал, что теплый колобок превратится в растущий бублик и в
нем... сам не знаю, что я ожидал в нем увидеть. Все что угодно. Но вышло иначе:
колобок остался колобком, только мягко засветился, а над ним возникли они, Врата.
Огромные. Те самые, сквозь которые запросто мог проехать и не такой танк, как
"Крусайдер". Круг света во тьме.
А во Вратах...
Да вы что, с ума сошли? — очень убедительно вопил Песков, щупая
забинтованную голову. Рук ему не связали, хотя я на этом настаивал, но оружие уже
не разбрасывали где попало. — Я что, похож на маньяка? Да, прятал! Да, не хотел
ни говорить, ни показывать! Да, врал вам иногда! Имел причину! Сам за полгода ни
разу не воспользовался этим шаром и вам не советую, потому что занесет к едренефене!
Лаза ждать надо, Лаза! По крайней мере нам точно известно, куда он выведет,
а с этим шариком — как пальцем в небо!..
Ну и что? — спросил Аскольд.
Как — что? Как это что?! Я боялся, пойми ты! Боялся, что кто-нибудь из вас,
из молодых, не выдержит... Соблазн же! А только сунься туда — пропадешь, и тогда
уж забудь о Земле навсегда. Знаешь, сколько там всего? Тьма миров! Одного там нет
— Лаза. Да я лучше еще пять лет среди австралопитеков проживу — отсюда хотя бы
есть надежда выбраться! А уж оттуда — шиш! Вадим, это молодые, какой с них спрос,
но ты-то, ты-то должен понять!..
Стерляжий угрюмо сопел.
Моросило. Медленно-медленно светлел восток. Блестела в первых скудных лучах
мокрая броня. А возле танка творился суд, скорый и правый.
По крайней мере Мне хотелось так думать.
—Шерлокхолмсы! Пинкертоны! — бушевал Песков, вызывающе топорща бороду-метлу.
— Кому я угрожал, ну кому? Кого убить хотел? Тебя? Или, может, тебя? Спасти я
вас, дураков, хотел, а не наоборот! Лишить глупого искушения! Там-то есть миры
получше этого...
Он искусно вывертывался. Скользкий, не ухватить... И я понимал, что посвоему
он был прав. Хотя бы отчасти.
Точнее, его оправдания выглядели сравнительно логичными. Не более.
Жаль, что и не менее.
—Я полгода им пользовался! Смотрел картинки, а войти не решался. И правильно
сделал! Да, я нашел его там, где начиналась танковая колея! Это правда!
Австралопитеки о нем знали и боялись до судорог...
Я смотрел на него и думал, что он, наверное, и сейчас лжет. Вот так просто
пошел по колее и нашел? Ой ли? А может, отобрал у австралопитечьего вождя и в
одной из тщетных попыток попасть в нужное место и время нечаянно сам открыл Врата
перед "Крусайдером"?
...Шел бой, и пустыня не шуршала струящимся с барханов песком, не подвывала
заунывным ветром-флейтой —она кричала, визжала и лязгала. Прокопченный солнечный
диск светился красным угольком в столбах жирного дыма. Грохотало. Орудия при
отдаче глубоко зарывались лапами, выплевывая на горячий песок горячие гильзы".
И, переваливаясь по волнам песка, увязая, буксуя, натужно ревя, ползли малым
ходом окрашенные желтыми разводами машины с угловатыми башнями, похожими на
небольшой гробик.
Они-то и горели жаркими коптящими факелами. Немцы жгли их один за другим,
поставив на прямую наводку зенитки. Что мокли противопоставить им задыхающиеся под
..раскаленной броней английские танкисты — свои скромные пушечки да бронебойные
снаряды, годные только против танков?
И открылись Врата. И один танк въехал в них то ли случайно, то ли ища
спасения. Пятеро англичан... или новозеландцев... или поляков... да не важно это!
Танковая атака захлебнулась кровью и горящим бензином — а они с раскаленного
противня Ливийской пустыни вдруг попали в расцветающую благоуханную саванну под
теплый ласковый дождик, такой же, как сейчас...
И Врата закрылись за ними. Они не любят подолгу оставаться открытыми, я это
уже проверял. Несколько минут от силы. Потом они спонтанно закроются, но можно
закрыть их и искусственно. Это совсем просто. Достаточно лишь вновь прикоснуться к
вдавлине колобка.
Нет, я не докажу, что виноват Песков, а не австралопитеки. Просто-напросто
мне кажется, что он-то и погубил англичан, не дав им завладеть бесценным
колобком, зато завладев — с нашей помощью, между прочим! — настоящим, хоть и
плохоньким танком...
Богатство всегда относительно. На Клондайке-Грыже, где золото и платина
валялись под ногами, богат был тот, кому доставалась лучшая лежанка, у кого во
встроенном в скафандр резервуаре оставался лишний глоток воды, чей баллон с
кислородом был заряжен полнее.
Богатство для всех — не богатство. Оно только для одного. Сколько людей
ломалось на этом, сколько еще сломается! Говорите, Ваня Песков был отличным парнем?
Верю. Принимаю без возражений. Был.
— А гроза? — спросил я.
— Что гроза? — встрепенулся первый русский на Луне. — Какая гроза?
— На утесе, — объяснил я. — Кто удрал, не предупредив нас?
— Не удрал, а побежал спасать этот шар! И ты побежал бы! Ты хоть
представляешь себе, какая это ценность? Ты представляешь, какие возможности
открываются перед Корпорацией?..
Ага. Корпорацию вспомнил. Что же еще вспоминать, если он не надеется, что мы
верим в его честь и совесть.
— Вынул шар из ниши, — продолжал я прокурорским тоном. — Не поднялся затем
наверх, не погнал нас взашей с утеса. Спустился сам и дал деру. Я видел. Зачем
самому пачкать руки, когда можно подставить? Разве дело в способе убийства? Расчет
был неглуп, но вот незадача: мы остались целы...
— Ты видел, как я спускался? Чего не знаешь, о том не ври! Не спустился
я, а съехал! На брюхе. Скользко было. Потом... потом да, побежал. — Песков
болезненно оскалился, замычал и замотал головой. — Испугался я, ребята...
Здорово испугался. Сам не понимаю, как это со мной случилось. Первый случай в
жизни. Простите... Вот так живешь себе и не тужишь, и в переделках бывал, и
вроде на хорошем счету, а жизнь возьмет тебя за шкирку, как котенка, да и
подловит. Что, скажет, думаешь, смелый? Трус ты... Верите ли, как молния в утес
ударила — у меня сердце остановилось. Ну, думаю, все... Ноги ватные, волосы
шевелятся, в глазах туман, а сердце не стучит! Совсем! Я по груди как начал
колотить — и кулаком, и этим самым шаром... пошло понемногу... — Он еще помотал
забинтованной головой и выдавил: — Стыдно мне, ребята, сил нет...
Мы помолчали. Только Аскольд глубокомысленно и несколько сконфуженно
произнес "н-да", но так и не высказал ничего более дельного. Стерляжий сидел на
броне танка сыч сычом и ни на кого не смотрел. Надя громко вздохнула. Всем,
кроме меня, было неловко.
А что я? Песков вывернулся, пусть ценой добровольного унижения. Я не
сомневался: он и не такое стерпит. Стерляжий по свойственному сильным людям
великодушию простит минутную слабость старого друга, тем более что последствия
оказались не фатальными. У меня же по-прежнему нет настоящих доказательств.
Ну не верю я Пескову, ни на грош не верю!
А что это меняет? Да ровным счетом ничего! Кто я для Стерляжего? Юнец со
сквозняком в башке, неудобный подчиненный, шалопай, балаболка и вдобавок бывший
Вибрион, едва не отправивший его на тот свет! Мне еще доказывать и доказывать, что
я не верблюд. Меня терпят как инструмент вроде отвертки. И кто для него друг
душевный Ваня Песков? То-то. Нет, мое неверие пока не в силах ничего изменить.
Кроме одного обстоятельства: я делаю шаг вперед из короткой шеренги
потенциальных жертв и получаю статус жертвы номер один. Теперь уже не
предположительно, а наверняка. Когда Пескову в следующий раз выпадет хорошая
карта, со мною он расправится первым.
Ну хоть не с Надей...
Думай, Свят, думай! Попытайся что-нибудь предпринять прямо сейчас, потому что
Стерляжий вот-вот прикажет поставить точку на досадном инциденте и предать его
забвению. Думай!
Хоть бы одна мысль в голове...
—Значит, так, — веско сказал Стерляжий, откашлявшись. — Все в-выяснили. Ннаплевать
и забыть. Всем п-по-нятно?
Ну вот, дождался.
—Свят, т-тебя это особенно к-касается...Пришлось кивнуть в ответ — слышал,
мол. Принял к сведению.
К сведению — это сколько угодно. Лишь бы не к исполнению.
Все напряжение сразу прошло — не у меня, конечно, но кому я интересен? Улыбки,
вздохи облегчения, похлопывания по плечу: со всяким, мол, бывает, не бери в
голову, Ваня!
Почему, ну почему Надя не видит его насквозь?
Потеряла свой дар? Чересчур устала? Или Песков вжился в роль и сам готов
есть ту лапшу, что навешал на уши?
А может быть, он тоже уникум, как мы, только в своем роде?
—Свят, п-покажи еще раз эту штуку.
Теплый колобок лежал на ладони уютно и, я бы сказал, с комфортом. По-моему,
ему там нравилось. Капельки дождя скатывались по нему, не оставляя следов.
— Значит, п-приложить п-палец вон т-туда?
— Хочешь попробовать?
Стерляжий поколебался и отрицательно мотнул головой.
—Д-давай ты.
Пожав плечами, я отошел шагов на десять — как раз всем будет хорошо видно.
Партер, первый ряд.
—Оружие приготовьте, мало ли что там. А один пусть следит за местностью.
Замечание не было лишним: наши совсем расслаби
...Закладка в соц.сетях
