Жанр: Боевик
Завтра в россии
...ранством, как наш
Лаз, но и со временем. Как иначе понять наличие австралопитеков и сухопутных
крокодилов?
Песков насчитал шесть бесспорных "точек пространственно-временной
локализации". Во-первых, восточная Африка, около двух миллионов лет назад.
Австралопитеки и большинство копытных явно прибыли оттуда. Во-вторых, та же Африка,
но более современная: гиеновые собаки, грифы, львы и никаких саблезубых котов. Втретьих,
плиоценовая Южная Америка — сухопутные крокодилы и однажды виденные
Песковым издали гигантские броненосцы. К счастью, птички фороракосы сюда не
проникли. В-четвертых, неизвестная планета, населенная червивыми смерчами. Уж
очень они отличаются от прочей живности. В-пятых, снова Африка, только уже
северная, пустынная, практически лишенная иной фауны, кроме воюющих армий, год
локализации — приблизительно тысяча девятьсот сорок второй. В-шестых, мы сами,
обратный адрес: Луна-Крайняя, кратер Дженнер.
Аскольд заметил, что ему, россиянину, это даже обидно: ни одной точки не
локализовалось в Евразии. Надя тут же вспомнила о воронах, обыкновенных
серых воронах, но никто из нас, включая самого Аскольда, не мог сказать,
водятся ли наши вороны в Африке и Южной Америке. Насчет кратера Дженнер могу
сказать с полной определенностью: не водятся. Ни серые, ни черные, ни в
полосочку.
Еще две точки были под вопросом: некая разлагающаяся туша, обнаруженная
Песковым во время странствий по саваннел не похожая ни на что земное (достаточно
сказать, что у почившей в бозе твари не удалось найти ничего похожего на голову,
и никто, даже австралопитеки, не жрал тушу), и редко встречающаяся, зато жутко
проворная водяная зверушка, использующая хитиновые плавники как подводные
крылья. Да еще кое-какая растительность явно неземного происхождения. То ли две
точки локализации, то ли три, то ли одна. Среднее арифметическое — две.
Сколько на самом деле — никому не известно. Во-первых, мы обследовали лишь
крохотный кусочек планеты, а во-вторых, сколько их вымерло в первом поколении,
инопланетных видов, столкнувшись здесь с более конкурентоспособными?
Возможно, связь Надежды с иными мирами ограничивалась одной только Землей
разных эпох, если предположить, что все неземное здесь — местное. Собственная
жизнь Надежды, не очень успешно конкурирующая с земными гостями, но кое-где
прочно держащая оборону. Тот же белый вихрь, прозябающий в тростниках, но
возмутительно живой.
Легко было видеть, что Надежда предпочитает иметь дело с нашими родными
пенатами. Или по крайней мере земная жизнь оказалась более живучей.
Хоть это грело душу.
Легко было видеть также, что я зря ломаю голову. Как всегда, чересчур мало
данных. Из них можно налепить массу гипотез, но цена им — кусок кала, что местные
гоминиды швыряют в хищников. Даже меньше, поскольку кал — все-таки удобрение и не
окажется лишним в биоценозе.
А вот танк — это конкретно. Это шанс. Нет, мы не станем искать гипотетические
Врата, выводящие в плиоцен или еще куда, не наше это дело. Мы свою программу
выполнили и перевыполнили, а что загадок стало только больше, так это почти
всегда бывает. Нам пора домой, и котловина в кольце сопок — самый реальный туда
путь. Ждать, когда Валера откроет Лаз. Сколько надо, столько и ждать. Без танка
нас там когда-нибудь сожрут, согласен. А в танке? Хотя бы спать ночью в танке мы
сможем?
Еще как сможем. И пусть крокодилы сколько угодно ломают зубы о броню.
Пересидим. Дождемся. Это станет вообще единственным выходом, когда в наших рациях
сдохнут батареи. Представляю, как Валера отвалит челюсть, увидев на чужой планете
вполне земной танк...
Ну, это его проблемы, а вообще-то мысль разумная. Наверное, Стерляжий не
станет возражать, а танк мы как-нибудь вытащим...
Сквозь прорехи в крытой пальмовыми листьями крыше вовсю просвечивало солнце.
Становилось жарковато. Стерляжий сбился с дыхания, оглушительно хрюкнул, перевернулся
на другой бок и опять мерно захрапел. У меня сна не было ни в одном глазу.
Лежу. Выходить наружу — лень, да в шалаше пока и прохладнее. А главное,
чувствую в себе растущее раздражение, да такое, что лучше дрыхнущих не будить —
обидятся да на мне же потом и отыграются. Расслабились. Слепцы.
Ну не нравится мне Песков! Еще не знаю чем, но голову даю: не все с ним
ладно. На вид человек как человек, только слегка одичавший, бомжеватый, мы сами
скоро не лучше будем. Обезьяночеловечий предводитель и погоняла, божок и гегемон,
первый в деревне, как мечтал Юлий Цезарь. Ну и что? Один мечтал, а другой сделал,
только и всего. На его месте я бы тоже австралопитеков муштровал — одному скучно.
Нормальный вроде мужик. Похлипче Стерляжего, но тоже кряжист. Морда кирпичом,
бородища веником — очень даже русское, отечественное лицо. Не зол. Не вздорен. Не
жмот. Не психованный, хотя, казалось бы, за полтора года у него запросто могла бы
поехать крыша — а вот не поехала. И все-таки есть в нем что-то неправильное...
Дистанция.
Он с самого начала держал дистанцию между собой и нами — едва заметную, но
все-таки это была дистанция. С трещину размером, с клопиную щель. Убежден: он
старался ее скрыть. Я, мол, и вы — одна компания на необитаемом острове. В какойто
мере это у него получалось, даже Надя оказалась обманутой.
Зачем это ему? И впрямь свойство характера?
Не верю.
В компании если не друзей, то, уж во всяком случае, людей, от которых не
ждешь подвоха, можно позволить себе расслабиться. Хотя бы иногда. В самой жуткой
обстановке выпадают такие минуты. А он...
Я бы так сказал фигурально: боится поворачиваться к нам спиной. Лицо
спокойное, а глаза в работе. Ну и мозги, понятно, тоже. Что-то он там про себя
просчитывает, чего-то нам недоговаривает...
Чего?
Раз или два мне казалось — все-таки я не был уверен, — что ночью Пескова нет с
нами в шалаше. Почему? Плохо держит мочевой пузырь? Или он уходит тайком с совсем
другой целью?
С какой?
Если дело только в интрижке с австралопитечихой — да пошел он на фиг! С кем не
бывает. А если нет?
И почему-то я уже заранее знал: австралопитечиха тут ни при чем.
Мания, да? Возможно. Жаль, настоящего дела нет. Сон разума рождает чудовищ —
это мы слыхали. Ладно, пусть мания. Что ж, хватайте меня, вяжите лианами, не то
стану кусаться, а то и вовсе спрыгну с утеса... ловите меня скорее... А-а-а-а!..
Не дождетесь. Сам вылечусь.
Или докажу, что никакая это не мания.
День прошел как обычно: стадо гоминид занималось своими делами, мы —
своими. До полуденной жары мы с Песковым набили острогами рыбы, крупную забрали
себе, а мелочь отдали австралопитекам. Все равно не было соли, чтобы засолить пищу
впрок. Я ожидал драки, но, к моему удивлению, приматы поделили рыбу сравнительно
мирно. Это были продвинутые приматы, и мне стало даже жаль, что в земной
реальности их в конце концов сожрали (предварительно разделив по справедливости)
еще более продвинутые.
В глаза Пескову я не заглядывал принципиально.
Надя шила бурдюк. Стерляжий с Аскольдом смотались, за сухими дровами и сырыми
ветками — рыбу предполагалось закоптить. Делать это решили не в тени утеса, а на
вершине, на самом пекле — рядом с шалашом, подальше от братьев-приматов. Пекло
пеклом, зато наверху было меньше мух. Вдобавок Песков рассудил, что поднимающийся
к небесам столб дыма должен внушить стаду еще большую покорность обитающим на
местном Олимпе божествам.
— Лучше бы ты научился гнать бражку, — сказал я ему. —
Они бы в тебе души не чаяли. А то что это за бог — ходи и оглядывайся, чтобы не
треснули чем-нибудь по затылку...
— Подумаем.
—Так вот для чего я бурдюк шью? — возмутилась Надя.
Веселой свары не последовало: было слишком жарко.
Дымный столб поднимался отвесно в белое раскаленное небо. На горизонте
кривлялись миражи. Утренняя небесная синь давно сгинула; в воздухе висело мутное
марево, какое бывает перед сильной грозой. Потные, прокопченные, вялые, мы через
силу жевали копченого сома. Из всех желаний осталось одно: принять холодный душ или
с воплем кинуться в ледяную речку. Можно и в прорубь.
И прямо в проруби принять кружку холодного пива.
Не было здесь ледяной речки, и проруби не было. Пива как-то тоже не
наблюдалось, даже теплого. Надежда на облегчение связывалась с запаздывающим
сезоном дождей. Песков обещал, что вот-вот.
На закате начало погромыхивать. С юга приволоклась туча, повисла над
скалистой грядой, но дальше не пошла и дождем не разродилась. Уронила несколько
молний — и все. Духота стояла нестерпимая.
Я улегся первым. Кретин Аскольд завел со мной склоку за место — ему, видите
ли, обрыдло спать у задней стенки да через всех перешагивать. Я отругивался, пока
не надоело, а потом демонстративно зевнул и закрыл глаза. Разумеется, Аскольд,
пробираясь в свой закоулок, нарочно споткнулся о меня, причем постарался попасть
рантом ботинка мне по коленной чашечке. В ответ на боль я лишь невнятно промычал —
пусть альбинос думает, что промазал. Черт с ним, не время для разборок.
Мало-помалу улеглись все. Ворочались, вздыхали. Не спалось. Я так старательно
изображал сонного, что едва не уснул на самом деле. По моей оценке, прошло часа
полтора, прежде чем — чуть было не сказал "все затихли", — нет, прежде чем Стерляжий
вывел носом первую руладу. Я ждал.
Песков не ворочался, но и не спал, я это чувствовал. Один раз он тихонько
позвал: "Свят!" — и я ответил сонным мычанием. Примерно через полчаса он позвал
снова. Я отмолчался.
И ничего не произошло — в шалаше. Зато что-то происходило в природе, в небе
над крышей из пальмовых листьев. Вернее всего, наползала другая туча, уже настоящая.
Серьезная. Потрясение основ мироздания, после которого нам придется
строить новый шалаш, потому что старый способен выдержать дождь, но не потоп с
неба. Духота навалилась уже совершенно невообразимая. Все тяжело дышали. Надя
постанывала во сне. Стерляжий свирепо храпел.
Это была не ночь — противная липкая тянучка. На юге опять начало громыхать.
Вероятно, горные австралопитеки, обитающие на скалистой гряде, разжились где-то
артиллерией и учинили междоусобицу. Песков лежал смирно.
Через час он поднялся и тихо покинул шалаш. Громовые раскаты уже грохотали
совсем близко. Отбомбившись по скалистой гряде, туча шла к нам.
Глава 2
Как я клял беднягу Берша, держась за осклизлый камень, чтобы не засквозить
вниз, — он бы у меня в гробу пропеллером вертелся! То есть не камень, а Берш. Вот
только нет у него гроба, и тела тоже нет, а то бы... Не мог, понимаешь, обучиться
прилично вести наружку в полевых условиях! Не готовили его к этому, видите ли! А
сам что же?.. Если не учат, так и учиться не надо, да?
Палками надо лень вышибать, палками! Батогами. Шпицрутенами. Прутняками
большими и малыми. Разумное их количество пойдет только на пользу.
Пескова нигде не было видно. Вообще ничего не было видно в трех шагах —
ливень ломил стеной. Я проследил Пескова до середины спуска с утеса, заметил при
вспышке молнии, что первый русский на Луне стал забирать куда-то вправо, где
нормальный человек ходить не станет, — и потерял его из виду, потому что как раз в
эту минуту на утес обрушился ливень. Сразу. Без предупреждения. Без пробных
редких капель. Даже без порыва ветра.
Меня едва не сбило с ног. Занятый собой, я упустил объект.
Что он там забыл, справа? Был там уступ, узкая полочка, в принципе
достаточная для того, чтобы удержаться на ней и даже идти мелкими шажками — вот
только куда?
Идти за ним? Ну и что я скажу ему, если мы столкнемся на узкой полочке нос к
носу? Что вышел до ветру?
Вряд ли он станет меня слушать — спихнет вниз, и пишите письма. Рай, до
востребования. Правда, я моложе, цепче и, наверное, сильнее Пескова, но я-то не
могу напасть первым! Наши не так поймут.
Я ждал и пытался представить себе, что творится сейчас на вершине. Крышу
шалаша скорее всего проломило, мои проснувшиеся товарищи, похожие на жертв
кораблекрушения, лихорадочно спасают имущество... И уже обнаружено отсутствие двух
человек.
Грохотало, как при свирепой артподготовке на участке прорыва. Молнии били по
две и по три сразу. У дальней излучины реки что-то вспыхнуло и сразу погасло —
наверное, дерево. Разлапистые огненные ветви вспарывали небо, и в промежутках между
орудийными раскатами там трещало так, будто рвалась парусина. Синоп. Гангут.
Трафальгар, чтоб его... Потом орудийные залпы слились в непрерывный грохот, и
треска не стало слышно.
Просто-напросто конец света, неизбежный, неумолимый и оттого совсем не
страшный. Разве можно бояться неизбежного, когда оно уже пришло?
Устав ждать, я ступил на полочку. Будь что будет. По скале мчался сплошной
поток воды, плоский, словно раскатанный на блюминге, стеклянно блестящий во
вспышках молний. Авось не смоет...
Меня смыло бы, если бы я вовремя не нащупал выступ и не прилепился к нему,
как мидия. Отдышавшись — если непрерывное глотание воды можно было назвать дыханием,
— я потихоньку двинулся дальше.
Сразу за выступом зияла узкая расщелина — только-только поместиться одному
человеку. Там уже вовсю плескалась вода и переливалась через край. Пескова в ней
не. было.
Утоп, что ли? За расщелину хода не было — полочка кончилась. Улетел? Он не
очень похож на летательный аппарат. Упал вниз? Возможно.
Я пошарил рукой и нащупал мокрый ремень, судя по всему, связанный из полосок
сыромятной кожи. Подергал. Один конец ремня был прочно закреплен за подводный
выступ в затопленной расщелине, другой свободно свисал вниз. Вот, значит, как!
Песков слинял. Он что-то хранил в этой малоприметной расщелине, что-то такое, чего
нельзя было показывать нам, — и теперь решил перепрятать. У этого гада,
оказывается, был припасен еще и специальный ремень. Размотать и спуститься вниз —
минутное дело... Стоп! А зачем ему спускаться? Почему не пройти по полочке назад?
Близкая молния сверкнула очень вовремя. Мне показалось, что сквозь завесу
дождя я вижу внизу застывший на бегу силуэт. Песков — если это был он — бежал.
Бежал прочь от утеса!
Каюсь, я едва не последовал за ним его же путем, чуть только сообразил что к
чему. Очень уж мне этого захотелось. И когда я ступил на скользкую полочку,
намереваясь двинуться обратно, на душе у меня скребли уже не кошки — саблезубые тигры
точили о мою душу свои клыки.
Мне совсем не хотелось умирать, неумное это занятие.
Кричать наверх нашим, чтобы скорее уносили ноги? Бесполезно, не услышат.
Оставалась скудная надежда: быть может, они сами успеют догадаться, что торчать на
вершине утеса в такую грозу — все равно что оседлать громоотвод? Может, успеют
прежде, чем по ним шарахнет?..
Разбуженные потопом? Ошалевшие? Ой, вряд ли они догадаются...
Тропический ливень вроде стал потише, превращаясь в обыкновенный проливной
дождь, какие у нас в средней полосе России случаются раз в сезон. Правда, с утеса
по-прежнему неслись вниз потоки воды. Вы любите купаться в водопаде? Я — да, но не
тогда, когда есть риск сорваться, и не в тот момент, когда вот-вот шарахнет
молнией.
"Вот он прошел половину пути, надо еще половину пройти", — назойливо вертелось в
голове заученное в детстве. Кем? Бершем? Горелкиным? Не помню. Не желаю вспоминать.
Главное — пройти вторую половину. И вверх, вверх!
Барахло не спасать, наплюнуть на барахло. Хватать наших в охапку, наградить
упрямых хуком по роже — и вниз, вниз!..
И я почти дошел до конца полочки, когда весь мир превратился в одну, зато
гигантскую вспышку.
Я не испугался — просто не успел. В какой-то момент я осознал, что скольжу
вниз по мокрой скале, растопыренный, как лягушка, и волосы дыбом, а справа и
слева, обгоняя меня, скатываются к подножию утеса шипящие огненные змеи. Удивиться
— это да, это я успел. Еще успел уловить резкий запах озона. И только начал думать
о том, что не худо бы попытаться ухватиться за что-нибудь и остановить падение,
как оно остановилось само собой.
Очень жестко остановилось.
На этот раз сознания я не терял, хотя приложило меня не на шутку. Сначала
электричеством, затем о грунт, к счастью, уже здорово раскисший от дождя. По
правде говоря, я шлепнулся в такую лужу, что и утонуть в ней было бы не стыдно.
Какое-то время я сидел в луже, дивясь тому, что не разбился насмерть. По обе
стороны от меня мокли под дождем спины неслабых валунов. На один короткий миг мне
стало жутко при мысли, что со мною приключилось бы, засквози я по скале чуть левее
или правее, — потом взгоготнул неуверенным смешком. До буйной истерики с
кувырканием в луже и идиотским хохотом мне оставалось всего ничего. Я жив! Жив!!!
Я-то жив...
Что-то большое пробежало в мокрой тьме, совсем недалеко. Что-то очень
большое. Мастодонт, наверное, или какой иной слонопотам... Плевать! Душа в пятки
не ушла, ну и ладно. Наверх я не бежал — полз. Осторожно карабкался, очень боясь
оскользнуться и повторить свой смертельный номер. Чудеса не любят случаться два
раза подряд — во второе благополучное приземление я не верил. Внутри меня кто-то
просто орал: "Вверх! Вверх! Скорее! Шевелись, паскуда!" Ему отвечал другой голос:
"Не спеши! Много ли пользы от трупа?" — и в ответ первый крыл второго непристойной
бранью. Ливень совсем кончился, остался лишь заурядный дождь. Гроза уходила на
север. Только бы в наш утес не вздумала угодить еще одна молния... Перебор
выйдет.
-Свят!..
Надя была жива. От шалаша не осталось ничего: что не уничтожила молния, то
смыл ливень. На остатках подстилки лежали два тела.
Не обугленных. Вероятно, заряд скатился по каркасу шалаша, по веткам, по
мокрым пальмовым листьям... Значит, наши попали только под шаговое напряжение —
при таком вольтаже это серьезно, но все-таки легче...
—Свят, помогай!
Что делать? А, искусственное дыхание изо рта. в рот и непрямой массаж сердца!
Как же, помню, учили. Была даже лабораторная работа на манекене — резиновое хайло с
раззявленной варежкой... Строго говоря, на оживление одного тела желательны два
человека, а тут Надя одна на двоих...
У нее не было никаких шансов спасти обоих, и все-таки она пыталась это
сделать.
Я оседлал одно из тел — им оказался Стерляжий — и принялся работать. Мешала
борода, и все время западал язык. Через минуту я вымотался, как галерный раб, но
ощутил под ладонью толчки сердца. Еще немного — и Стерляжий захрипел и задышал.
Ну то-то. Что такое легкие и сердце, как не два насоса, один воздушный,
другой жидкостный? Кто смеет утверждать, что я не в состоянии справиться с
запуском каких-то насосов? Тьфу!
Надя склонилась над Аскольдом — такое впечатление, что целовала его взасос. Моя
помощь не понадобилась. Когда альбинос зашевелился, я немедленно приревновал.
—Получилось, Свят! Получилось!
Она заплакала и принялась целовать меня. Вот против такой терапии я ничего
не имел против!
— А где Песков?
— Жив, — сказал я, не собираясь раскрывать всей правды. — Его на утесе не
было. Медвежья болезнь одолела, наверное. А может, побежал проверить, как
устроились его гамадрилы. Сейчас придет.
Надя перевела дух.
— Хорошо то, что хорошо кончается.
Я так не думал. По-моему, все только начиналось.
Само собой разумеется, от грозы не пострадал ни один австралопитек — они-то
прекрасно знали, чем чреваты ночевки на скальных лбах, когда тучи швыряются
молниями, и переждали катаклизм на земле. Никто из них не был съеден — ночные
хищники тоже трусили. Зато нам досталось по полной программе. У Аскольда целый день
тряслись руки, а у Стерляжего плохо действовала правая половина тела. Остались
живы — и то удача.
Имуществу повезло меньше. Одну рацию, смытую потоком воды, безнадежно
покалечило при падении с утеса, испортился прибор ночного видения, барахлил
пеленгатор. Оружие и боеприпасы уцелели (хотя кое-что нам пришлось подбирать у
подножия утеса), но от медикаментов и всяких полезных мелочей осталось меньше
половины того, что мы имели перед грозой. И меньше трети первоначального запаса.
Песков вернулся как ни в чем не бывало, охал, ахал и ругал подлюку-судьбу.
По его словам, он действительно спустился вниз, пардон, по большой нужде, а как
увидел, что в шалаш попала молния, моментально кинулся назад, но не сразу сумел
одолеть скользкий подъем. Выходило, в общем, правдоподобно.
Я и не сомневался, что у него выйдет правдоподобно. Мне было любопытно
другое: заметил он меня во вспышках молний, когда я шел по полочке назад,
прижимаясь к скале и ловя разинутой варежкой падающую воду, и чуть позже, когда я
засквозил вниз и когда ожил и начал карабкаться наверх? Вполне мог заметить.
А мог и не заметить. Запросто мог. Во всяком случае, он не бросал на меня
исподтишка никаких подозрительных взглядов. Все-таки ливень стоял стеной, да и
молнии не столько освещали, сколько слепили. В таких условиях не больно-то много
разглядишь, да и смотрел он, наверное, на вершину утеса, а никак не на
середину...
Что же он все-таки прятал там, в расщелине?
И куда перепрятал?
После грозы пошел обыкновенный дождь, и под этим дождем, заунывным и
нескончаемым, мы проторчали на вершине до утра, страдая от холода не меньше, чем
еще вчера мучились от жары, а на рассвете спустились вниз. Стерляжего и Аскольда
пришлось страховать на спуске, да и мы, здоровые, постоянно скользили. До
следующего сухого сезона утес нам точно не понадобится, пусть грифы на нем живут.
Стоп. Мы что, собираемся застрять тут до следующего сухого сезона?!
Полупересохшая речка вздулась и вышла из берегов. То, что она не сумела
затопить, походило скорее на болото, чем на саванну. В грязи с увлечением
промышляли австралопитеки, поодиночке и группами, — надо полагать, добывали
червей и улиток. Столбиками, как суслики, стояли дозорные — высматривали
опасность.
— Пошли, Свят, — сказала Надя, когда мы вернулись, обойдя утес по кругу и
подобрав смытое имущество, какое удалось найти.
— Куда?
— Веток нарубим. Надо построить новый шалаш. Я покачал головой:
— Надо идти к танку.
— Опять ты за свое?
— Опять, — сказал я. — У нас функционирует одна рация, да и та скоро
сдохнет. Кроме того, мы не знаем, цела ли моя рация у Лаза. Надо переселяться в
котловину, не то, пожалуй, застрянем здесь навсегда. Приживемся. Личинок жевать
научимся, водой из лужи запивать. С австралопитеками смешаемся, питекантропов
народим. Внесем посильный вклад в эволюцию антропоидов.
Надя фыркнула.
— С-с-в-вят п-прав, — с усилием промычал Стерляжий, мучительно кривя
нерабочую половину рта. — С-сегодня и в-выйдем. Да, В-ваня?
Песков молчал. — Завтра, — сказал я.
— С-сегодня. П-п-постараюсь н-не быть в т-тягость. К-костыль бы мне...
— Сказано — завтра, — отрезал я, вешая на плечо "абакан". — Отдыхай,
восстанавливайся. Речь тренируй. А завтра постарайся в самом деле не быть в
тягость. Счастливо оставаться, я на охоту. Стройте навес на ночь, лечите болячки.
Пока.
"По какому праву..." — начал было возмущенный моим самоуправством Аскольд,
но я уже широко шагал, разбрызгивая грязь и нимало его не слушая. Мне хотелось
только одного: в темпе смыться, пока не разгорелась свара. Вряд ли кто-то решится
попробовать остановить меня, угрожая оружием. Проще смириться и переждать день. А
мне хватит и нескольких часов.
Дождь все не переставал. Вода проникала за шиворот, ей было там уютно и
тепло за мой счет. Капало с отросшей бороды. Саванна еще не начала расцветать,
она пока просто впитывала влагу, жадно пила ее и все никак не могла напиться. На
расстоянии в пятьсот шагов наш утес перестал казаться утесом — пятно и пятно.
Серость в сырости. Меньшими пятнами вырисовывались гранитные лбы. В бинокль было
видно лучше; я различил наш временный бивак и довольно ясные человеческие
силуэты. Я даже мог отличить их от фигур австралопитеков.
Отлично. Большего мне и не надо. Наблюдательный пункт я устрою здесь — вон,
кстати, подходящий термитник. Хозяева, к счастью, внизу по случаю дождя. Сольюсь
с ним в одно целое, и меня не увидит никто, зато я увижу все.
Для начала я перевалил через пологий холм, прошлепал по раскисшей почве еще
с километр и дал там несколько скупых очередей. Я надеялся, что в лагере было
слышно, а еще больше надеялся, что было еле слышно. Песков должен был понять, что
я ушел далеко. Последней очередью я сбил зайца, опрометчиво выскочившего из
укрытия в кустах неизвестной мне породы. Другой дичи не было — стада копытных
вернутся сюда не раньше, чем зазеленеет первая трава. Черт с ними. Заяц — тоже
оправдание охоты.
Неся мотающуюся тушку за уши, я поспешал обратно едва ли не бегом и
пригибался, как под пулеметным обстрелом. Бухнувшись животом на термитник, я навел
оптику и стал ждать.
Все-таки: заметил меня Песков ночью на утесе или нет?
Если да, то более чем вероятно, что я должен опасаться за свою жизнь. Мы все
должны опасаться, но я — в первую голову.
Сейчас, пользуясь моим отсутствием, он должен снова перепрятать то, что
переп
...Закладка в соц.сетях
