Жанр: Боевик
Солдаты удачи 01: Их было семеро
...ырех сонетах хоть один,
где автор обращался бы к предмету своей любви именно как к женщине? Нет!
— Почему, есть,— возразил Артист.—
Я не могу забыться сном, пока ты— от
меня вдали— к другим близка
. Не помню, какой это сонет.
— Шестьдесят первый.
— Есть и еще,— продолжал Артист.—
Что без тебя просторный этот свет? Ты
в
нем одна. Другого счастья нет
.
— Сто девятый. Есть еще восемьдесят восьмом, сто двадцать седьмом и в
нескольких других. Так вот, все это— лукавство переводчиков. Я
консультировался
с крупнейшими шекспироведами, нашими и лондонскими, изучал подстрочники. И в
оригинале, буквально в каждом из сонетов, либо обезличенное
мой друг
, либо
мужское
ты
.
— Куда это он гнет?— напряженно морщась, спросил Валера.
— Сейчас, возможно, узнаем,— ответил я. Хоть уже и догадался куда.
Артист, похоже, тоже догадался.
— Значит, по-вашему, Шекспир был…
— Вот именно!— торжествующе воскликнул режиссер.— Это была его огромная
личная драма в условиях пуританского общества. И ее-то он и вложил в душу
своего
самого любимого героя— принца Гамлета! Теперь вы поняли, как нужно играть эту
роль?
Артист тоскливо огляделся по сторонам— на закулисную машинерию, на
штанкеты, свисающие сверху, на деревянный, подморенный серым портал.
—
Любите ли вы театр так, как люблю его я?..
— проговорил он и обернулся
к
режиссеру.— Теперь понял.
— Превосходно! Недаром я верил в вас! Наш спектакль обойдет лучшие сцены
всего мира!
— Ваш,— хмуро поправил Артист.— А на роль такого Гамлета вам лучше
пригласить настоящего гомика.
Он двинулся к краю сцены, к лесенке, ведущей в зрительный зал. Режиссер
попытался остановить его:
— Сеня! Что с вами?
— Убери руки, пидор!— приказал Артист и пошел к выходу.
— Злотников, остановитесь!.. Злотников, я обращаюсь к вам!
Артист и ухом не повел.
— Злотников! Верните реквизит!— завизжал режиссер, не придумав, видно,
ничего более подходящего.
Артист взглянул на кинжал, про который, судя по всему, забыл, и снизу,
почти неуловимым движением метнул его в сторону сцены. Клинок-то, оказывается,
был не бутафорским. Он вошел в портал в метре от головы режиссера. И, судя по
звуку, хорошо вошел, не на излете, сантиметров на пять, не меньше.
Метров с двадцати. Неплохо. Я поаплодировал. Меня горячо поддержали
Боцман
и Док, а Валера— почему-то особенно рьяно.
Артист остановился, недоумевая, откуда несутся эти дружные, но не
переходящие в овацию из-за нашей малочисленности аплодисменты. И увидел нас. И
тут же, с короткого разбега, прыгнул метра на полтора вверх, в воздухе
развернулся и с нечленораздельным радостным воплем упал спиной на
подставленные
нами руки. Он только и мог повторять:
— Боцман!.. Пастух!.. Док!..— И снова:— Пастух! Док! Боцман!..
И, может быть, плакал. Во всяком случае, щека моя после объятия с ним
была
мокрой. Да и у меня самого как-то подозрительно защекотало в носу. Благо, в
зале
было темно и нетрудно было сделать вид, что никто ничего не заметил.
С шумом и гамом мы вывалились из этой юдоли высокого искусства и
погрузились в
патрол
. Но прежде чем отъехать, Валера оглянулся на храм
Мельпомены, Талии и потеснившего их Меркурия и убежденно сказал:
— Это не театр. Это цирк!..
V
После полумрака зрительного зала и странного действа, свидетелями
которого
мы были, Москва показалась яркой и полнокровной, как восточный базар. И если
бы
я не видел этого своими собственными глазами, трудно было бы поверить, что
где-то в дебрях огромного мегаполиса, вздыбленного и поставленного на уши тем,
что именуется демократическими преобразованиями, на голой сцене театрального
зала в Кузьминках сидит человек в красном бархатном пиджаке и мучительно
размышляет, как доказать, что Шекспир и его любимый герой принц Датский Гамлет
были гомосексуалистами, и тем самым явить изумленному миру блеск своего гения.
И
тратит на это драгоценное время жизни.
У каждого свои заботы: у кого суп жидкий, у кого жемчуг мелкий. И
неизвестно еще, что для самого человека мучительней: жидкий суп или мелкий
жемчуг.
А у нас были свои заботы. И если бы этот непризнанный пока гений
театрального авангарда узнал о них, он уставился бы на нас так же ошарашенно,
как смотрели на него мы. И возможно, так же подумал бы: да на что же они
тратят
время своей жизни?! И был бы, наверное, по-своему прав. Как правы были и мы.
Тоже по-своему.
Между тем время жизни нас уже слегка поджимало. На Казанский вокзал мы
приехали в начале пятого, оставили Валеру с его
патролом
на стоянке, прошли
на
перрон и принялись изучать расписание пригородных электричек. Шансов отловить
бывшего лейтенанта Олега Мухина на одном из маршрутов было немного, но всетаки
мы решили попробовать. Проще было, конечно, подъехать к нему попозже, когда он
после работы вернется домой. А вдруг не сразу вернется? Вдруг отправится к
какому-нибудь приятелю или к подружке, если успел ее завести? Можно было и
пролететь. А он нужен был сегодня, и как можно раньше. Поэтому распределились:
Док взял на себя Шатуру, Боцман— Черусти, Артист— Виноградове и Фабричную, а
мне
достался Голутвин и
47-й километр
. Договорились, где встретимся после
обследования маршрутов, и разошлись по электричкам, поданным на посадку.
Я очень давно уже не был в Москве, в электричках вообще мало ездил, и
меня
сначала удивило, а потом искренне восхитило то, что в них творилось. Это был
настоящий базар, но здесь не покупатели обходили продавцов, а наоборот. Чего
только не предлагали бродячие офени, переходившие из вагона в вагон: фильтры
для
воды, кремы от укусов комаров и простуды, исторические романы, даже подтяжки,
выдерживающие вес в сто килограммов. Вешаться на них, что ли? Продавали,
понятно, и газеты. В основном дешевые:
Московский комсомолец
,
Мир
новостей
,
Мегаполис-экспресс
.
Немного отъехав от Москвы, я прошел весь состав из конца в конец, в
Выхино
вышел и дождался следующей электрички. В Раменском пересел еще на одну.
Продавцов газет мне попалось человек десять, но Мухи среди них не было. Уже на
обратном пути, пройдя от первого до последнего вагона еще две электрички, я
понял, что и на этот раз вряд ли мне повезет. Оставалось надеяться, что
повезет
Боцману, Доку или Артисту. Но повезло все-таки мне.
Где-то на перегоне между Отдыхом и Удельной я услышал сзади знакомый
голос:
— Господа, газета популярной информации
Мир новостей
всегда с вами!
Программа телевидения и радио на будущую неделю. Объективный комментарий к
сенсационному заявлению генерала Лебедя. Новые законы о налогах с физических
лиц. Сенсационные документы о злоупотреблениях в Западной группе войск.
Неизвестное об известном. Лучшая газета для семейного чтения. Всего восемьсот
рублей!..
И он пошел вдоль вагона, останавливаясь, чтобы дать газету и получить
деньги. Он был в простеньком спортивном костюме, на голове— синяя
кепка-бейсболка с сеткой на затылке, с длинным козырьком и надписью
Калифорния
. Газеты он держал на сгибе левой руки, так официанты держат
салфетки, а через плечо, как у автобусного кондуктора, висела небольшая сумка,
куда он складывал деньги. Маленький, щуплый. Муха и Муха. Совсем пацан.
Когда он поравнялся со скамейкой, на которой я сидел, я хотел было
окликнуть его, но решил, что в людном вагоне это неудобно— сразу начнут на нас
пялиться. Поэтому вышел в заднюю дверь, на ближайшей остановке пробежал два
вагона по ходу поезда и заскочил в тамбур, рассчитывая перехватить Муху здесь.
И
как-то обстановка в этом тамбуре мне сразу очень не понравилась. Я даже не
понял
чем, но здесь была какая-то опасность. И исходила она от двух качков, которые
стояли, привалившись к стенке, прихлебывали пиво из банок и время от времени
поглядывали в окошко в дверях, разделяющих вагоны. Будто кого-то ждали. В это
же
окошко поглядывал и я, высматривая Муху. Минуты через три один из парней,
повыше, сказал мне:
— Поди-ка, мужик, в вагон, не маячь тут.
— А в чем дело?— спросил я.
— Во козел!— лениво проговорил второй, плотный такой коротышка.— Сказано
тебе, вали отсюда! Не понял? Нет? Объяснить?
Я мог бы, конечно, послушать их объяснения и сам им кое-что объяснить, но
не хотелось портить настроение себе. И к тому же мне любопытно было, кого это
они здесь поджидают. И зачем.
— Все понял,— заверил я их и вошел в вагон. Но одной из створок дверей не
дал полностью закрыться, придержал ногой, чтобы не только видеть, но и
слышать,
что будет происходить в тамбуре.
Некоторое время там ничего не происходило. Качки беспрепятственно
пропустили двух торговцев каким-то расхожим товаром, двух пассажиров,
переходящих поближе к голове состава, но когда в оконце мелькнула синяя кепка
с
надписью
Калифорния
, побросали банки и преградили Мухе дорогу.
Его, выходит, ждали? Странно, что им могло от него понадобиться?
— Попался, падла?— обратился к нему высокий.— Опять будешь дуру гнать,
что
бабки принесешь завтра?
— Обязательно, ребята!— заверил их Муха.— Прямо завтра с утра! Вы где
будете? На обычном месте, у расписания?
— Гада!— взревел коротышка.— Ты сколько раз нам это уже говорил? Четыре?
— Пять,— признался Муха.— Но завтра, ребята, железно! Прямо с утра!
— Да он изгиляется над нами, сучонок!
— Боже сохрани!— запротестовал Муха.— Я— над вами? Да вы что?!
— Больше не будет,— проговорил высокий. Своими клешнями он разлепил
створки
входных дверей и стал в проеме, спиной отжимая одну створку, а ногой
придерживая
вторую. Кивнул коротышке:— Делай!
Тот отшагнул к противоположной двери и пригнулся, изготовясь к броску.
Я придвинулся поближе к тамбуру.
— Не суйся туда!— предупредил меня какой-то мужик, стоявший рядом.
— Даже не собираюсь,— сказал я.
И я действительно не собирался. Что мне там было делать? Мне просто
любопытно было, как все это будет происходить.
Но ничего особенного не произошло.
Коротышка спиной оттолкнулся от двери и бычком ринулся на Муху с
очевидным
намерением вышибить его из электрички, которая как раз летела по какому-то
мосту
или виадуку. Не выпуская из руки газет, а другой придерживая сумку с деньгами,
Муха увернулся, в нырке упал на спину и словно бы выстрелил обеими ногами в
задницу коротышке, придав ему такое ускорение, что тот сначала выбил, как
кеглю,
из дверного проема высокого, а следом вылетел сам.
Двери закрылись. В электричках они, как известно, закрываются
автоматически.
Да, эти двое, похоже, уже никому ничего никогда не смогут объяснить.
Муха отряхнулся и вошел в вагон.
—
Мир новостей
!— объявил он.— Самая полная и объективная информация обо
всех важнейших событиях за неделю!..
— Дай-ка мне, парень, твою газету,— прервал его мужик, который остерег
меня
соваться в тамбур.— Сдается мне, это правильная газета.
— Но самой важной информации в ней нет,— заметил я.
— Какой?— не оглядываясь, спросил Муха.— он отсчитывал мужику сдачу.
— О том, что лейтенант Варпаховский жив. Он повернулся. И газеты, и сдача
вывалились у него из рук.
— Нет,— сказал он.— Нет.
— Да,— сказал я.— Да!..
Оставался Трубач. Когда все собрались и мы отъехали от Казанского
вокзала,
был уже восьмой час вечера. Улицы забиты машинами, тротуары кишат людьми. Мы
немного поспорили, куда ехать сначала— на Старый Арбат или на Пушкинскую
площадь. Но рассудили, что Трубач сейчас, скорее всего, на Арбате— еще
довольно
светло, день хороший, на Арбате наверняка толпы гуляющих. Так и было. По обеим
сторонам Старого Арбата теснились столики с тысячами деревянных матрешек,
художники прохаживались возле своих картин, развешанных по заборам и просто
разложенных на земле. Через каждые десять-пятнадцать метров стояли парни с
гитарами, а то и маленькие оркестры, у Вахтанговского театра какая-то девушка
играла на скрипке. Народ слушал, глазел, освежался пивом и чем покрепче.
Я бы тоже с удовольствием послушал и поглазел, но времени не было. Мы
прошли Старый Арбат из конца в конец, однако Трубача не обнаружили. Пришлось
ехать на Пушку. Валера приткнул
патрол
у
Макдональдса
, мы спустились в
переход под Тверской. Здесь Трубача тоже не было. Не было и в вестибюле метро.
И
только на повороте второго подземного перехода услышали саксофон— ни с каким
другим не спутаешь. А потом увидели и самого Трубача.
Он стоял у стены между двумя длинными столами-прилавками, на одном из
которых были книги, а на другом разные
Пентхаусы
и
Плейбои
: громоздкий,
как
шкаф, с крупной, рано начавшей лысеть головой, согнувшись над серебряным
саксофоном,— будто свечечку защищал своим телом от ветра. Прикрыв глаза и
отбивая такт ногой в кроссовке сорок шестого размера, он играл попурри из
старых
джазовых мелодий, уходя в импровизации, а затем возвращаясь к основной теме. У
ног его лежал раскрытый футляр от инструмента, куда слушатели бросали свои
штуки
и пятисотки. Слушателей было немного, человек пять-шесть, одни
уходили,
их место занимали другие. Иногда кто-нибудь просил сыграть на заказ, он играл,
а
потом вновь заводил свое. Ему было словно бы все равно, есть слушатели или
нет,
платят они или не платят, он даже не видел их. Он играл для себя.
Я остановился у стола с
Плейбоями
, разглядывая роскошные формы
изображенных на обложках див, но больше прислушиваясь к сакс-баритону Трубача.
Заметив это, не слишком молоденькая продавщица, кутавшая плечи в ветровку изза
знобкой сырости, стоявшей в переходе, поинтересовалась:
— Нравится?
— Ничего,— ответил я и подумал, что соло на автомате Калашникова у него
все-таки получается намного лучше.
— Он сегодня не в ударе,— объяснила она.— А когда в настроении— такая
толпа
собирается, что проход закрывают. Но что-то последнее время нечасто такое
бывает.
Наметанным своим взглядом она поняла, что я не из тех, кто покупает ее
товар, и ей просто хотелось поговорить.
— За место, наверное, приходится отстегивать?— спросил я, демонстрируя
тонкое знание современной московской жизни.
Она пожала плечами:
— А что делать?
— А на него наезжали?— кивнул я на Трубача.
— Конечно, наезжали. На всех наезжают.
— И что?
Она как-то странно усмехнулась и ответила:
— Больше не наезжают.
Мы обступили Трубача, вдвое увеличив аудиторию его слушателей.
Воспользовавшись паузой, Док бросил в футляр пятитысячную бумажку и попросил:
— Маэстро,
Голубой блюз
, если можно.
Трубач сначала рассеянно кивнул, потом быстро поднял голову и сразу нас
всех узнал. И тут же как будто забыл о нас. Отбил кроссовкой такта четыре и
неожиданно мощно, чисто, свободно вывел первую фразу. Ну, примерно так, как мы
палили бы в небо из своих
калашей
в последний день чеченской войны, салютуя
своей победе,— если бы этот день наступил, если бы возможна была победа, и
если
бы мы до нее дожили.
И пошел! И пошел! Словно бы подменили его инструмент. Или его самого.
Спешившие по переходу люди с размаху втыкались в толпу, сразу образовавшуюся
вокруг Трубача, а те, кто успел проскочить вперед, останавливались и
возвращались обратно. Купюры полетели в футляр, как хлопья апрельского снега.
Не
прекращая игры, Трубач ногой закрыл крышку футляра, но деньги продолжали
сыпаться и скоро самого футляра под ними не стало видно.
Минуты через две я сказал себе: нет, с этой серебристой загогулиной он
управляется не хуже, пожалуй, чем с
калашом
. А еще через минуту поправился:
лучше. Хотя, казалось бы, лучше просто не может быть. Может, оказывается. И
намного.
Продавщица
Плейбоев
протиснулась сквозь толпу и сказала мне, сияя
глазами:
— А что я вам говорила?
На последних тактах Трубач поднялся на такую высоту, что казалось: не
хватит ему ни дыхания, на самого сердца. Но серебряный звук его саксофона
уходил
все выше и выше, как сверхзвуковой истребитель с вертикальным взлетом
вонзается
в чистое небо, оставляя за собой белый инверсионный след. И где-то там, в
стратосфере, во владениях уже не человека, а самого Бога, этот след истончился
и
исчез.
Все.
Трубач положил саксофон на хлопья денег, перешагнул через него и обнял
нас.
Всех пятерых сразу. А заодно— случайно, наверное,— и продавщицу
Плейбоев
.
Только у него могло так получиться.
Вот теперь мы были все вместе.
Я попросил Валеру связаться с полковником Голубковым и сказать, что мы
готовы встретиться с ним через час. Ехать в Гольяново было минут тридцать
пять—
сорок, но я взял небольшую фору, чтобы до встречи с Голубковым успеть
поговорить
с ребятами. Но уже у подъезда притормозил. Вдруг дошло: эта конспиративная
квартира вполне могла прослушиваться. Черт. Как я раньше об этом не подумал! Я
постарался вспомнить, не сказал ли чего лишнего. Но, кроме фразы
Ни одному
его
слову не верю!
, ничего не вспомнил. Точно, прослушивалась. И Голубков это
знал,
поэтому так неопределенно реагировал на мои слова. Значит, Волков в курсе, что
я
о нем думаю. Да и черт с ним. Но о чем я буду говорить с ребятами— об этом ему
знать было необязательно. Поэтому я сказал Валере, что мы перекурим на свежем
воздухе. Он кивнул и отогнал машину в сторонку, чтобы не светиться перед
подъездом, а мы расположились в глубине двора вокруг стола, на котором местные
пенсионеры забивали
козла
.
Мой рассказ выслушали не перебивая. Когда я закончил, Боцман спросил:
— Кто такой Назаров? Я объяснил. Артист:
— Что с ним сделают?
Я повторил то, что сказал мне Волков.
Муха:
— Ты в это веришь?
— Нет. В досье есть копии материалов уголовного дела, его завела
Генеральная прокуратура. Приписки в объемах работ, расхищение стройматериалов.
Ущерб— около шести тысяч рублей. Квалифицировано: в особо крупных размерах.
При
миллионных оборотах— в ценах тех лет— вряд ли размеры эти такие уж крупные.
После взрыва яхты дело закрыли— в связи со смертью обвиняемого.
Трубач:
— Думаешь, теперь откроют?
— Не исключено
— И посадят?
— Постараются.
Док:
— У него будут хорошие адвокаты.
— А у них— хорошие прокуроры.
— Грязное дело,— сказал Муха.
Я кивнул:
— Да. Но они выкупили Тимоху.
— Выходит, у нас нет выбора?— спросил Артист.
— Почему? Выбор всегда есть. Сам знаешь: быть иль не быть.
— Значит, закрыли тему,— заключил Док.
Мне было интересно, как они отреагируют на сообщение о пятидесяти тысячах
баксов, которые я выжал из Волкова за эту работу. Вяловато отреагировали. Лишь
Трубач с усмешкой сказал:
— С этого надо было начинать!
— Эти бабки можно заработать более простым способом,— заметил Боцман.
— Каким?— заинтересовался Муха.
— Банк ограбить.
— Это, конечно, намного проще,— согласился Муха.
Вот так они и отреагировали. И я понимал почему. Эти пятьдесят тысяч были
как орден, который любят обещать генералы, ставя трудную боевую задачу. А
какой
нормальный солдат думает об ордене перед боем? Между каждым из нас и этими
деньгами стояло дело, поэтому они и ощущались как некая эфемерность. Они
словно
бы еще не существовали.
Подошел Валера, напомнил:
— Время.
Мы поднялись на восьмой этаж. Валера впустил нас в квартиру, сам остался
на
лестничной клетке и запер за нами дверь. Я успел предупредить ребят о
прослушке,
поэтому осматривались они молча. В комнатах никого не было, а на кухне, как и
накануне, сидел тот же молодой парень в штатском с тем же кейсом, прикованным
к
руке, и читал те же
Известия
. Он никак не прореагировал на наше появление,
даже мельком не глянул, и у меня создалось впечатление, что он— часть
стандартного кухонного набора. Как газовая плита. Или как холодильник.
Минуты через три стукнула тяжелая входная дверь, и в спальне, где мы
расположились, потому что в других комнатах для шестерых было тесно, появился
полковник Голубков, а с ним— какой-то штатский, лет пятидесяти, довольно
высокий, в хорошо сидящем на нем темном костюме, с уверенным лицом. Он был
явно
той же породы, что и Волков, разве что калибром поменьше.
— Александр Николаевич,— представил его Голубков.— Он руководит
операцией.
Нифонтов,— вспомнил я.— Генерал-майор
.
Он быстрым внимательным взглядом оглядел нас. Показал на часы на моей
руке:
—
Командирские
. Сменить.
Боцману— на его спецназовские ботинки:
— Сменить.
Мухе— под курткой у него была офицерская рубашка
хаки
:
— Сменить.
Еще раз окинул нас общим оценивающим взглядом и недовольно покачал
головой.
— Туристы, значит…
— По легенде— да,— подтвердил Голубков.— Кто откуда: из Калуги, из
Москвы,
из Подольска. Случайно оказались в одной группе.
— Туристы— допустим. А насчет случайно… Нет. Они же— как горошины из
одного
стручка. Взвод. Посмотрите внимательно.
— Вы правы. Команда,— согласился Голубков.— Может, пусть так и будет—
команда? Спортсмены, допустим. Вторая сборная Московской области. Легкая
атлетика. Или биатлон.
— Стрельба,— поправил Нифонтов.— Это им ближе. Как они оказались на
Кипре?
— В порядке поощрения. Награждены бесплатными путевками за третье место
на
первенство области.
— А почему не за первое?— спросил я.
— Проверяется,— объяснил Голубков.
— Кто дал путевки?— уточнил Нифонтов.
— Национальный фонд спорта. Это в их компетенции.
— Согласен. Позаботьтесь, чтобы в фонде были их данные.
— Будет сделано.
— Здравствуйте, товарищи спортсмены!— обратился к нам Нифонтов.
— Здорово, тренер,— ответил за всех Трубач. Нифонтов усмехнулся и кивнул:
— Давайте работать.
Голубков принес из кухни планшет, извлек из него три крупномасштабные
карты
и десятка полтора цветных снимков и разложил их на кроватях. На снимках был
курортный городок или поселок, чем-то напоминающий Ялту, снятый в нескольких
ракурсах белый двухэтажный дом, полускрытый высокой каменной оградой и ветвями
каких-то деревьев, и два человека— за столиком уличного кафе, на набережной,
возле ворот дома. Один— высокий, плотный, немного болезненного вида, с редкими
русыми волосами. Другой— на голову ниже, круглый, с лысиной, с сигарой во рту.
Оба в летних костюмах, в рубашках с короткими рукавами. Низенький— в шортах,
из
которых довольно нелепо торчали загорелые кривоватые ноги.
— Высокий— это Назаров,— объяснил Голубков.— Тот, что с лысиной,— Борис
Розовский, его компаньон и друг… Это— вилла, Розовский арендовал ее на чужое
имя. Сигнализация, видеокамеры, шесть человек вооруженной охраны— местные
секьюрити, турки.
На плане Ларнаки он показал квадратик виллы и почти рядом— пансионат
Три
оливы
. Там нам предстояло жить.
На второй карте был остров Кипр, на третьей— выкопировка топографического
плана участка польско-белорусской границы в стороне от трассы Белосток—Гродно.
Название поселка или городка Нови Двор было обведено красным фломастером.
— От Нови Двора до границы— пять километров,— продолжал объяснения
Голубков.— Дорога местная, пограничного пункта нет. В двух километрах южнее—
сосновый бор с густым подлеском, подходит прямо к границе. За
контрольно-следовой полосой— тоже лес. Граница охраняется из рук вон плохо. Из
Нови Двора позвоните по этому телефону…— Он написал номер, показал всем.—
Запомнили?— Тут же сжег бумажку в пепельнице.— Ответит диспетчер. Скажете
только
одну фразу:
Посылка готова, встречайте ночью
. И назовете точное время. Этой
же
ночью перейдете границу. На нашей стороне вас встретит майор Васильев. Ровно в
двух километрах к югу от дороги, не перепутайте. Пароль и отзыв вам тоже
скажет
диспетчер.
Я с сомнением всмотрелся в точку этого Нови Двора.
— Почему выбрано это место? Там же наверняка каждый новый человек на
виду.
— Наоборот,— возразил Голубков.— Там сейчас огромная автомобильная
барахолка. На территории бывшего военного городка. Со всей Европы старую
рухлядь
свозят. Проходной двор. Туда полк веди— никто внимания не обратит.
— Как мы доберемся до Нови Двора?— спросил Док, когда полковник закончил
объяснения.
— Ваши проблемы. С Кипра— паром, теплоход, самолет. Можете— через Турцию.
Или через Грецию, Болгарию и Румынию. Транзитные визы у вас будут. С
транспортом— тоже на месте определитесь. Купите подержанный микроавтобус. Или
две легковые машины. На заключительном этапе без своего транспорта вам не
обойтись. Деньги на это предусмотрены. Машины бросите у границы.
— Возможны и другие варианты пересечения границы,— заметил я.— Через
Брест,
Чоп. Или морем до Одессы или Новороссийска. Вполне легальные. Особенно если
нам
удастся убедить Назарова добровольно уехать с нами.
— Абсолютно исключено,— вмешался Нифонтов.— Могут быть попытки
перехватить
объект. Оперативное наблюдение ведут наши коллеги из смежных, так скажем,
организаций. Нет гарантий, что эта информация не поступает и к другим
заинтересованным лицам. Ваша задача: доставить об
...Закладка в соц.сетях
