Жанр: Боевик
Солдаты удачи 01: Их было семеро
...а крупного масштаба, человек,
широко известный и популярный на Западе и в среде нашей либеральной
интеллигенции, с прочным имиджем деятеля демократического толка.
— Я и раньше об этом знал,— заметил я.
— И как вы оцениваете его деятельность?
— Насчет всей деятельности— не скажу, не в курсе. Но он мне нравится. А
вам?
— Я отдаю должное его организаторским способностям и умению мыслить
государственными категориями,— уклонился Волков от прямого ответа.— Так вот,
разногласия нашего объекта с Борисом Николаевичем Ельциным уже давно дают
недоброжелателям на Западе и оппонентам внутри страны возможность трактовать
их
как отход президента от провозглашенной им политики реформ. После неудачного
покушения на господина Назарова наши контрагенты усилили пропагандистскую
кампанию, обвиняя высшее руководство страны в попытках возродить практику
политического террора. Понятно, что это наносит ущерб престижу России и мы не
можем с этим мириться.
— Кто организовал взрыв яхты
Анна
?
— Я ожидал, что вы зададите этот вопрос. У нас нет сомнений, что это дело
рук конкурентов Назарова или его партнеров по бизнесу.
Я промолчал.
— Если бы это было поручено нашим спецслужбам, как заявляют некоторые
западные газеты, он бы не уцелел,— счел нужным добавить Волков.
Я хотел снова промолчать, но это было уже как-то неудобно и я кивнул:
— Ну, допустим.
— Наша задача, таким образом: обесценить карты наших противников,—
продолжал Волков, решив, видно, что его доводы меня убедили.— Это можно
сделать
разными путями. Один из них: организовать встречу господина Назарова и Бориса
Николаевича, не один на один, конечно, а в ходе какого-нибудь мероприятия. И
показать ее по телевидению. Чтобы все убедились, что господин Назаров и
президент общаются, как уважающие друг друга политические деятели. Есть еще
один
вариант. Если вы внимательно читали документы, то должны были обратить
внимание
на проект Назарова по восстановлению нефтеносности наших загубленных и
истощенных месторождений. Он хочет осуществить его с немецкими партнерами. Мы
предложим ему средства Центробанка или уполномоченных коммерческих банков,
дадим
соответствующие гарантии. Эффект понятен: Россия получает миллионы тонн нефти,
открываются десятки тысяч новых рабочих мест, а господин Назаров активно
включается в деловую жизнь России. И руководит своими фирмами и предприятиями
не
из Женевы или Лондона, а из Москвы. После этого его уже никому не удастся
использовать в политической игре. Я ответил на ваш вопрос? Я спросил:
— Если все так, для чего вообще эта операция с перемещением? Почему бы
просто не объяснить все это самому Назарову? Может быть, это его убедит
добровольно вернуться в Москву?
— Объясните. Ничего не имею против. Это было бы идеальным решением.
— Вы прекрасно понимаете, что это должен сделать не я.
— А кто? Сам президент?
— Или человек, достаточно близкий к нему.
— Не уверен, что такой человек согласится лететь на Кипр для переговоров
с
Назаровым. И не очень уверен, что эти переговоры могли бы кончиться успехом.
— По-вашему, Назаров будет сговорчивей, если мы привезем его со
связанными
руками и ногами и с кляпом во рту?
— Послушайте, Пастухов,— проговорил Волков,— мы не о том сейчас говорим.
Я
имею определенные указания и обязан их выполнить. Обсуждать последствия этой
акции— не в моей компетенции. И не в вашей. Давайте в этих рамках и вести
разговор. У вас есть конкретные вопросы?
У меня были конкретные вопросы. И не один. Но я понял, что он будет
отвечать на них так же. Поэтому сказал:
— Нет.
— В таком случае давайте обсудим размер вашего гонорара за эту работу,—
предложил Волков.
— По пятьдесят тысяч баксов каждому,— сказал я.— Плюс все расходы.
— Вы сможете обосновать эту цифру?
— Вам кажется, что это слишком много?
— Я сейчас не говорю о том, много это или мало,— возразил Волков.— Я хочу
понять, откуда она взялась. Просто потому, что это красивая круглая цифра, или
еще почему?
— Если мы попадемся на этом деле, все или один из нас, то получим по
двадцать лет тюрьмы. Наши семьи должны будут на что-то жить. Пятьдесят тысяч
на
двадцать лет— это чуть больше, чем по миллиону рублей в месяц. Не ахти что, но
прожить можно.
— В вашем обосновании мне больше всего не нравится слово
если
,— заметил
Волков.
— Если бы вы знали, как оно не нравится мне!— ответил я.— Но мы должны
считаться с этой возможностью.
— Мы уже заплатили двести тысяч долларов за лейтенанта Варпаховского,—
напомнил он.
— Вы заплатили не нам. Вы просто оплатили его работу в Чечне. И гораздо
дешевле, чем она стоит. Кстати, вы вышибете его из армии так же, как нас?
— Нет. Он будет уволен по состоянию здоровья.
— И на том спасибо,— сказал я.
Волков ненадолго задумался, потом спросил:
— Как я понимаю, вы не даете мне выбора?
— Нет.
— Что ж, я вынужден согласиться. Пятьдесят процентов сейчас, пятьдесят—
после завершения операции. Мы откроем для вас валютные счета в Сбербанке.
— Никаких Сбербанков, никаких счетов, никаких пятьдесят процентов. Все—
вперед и наличными.
— Вы не доверяете мне?
— Конечно, нет. Если бы я имел с вами дело как с частным лицом, я бы
подумал, как ответить. Но вы— представитель государственного учреждения. А
сейчас в России госучреждениям доверяют лишь последние идиоты. И их становится
все меньше.
На этот раз он думал чуть дольше. Наконец кивнул:
— Я вынужден согласиться и с этим. У нас есть еще невыясненные проблемы?
— У меня нет.
— И у меня нет.— Он встал.— Желаю удачи.
— Вам тоже,— сказал я.
Голубков вышел его проводить, его не было минуты четыре. Видимо, Волков
давал ему какие-то цэу. Потом полковник вернулся.
— Крепко ты его взял за горло,— отметил он, и неясно было, чего больше в
его тоне— одобрения или осуждения.
— Надеюсь,— ответил я.
— А как он отвечал на твои вопросы, а?
— Ни одному его слову не верю!
— Да? Ну-ну!— неопределенно отозвался Голубков и как-то словно бы искоса,
с
интересом посмотрел на меня. И вновь я не понял, одобряет он или осуждает мои
слова.— Ладно, Пастух, отдыхай. Смотри телевизор, а еще лучше— спать пораньше
ложись. Машина за тобой придет в пять утра. Ключ от входной двери у водителя
есть. Когда соберешь ребят, дашь мне знать. Встретимся здесь
— Как я с вами свяжусь?
— Водитель знает. Спокойной ночи, Серега.
— Спокойной ночи, Константин Дмитриевич…
Когда он ушел, я вытащил записную книжку и подсел к телефону. Нужно было
вызвонить Артиста, Муху и Трубача, чтобы завтра не тратить на это время. Но в
трубке стояла мертвая тишина— телефон был отключен. Я сунулся было позвонить
из
уличного автомата, но дверь была заперта и не отпиралась изнутри. Мощная
дверь,
динамитом ее только и возьмешь. Крепкие решетки на окнах. Однако! Я к Кипру
даже
на метр не приблизился, а уже сидел в тюрьме. Что у них за порядки такие?
А и хрен с ними, решил я. Пощелкал кнопками телевизора, но глазу не за
что
было зацепиться. Поэтому плюнул на развлечения, залез под душ, а потом
завалился
на одну из кроватей в большой комнате. Все-таки встал я сегодня с петухами, а
завтра предстоял хлопотливый день.
IV
К Калуге мы подъехали в половине восьмого утра, еще минут сорок потеряли,
пока искали улицу Фабричную, на которой жил Боцман.
Полковник Голубков не соврал: машину нам дали классную, лучше не
придумаешь: серебристый джип
патрол
с двигателем-
восьмеркой
мощностью не
меньше трехсот сил. И водитель был под стать тачке: лет тридцати, плотный, как
молодой подберезовик, в штатском, но явно с армейской выправкой. Старлей или
даже капитан. Но он не сказал, а я не стал спрашивать. Назвался просто:
Валера.
Ну, Валера и Валера. Лишь бы дело знал. А он его знал. На свободных участках
патрол
разгонялся километров до двухсот, сонные гаишники даже жезл не
успевали
поднять и заверещать в свисток. Но информацию на соседние посты о злостном
нарушителе скоростного режима почему-то не передавали. А может, и передавали,
но
там не решались задержать нас. На джипе не было никаких ментовских прибамбасов
вроде мигалок или сирен, но, возможно, в номере, с виду вполне нормальном,
была
какая-то цифирка, означавшая, что это машина спецслужбы. Или по-другому
рассуждали: если человек прет таким нахалом, значит, имеет на это право. И
если
бы не запрудившие все шоссе фуры и тяжелые грузовики, снявшиеся спозаранку с
ночных стоянок, мы были бы в Калуге уже часов в семь утра. Но дорога— это
дорога, у нее свой отсчет времени.
В общем, когда я поднялся на пятый этаж блочной
хрущевки
без лифта и
позвонил в нужную дверь, жена Боцмана сказала, что Митя уже уехал на работу,
он
с девяти, но добираться на двух автобусах, а они плохо ходят и к тому же— час
пик
, все на работу едут.
Митя. Дмитрий Хохлов. Боцман,
— Где он работает?— спросил я.
— Охранником в пункте обмена валюты. Возле автовокзала, слева, там
вывеска
издалека видна. А вы кто?
— Мы вместе служили. Я Сергей Пастухов. Она недоверчиво посмотрела на
меня:
— Вы и вправду Пастух? Надо же. Митя много про вас рассказывал. Я думала,
что вы, как этот— Шварценеггер. А вы самый обыкновенный. Даже и не слишком из
себя видный.
— Ну, спасибо,— сказал я.
Боцману было двадцать шесть лет, а жене его я дал бы не больше двадцати.
Красавицей я бы ее не назвал, но было что-то в ее круглом, чуть скуластеньком
лице, какой-то затаенный внутренний свет, который пробивался даже сквозь
утреннюю будничную озабоченность.
Их трехлетний сын, полуодетый к детскому саду, крутился тут же, в тесной
прихожей, на пороге которой мы разговаривали. Он был весь в Боцмана— такой же
чернявый, бука букой, тоже весь в отца.
— Ты чего такой строгий?— спросил я его. Он посмотрел на меня исподлобья
и
юркнул за юбку матери.
Она улыбнулась:
— Чужих стесняется. Как и Митя.
— Ну, как он?
Она поняла, что я имею в виду.
— Да как тебе сказать, Сережа… Днем молчит. Ночью иногда вскакивает и
орет.
Верней, наоборот: сначала орет, потом вскакивает. А потом сидит на кухне до
утра, кулак на кулак, и лбом на них или подбородком. И взгляд иногда— как у
рыси.— Она посмотрела на меня и добавила:— Как у тебя. Испортила вас эта
война.
Хоть вернулись— и то, слава Богу… Извини, мне на работу к девяти, а еще Саньку
в
садик нужно.
— Может, подвезти?— предложил я.— У меня машина внизу.
— Да нет, тут рядом, мы дворами ходим. А обменный пункт сразу найдешь. И
автовокзал каждый покажет. Через центр, на другом конце города…
Автовокзал мы нашли быстро и вывеску обменника тоже увидели издалека. Я
велел Валере остановить машину метрах в тридцати и подошел к обменному пункту.
Он располагался в торце какого-то дома, входная дверь была открыта и подперта
колышком. Внутри было пусто, в этот ранний час нужды продавать или покупать
доллары ни у кого еще, видно, не было. По предбаннику от стены к стене бродил
Боцман, иногда останавливаясь и во всю пасть зевая. Он был в серой униформе
правопорядка
, только ботинки у него были наши, спецназовские.
Я выждал, когда он повернется и окажется спиной к входной двери,
проскользнул внутрь и сзади положил руку ему на плечо.
— Замри, парень! Это ограбление!
И не успел договорить, как уже лежал мордой в пол, радуясь, что на
линолеум
еще не успели натащить грязи, а Боцман сидел на мне верхом и деловито
защелкивал
на моих запястьях наручники. Я вывернул шею:
— Боцман, твою мать! Он ахнул:
— Ты?!
Мгновенно сбросил с меня браслетки и рывком поставил на ноги.
— Что такое, Дима?— спросила из узкого зарешеченного окошка кассирша.
— Все в порядке! Какой-то алкаш думал, что это палатка!
И— мне, быстрым шепотом:
— Машина есть?
— Есть.
— Я сейчас ей скажу, что хочу налить кофе. Она откроет дверь. Сразу бей
меня по кумполу и входи. Кнопка тревоги у нее под столом слева.— Он сунул мне
тяжелый газовый пистолет, похожий на кольт 38-го калибра.— Только без дураков
бей. Пушку потом брось, пальцы сотри. Начали!
— Боцман!— изумился я.— Обалдел?! В самом деле решил, что я хочу взять
вашу
вшивую кассу?!
— А нет?— спросил он, словно бы даже разочарованно.— Тогда здорово,
Серега!
— Здорово, Димка! Мы обнялись.
— Опять этот пьяный?— спросила кассирша, пытаясь углядеть через свою
амбразуру, что происходит в предбаннике.— Может, наряд вызвать?
— Не нужно. Просто старого друга встретил.
— Скажи, чтобы она вызвала тебе подмену,— подсказал я.
— На сколько?
Я немного подумал и ответил:
— Повезет— навсегда. Не повезет— лет на двадцать.
— Какие дела?
— Узнаешь.
— Чечня?
— Нет.
Больше он вопросов не задавал. Так уж у нас повелось. Все знали: придет
время— скажу.
Мы смотались на
патроле
за сменщиком Боцмана, потом заехали на
Фабричную—
Боцман переоделся и взял паспорт. Из автомата позвонил на работу жене, сказал,
что уедет ненадолго в Москву.
— Недели на две,— уточнил я.
— Недели на две,— повторил он в трубку, немного послушал и сказал:— Я
тебя
тоже…
И вышел из будки.
На обратную дорогу мы потратили больше трех часов, хотя Валера шел на
такие
обгоны, что мы с Боцманом судорожно хватались за ручки и упирались ногами в
пол,
ожидая лобового удара. Но дело Валера знал не хуже Тимохи.
В Подольске мы довольно быстро нашли дом Дока, но на звонки никто не
отвечал. Позвонили в соседнюю квартиру. Какая-то тетка долго рассматривала нас
через дверной глазок, расспрашивала, кто мы и что, а потом все-таки сказала,
что
доктор Перегудов сейчас на дежурстве, а работает он на центральной подстанции
Скорой помощи
. Но доктора Перегудова там никто не знал. Санитар Перегудов—
да,
есть, а доктора нет.
— Он сейчас на вызове,— сообщили нам в диспетчерской.— Вот-вот должна
вернуться машина.
Вот-вот
растянулись на полчаса. Наконец во двор подстанции въехала
скорая
, дежурный врач пошел в диспетчерскую за новым нарядом, а два санитара
присели на скамейку и закурили из красной пачки
Примы
. А в Чечне Док курил
Мальборо
. Такие-то вот дела.
— Доктор Перегудов!— строго сказал я, подойдя к скамейке.— С этой минуты
вы
уволены без выходного пособия!
Узнав нас, он заулыбался, но все же спросил:
— За что?
— За служебное несоответствие. Хирургу таскать носилки— это все равно что
генералу чистить картошку.
— Жрать захочет, так и почистит,— рассудительно ответил Док.— А что было
делать?— объяснил он, когда мы, покончив с его делами, двигались к Москве.— В
подольских больницах вакансий не было, а ездить каждый день в Москву— на
дорогу
больше потратишь, чем заработаешь. Вот и устроился санитаром. А что? Работа
грязная, но вполне честная.
— Вот примерно такая работа нас всех и ждет,— сказал я, но в подробности
вдаваться не стал. Да и не при водителе же это делать.— Валера,— попросил я
его.— Тормозни у автомата.
— Зачем?— спросил он и из бокса между передними сиденьями извлек трубку
какого-то крутого телефона.— Звони. Хочешь— в Лондон. Хочешь— в Австралию.
— А просто в Москву можно?
— Можно даже в Москву,— подтвердил он.
Я набрал номер Мухи. Ответила его мать. К счастью, я ее знал— она
приезжала
навестить сына, когда он лежал с небольшим ранением в нашем госпитале. И даже
помнил, как ее зовут— Алена Ивановна. Она тоже меня вспомнила.
— А знаете, Сережа, Олежки нет дома, он работает.
— Где?
— Как-то даже неудобно говорить. Он газеты продает в электричках.
— Чего же тут неудобного? Не наркотики же!— возразил я, хотя ее слова не
слишком-то меня развеселили.— На каком вокзале?
— На Казанском. Голутвин, Черусти, Шатура— в этих электричках.
— Спасибо, Алена Ивановна… Так, теперь Трубачу.
Я начал набирать номер, но Док остановил меня:
— Коле можешь не звонить, он тоже уже на работе.
— А чем он занимается?
— Любимым делом.
— Шмаляет из
калаша
? В Москве?— удивился я.— В кого?
— Нет, играет на саксофоне. Днем на Старом Арбате. А вечером или когда
погода плохая— в подземном переходе на Пушкинской. Я там его однажды случайно
встретил.
— И как он?
— Да как и все,— неопределенно ответил Док.
— Ладно, Трубача мы отловим позже,— подумав, решил я и позвонил Артисту.
Мужской, с легкой старческой хрипотцой голос (отец, понял я, профессор
Злотников) объяснил, что Семен в театре на репетиции.
Хоть один на своем
месте
,— отметил я. Правда, про такой театр—
Альтер эго
— мне никогда слышать
не приходилось. А когда профессор Злотников сказал, что он в Кузьминках,
против
универмага
Будапешт
, я и вовсе озадачился. Какой может быть театр в
Кузьминках? Там может быть барахолка у
Будапешта
, штук пять пивных и жуткие
черные очереди на автобусной остановке в час
пик
. Но только не театр.
Правда,
в этом я мало что понимал. По театрам меня немного потаскала Ольга, когда я
был
курсантом, а она училась в
Гнесинке
. Но этого было явно мало, чтобы
чувствовать себя знатоком.
Ну, Кузьминки так Кузьминки. Театр там, как ни странно, действительно
был:
огромное полукруглое здание на пустыре против
Будапешта
, явно не слишком
давно
построенное. Афиши и рекламные плакаты извещали, что здесь можно по сниженным
ценам купить видеотехнику, парфюмерию и много чего еще. Но и для театра место
все же осталось. Даже не для одного: там был какой-то Московский областной,
еще
один областной— драматический, а рядом с ними и этот самый
Альтер эго
—
Второе
я
. Театральная экспериментальная студия. Ближайшая премьера: У. Шекспир
Гамлет
. Спонсоры: администрация Чукотского национального округа и московское
представительство французской фирмы
Шанель
. Ни хрена себе! А кто это сказал,
что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань? Или в этом случае
вернее будет: оленя?
Результатами этого театрального эксперимента заинтересовался даже
невозмутимый Валера. Он оставил
патрол
у главного входа и включил охранную
сигнализацию. Поплутав по лестницам и фойе, мы на цыпочках вошли в зал, где
шла
репетиция
Альтер эго
, и пристроились в заднем ряду.
В зрительном зале свет был погашен, освещалась лишь пустая, без
декораций,
сцена и режиссерский пульт в проходе у первых рядов. Возле пульта стоял какойто
человек и давал указания осветителям. Лучи софитов побродили по дощатому полу
и
серым кулисам и сошлись на актере, который в полном одиночестве стоял посреди
сцены с кинжалом в руках— скорее, бутафорским, а может, и настоящим. Это и был
экс-лейтенант спецназа Семен Злотников. Он же— Артист.
— Текст!— приказал ему снизу, от пульта, режиссер. Артист приблизился к
рампе, помолчал и начал монолог:
Быть или не быть— вот в чем вопрос; Что благородней духом— покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством?..
— Стоп!— остановил его режиссер.— И снова не так. Не то, не то!..— Он
резво
пробежал по проходу и поднялся на сцену.— Категорически не то! Вы произносите
монолог так, словно для вас не существует вопроса. Вы заранее отвергаете эту
трагическую возможность—
не быть
. Вы презираете ее! Сеня, дружочек, откуда в
вас эта агрессивность? Вы же интеллигентный еврейский мальчик, это должно быть
противно вашей сути. Если хотите— даже сути национального характера!
— Ну почему?— попытался возразить Артист.— Еврейские мальчики в войне
Судного дня раздолбали арабов всего за шесть дней.
Режиссер решительно затряс головой:
— Я не о том, совсем не о том! Ваш герой, принц Датский, Гамлет, а не
израильский штурмовик! Двойственность, вечный разлад в душе, мучительная
борьба
не с арабами, а с самим собой, со своим
вторым я
! В вас есть этот душевный
разлом, я это прочувствовал на просмотрах и поэтому взял вас на эту роль. Это
величайшая роль и самая загадочная в истории мирового театра! Я разгадал эту
загадку, я нашел на нее ответ. Наш Гамлет станет сенсацией на всех сценах
мира!
— В чем же ответ?
— Нет, дружочек, нет и еще раз нет! Вы сами должны найти его. Я могу вам
в
этом только помочь. Вы успеваете записывать?— неожиданно обернулся он к
темному
зрительному залу.
— Он нас, что ли, спрашивает?— удивился Валера.
Оказалось, не нас. От режиссерского пульта поднялась какая-то девица с
толстым гроссбухом в руках.
— Все до последнего слова,— сказала она.
Но и вопрос Валеры не остался без ответа. Слух у режиссера был, как у
хорошей овчарки. Он всмотрелся в глубину партера и довольно резко спросил:
— Почему в зале посторонние?
— Сейчас выясню, Леонид Давыдович. Девица подошла к нам и строго сказала:
— Господа, мы будем рады видеть вас на премьере. А сейчас репетиция. Это—
таинство. Прошу вас удалиться.
— Миленькая!— взмолился я.— Мы из Калуги, из молодежного театра-студии.
Специально приехали посмотреть, как работает такой большой мастер, как Леонид
Давыдович.
А сам подумал:
Только бы фамилию мастера не спросила!
— Вы его знаете?— с некоторым недоверием поинтересовалась она.
— Да кто ж у нас в Калуге его не знает!— вмешался Боцман. Но тут же
понял,
видно, что слегка зарвался, и уточнил:— В нашем театре-студии.
— Я спрошу у Леонида Давыдовича.
Она поднялась на сцену, что-то сказала режиссеру. Тот мельком взглянул в
нашу сторону и великодушно кивнул: ладно, пусть, мол, сидят.
Ему было лет сорок пять. Длинные, до плеч, волосы— черные, не слишком
ухоженные. Круглое бабье лицо. Красный бархатный пиджак, а на груди—
завязанный
пышным узлом шелковый шейный платок, черный в белый горошек. Я хотел сказать
ребятам, на кого он кажется мне похожим, но воздержался.
— Итак, продолжим. Досадно, что еще не готов ваш костюм. Я понимаю:
непросто ощутить себя датским принцем в этой джинсе.— Слово
джинса
он
произнес
с нескрываемым отвращением.— Но все же попробуем. Представьте: на вас черное
жабо, на плечах— буфы, ноги обтянуты тонким черным трико— так, что виден
рельеф
каждой мышцы, каждая деталь вашего прекрасного тела.
— Каждая?— переспросил Артист.— Как у солистов балета?
— Вот именно! А в руках у вас— этот кинжал. Вы чувствуете его вес?
—Да.
— Вы чувствуете опасность, исходящую от этой стали, острой как бритва?
Артист провел лезвием по ногтю, согласился:
— Да, хорошо наточен.
— Вы чувствуете, как тонка ваша одежда, как беззащитна ваша кожа, как
легко
эта сталь войдет в ваше тело?
— Ну, это смотря куда ткнуть.
— Да нет же! Мы не о том сейчас говорим! В этом кинжале— ответ на самый
мучительный для вас вопрос: быть или не быть?
— Я не понимаю, почему он для меня мучительный!— почти с отчаянием
проговорил Артист.— Не понимаю, хоть вы меня убейте!
— Сейчас поймете,— пообещал режиссер.— Давайте текст после слов:
Иль
ополчась на море смут…
—
Сразить их. Противоборством
,— подхватил Артист.
— Дальше!
—
Умереть, уснуть— и только; и сказать, что сном кончаешь тоску и тысячу
природных мук, наследье плоти— как такой развязки не жаждать?..
— Вот! Вот они— ключевые слова не только для всего этого монолога, не
только для всей пьесы, но и для самого Шекспира!
Наследье плоти
! Вы
понимаете,
о чем я говорю?
— Нет,— признался Артист; чувствовалось, что это признание далось ему
нелегко.
— Зайдем с другой стороны,— согласился режиссер.— Есть ли во всей пьесе
хоть одна ремарка, хоть один намек на то, что Гамлет пытается обнять Офелию,
поцеловать— так, как мужчина целует любимую женщину?
— Нет. Даже наоборот— он все время отстраняется от нее.
— А почему?
— Ну, у него другие проблемы.
— Какие?
— Мстить— не мстить за убийство отца.
— Если бы он был тем, кого мы называем настоящим мужчиной, встал бы перед
ним этот вопрос?
— Думаю, нет.
— А если бы он был женщиной? Не мужеподобной, а такой, как Офелия?..
Очень
хорошо, дружок, что вы задумались. Конечно же, для такого Гамлета ответ
однозначен: не быть.
Умереть, уснуть!..
— Погодите. Вы хотите сказать…
— Не торопитесь,— остановил его режиссер.— Надеюсь, сонеты Шекспира вы
хорошо знаете?
— Более-менее.
— Следите за моей мыслью.
Растратчик милый, расточаешь ты свое
наследство
в буйстве сумасбродном
. Сонет номер четыре.
Не изменяйся, будь самим собой
.
Номер тринадцать. А вот двадцатый:
Лик женщины, но строже, совершенней
природы
изваяло мастерство. По-женски ты красив, но чужд измене, царь и царица сердца
моего
. И так далее. Есть ли во всех ста пятидесяти чет
...Закладка в соц.сетях
