Жанр: Боевик

Солдаты удачи 01: Их было семеро

сторінка №8

а крупного масштаба, человек,
широко известный и популярный на Западе и в среде нашей либеральной
интеллигенции, с прочным имиджем деятеля демократического толка.
— Я и раньше об этом знал,— заметил я.
— И как вы оцениваете его деятельность?
— Насчет всей деятельности— не скажу, не в курсе. Но он мне нравится. А
вам?
— Я отдаю должное его организаторским способностям и умению мыслить
государственными категориями,— уклонился Волков от прямого ответа.— Так вот,
разногласия нашего объекта с Борисом Николаевичем Ельциным уже давно дают
недоброжелателям на Западе и оппонентам внутри страны возможность трактовать
их
как отход президента от провозглашенной им политики реформ. После неудачного
покушения на господина Назарова наши контрагенты усилили пропагандистскую
кампанию, обвиняя высшее руководство страны в попытках возродить практику
политического террора. Понятно, что это наносит ущерб престижу России и мы не
можем с этим мириться.
— Кто организовал взрыв яхты Анна?
— Я ожидал, что вы зададите этот вопрос. У нас нет сомнений, что это дело
рук конкурентов Назарова или его партнеров по бизнесу.
Я промолчал.
— Если бы это было поручено нашим спецслужбам, как заявляют некоторые
западные газеты, он бы не уцелел,— счел нужным добавить Волков.
Я хотел снова промолчать, но это было уже как-то неудобно и я кивнул:
— Ну, допустим.
— Наша задача, таким образом: обесценить карты наших противников,—
продолжал Волков, решив, видно, что его доводы меня убедили.— Это можно
сделать
разными путями. Один из них: организовать встречу господина Назарова и Бориса
Николаевича, не один на один, конечно, а в ходе какого-нибудь мероприятия. И
показать ее по телевидению. Чтобы все убедились, что господин Назаров и
президент общаются, как уважающие друг друга политические деятели. Есть еще
один
вариант. Если вы внимательно читали документы, то должны были обратить
внимание
на проект Назарова по восстановлению нефтеносности наших загубленных и
истощенных месторождений. Он хочет осуществить его с немецкими партнерами. Мы
предложим ему средства Центробанка или уполномоченных коммерческих банков,
дадим
соответствующие гарантии. Эффект понятен: Россия получает миллионы тонн нефти,
открываются десятки тысяч новых рабочих мест, а господин Назаров активно
включается в деловую жизнь России. И руководит своими фирмами и предприятиями
не
из Женевы или Лондона, а из Москвы. После этого его уже никому не удастся
использовать в политической игре. Я ответил на ваш вопрос? Я спросил:
— Если все так, для чего вообще эта операция с перемещением? Почему бы
просто не объяснить все это самому Назарову? Может быть, это его убедит
добровольно вернуться в Москву?
— Объясните. Ничего не имею против. Это было бы идеальным решением.
— Вы прекрасно понимаете, что это должен сделать не я.
— А кто? Сам президент?
— Или человек, достаточно близкий к нему.
— Не уверен, что такой человек согласится лететь на Кипр для переговоров
с
Назаровым. И не очень уверен, что эти переговоры могли бы кончиться успехом.
— По-вашему, Назаров будет сговорчивей, если мы привезем его со
связанными
руками и ногами и с кляпом во рту?
— Послушайте, Пастухов,— проговорил Волков,— мы не о том сейчас говорим.
Я
имею определенные указания и обязан их выполнить. Обсуждать последствия этой
акции— не в моей компетенции. И не в вашей. Давайте в этих рамках и вести
разговор. У вас есть конкретные вопросы?
У меня были конкретные вопросы. И не один. Но я понял, что он будет
отвечать на них так же. Поэтому сказал:
— Нет.
— В таком случае давайте обсудим размер вашего гонорара за эту работу,—
предложил Волков.
— По пятьдесят тысяч баксов каждому,— сказал я.— Плюс все расходы.
— Вы сможете обосновать эту цифру?
— Вам кажется, что это слишком много?
— Я сейчас не говорю о том, много это или мало,— возразил Волков.— Я хочу
понять, откуда она взялась. Просто потому, что это красивая круглая цифра, или
еще почему?
— Если мы попадемся на этом деле, все или один из нас, то получим по
двадцать лет тюрьмы. Наши семьи должны будут на что-то жить. Пятьдесят тысяч
на
двадцать лет— это чуть больше, чем по миллиону рублей в месяц. Не ахти что, но
прожить можно.

— В вашем обосновании мне больше всего не нравится слово если,— заметил
Волков.
— Если бы вы знали, как оно не нравится мне!— ответил я.— Но мы должны
считаться с этой возможностью.
— Мы уже заплатили двести тысяч долларов за лейтенанта Варпаховского,—
напомнил он.
— Вы заплатили не нам. Вы просто оплатили его работу в Чечне. И гораздо
дешевле, чем она стоит. Кстати, вы вышибете его из армии так же, как нас?
— Нет. Он будет уволен по состоянию здоровья.
— И на том спасибо,— сказал я.
Волков ненадолго задумался, потом спросил:
— Как я понимаю, вы не даете мне выбора?
— Нет.
— Что ж, я вынужден согласиться. Пятьдесят процентов сейчас, пятьдесят—
после завершения операции. Мы откроем для вас валютные счета в Сбербанке.
— Никаких Сбербанков, никаких счетов, никаких пятьдесят процентов. Все—
вперед и наличными.
— Вы не доверяете мне?
— Конечно, нет. Если бы я имел с вами дело как с частным лицом, я бы
подумал, как ответить. Но вы— представитель государственного учреждения. А
сейчас в России госучреждениям доверяют лишь последние идиоты. И их становится
все меньше.
На этот раз он думал чуть дольше. Наконец кивнул:
— Я вынужден согласиться и с этим. У нас есть еще невыясненные проблемы?
— У меня нет.
— И у меня нет.— Он встал.— Желаю удачи.
— Вам тоже,— сказал я.
Голубков вышел его проводить, его не было минуты четыре. Видимо, Волков
давал ему какие-то цэу. Потом полковник вернулся.
— Крепко ты его взял за горло,— отметил он, и неясно было, чего больше в
его тоне— одобрения или осуждения.
— Надеюсь,— ответил я.
— А как он отвечал на твои вопросы, а?
— Ни одному его слову не верю!
— Да? Ну-ну!— неопределенно отозвался Голубков и как-то словно бы искоса,
с
интересом посмотрел на меня. И вновь я не понял, одобряет он или осуждает мои
слова.— Ладно, Пастух, отдыхай. Смотри телевизор, а еще лучше— спать пораньше
ложись. Машина за тобой придет в пять утра. Ключ от входной двери у водителя
есть. Когда соберешь ребят, дашь мне знать. Встретимся здесь
— Как я с вами свяжусь?
— Водитель знает. Спокойной ночи, Серега.
— Спокойной ночи, Константин Дмитриевич…
Когда он ушел, я вытащил записную книжку и подсел к телефону. Нужно было
вызвонить Артиста, Муху и Трубача, чтобы завтра не тратить на это время. Но в
трубке стояла мертвая тишина— телефон был отключен. Я сунулся было позвонить
из
уличного автомата, но дверь была заперта и не отпиралась изнутри. Мощная
дверь,
динамитом ее только и возьмешь. Крепкие решетки на окнах. Однако! Я к Кипру
даже
на метр не приблизился, а уже сидел в тюрьме. Что у них за порядки такие?
А и хрен с ними, решил я. Пощелкал кнопками телевизора, но глазу не за
что
было зацепиться. Поэтому плюнул на развлечения, залез под душ, а потом
завалился
на одну из кроватей в большой комнате. Все-таки встал я сегодня с петухами, а
завтра предстоял хлопотливый день.
IV
К Калуге мы подъехали в половине восьмого утра, еще минут сорок потеряли,
пока искали улицу Фабричную, на которой жил Боцман.
Полковник Голубков не соврал: машину нам дали классную, лучше не
придумаешь: серебристый джип патрол с двигателем-восьмеркой мощностью не
меньше трехсот сил. И водитель был под стать тачке: лет тридцати, плотный, как
молодой подберезовик, в штатском, но явно с армейской выправкой. Старлей или
даже капитан. Но он не сказал, а я не стал спрашивать. Назвался просто:
Валера.
Ну, Валера и Валера. Лишь бы дело знал. А он его знал. На свободных участках
патрол разгонялся километров до двухсот, сонные гаишники даже жезл не
успевали
поднять и заверещать в свисток. Но информацию на соседние посты о злостном
нарушителе скоростного режима почему-то не передавали. А может, и передавали,
но
там не решались задержать нас. На джипе не было никаких ментовских прибамбасов
вроде мигалок или сирен, но, возможно, в номере, с виду вполне нормальном,
была
какая-то цифирка, означавшая, что это машина спецслужбы. Или по-другому
рассуждали: если человек прет таким нахалом, значит, имеет на это право. И
если
бы не запрудившие все шоссе фуры и тяжелые грузовики, снявшиеся спозаранку с
ночных стоянок, мы были бы в Калуге уже часов в семь утра. Но дорога— это
дорога, у нее свой отсчет времени.

В общем, когда я поднялся на пятый этаж блочной хрущевки без лифта и
позвонил в нужную дверь, жена Боцмана сказала, что Митя уже уехал на работу,
он
с девяти, но добираться на двух автобусах, а они плохо ходят и к тому же— час
пик, все на работу едут.
Митя. Дмитрий Хохлов. Боцман,
— Где он работает?— спросил я.
— Охранником в пункте обмена валюты. Возле автовокзала, слева, там
вывеска
издалека видна. А вы кто?
— Мы вместе служили. Я Сергей Пастухов. Она недоверчиво посмотрела на
меня:
— Вы и вправду Пастух? Надо же. Митя много про вас рассказывал. Я думала,
что вы, как этот— Шварценеггер. А вы самый обыкновенный. Даже и не слишком из
себя видный.
— Ну, спасибо,— сказал я.
Боцману было двадцать шесть лет, а жене его я дал бы не больше двадцати.
Красавицей я бы ее не назвал, но было что-то в ее круглом, чуть скуластеньком
лице, какой-то затаенный внутренний свет, который пробивался даже сквозь
утреннюю будничную озабоченность.
Их трехлетний сын, полуодетый к детскому саду, крутился тут же, в тесной
прихожей, на пороге которой мы разговаривали. Он был весь в Боцмана— такой же
чернявый, бука букой, тоже весь в отца.
— Ты чего такой строгий?— спросил я его. Он посмотрел на меня исподлобья
и
юркнул за юбку матери.
Она улыбнулась:
— Чужих стесняется. Как и Митя.
— Ну, как он?
Она поняла, что я имею в виду.
— Да как тебе сказать, Сережа… Днем молчит. Ночью иногда вскакивает и
орет.
Верней, наоборот: сначала орет, потом вскакивает. А потом сидит на кухне до
утра, кулак на кулак, и лбом на них или подбородком. И взгляд иногда— как у
рыси.— Она посмотрела на меня и добавила:— Как у тебя. Испортила вас эта
война.
Хоть вернулись— и то, слава Богу… Извини, мне на работу к девяти, а еще Саньку
в
садик нужно.
— Может, подвезти?— предложил я.— У меня машина внизу.
— Да нет, тут рядом, мы дворами ходим. А обменный пункт сразу найдешь. И
автовокзал каждый покажет. Через центр, на другом конце города…
Автовокзал мы нашли быстро и вывеску обменника тоже увидели издалека. Я
велел Валере остановить машину метрах в тридцати и подошел к обменному пункту.
Он располагался в торце какого-то дома, входная дверь была открыта и подперта
колышком. Внутри было пусто, в этот ранний час нужды продавать или покупать
доллары ни у кого еще, видно, не было. По предбаннику от стены к стене бродил
Боцман, иногда останавливаясь и во всю пасть зевая. Он был в серой униформе
правопорядка, только ботинки у него были наши, спецназовские.
Я выждал, когда он повернется и окажется спиной к входной двери,
проскользнул внутрь и сзади положил руку ему на плечо.
— Замри, парень! Это ограбление!
И не успел договорить, как уже лежал мордой в пол, радуясь, что на
линолеум
еще не успели натащить грязи, а Боцман сидел на мне верхом и деловито
защелкивал
на моих запястьях наручники. Я вывернул шею:
— Боцман, твою мать! Он ахнул:
— Ты?!
Мгновенно сбросил с меня браслетки и рывком поставил на ноги.
— Что такое, Дима?— спросила из узкого зарешеченного окошка кассирша.
— Все в порядке! Какой-то алкаш думал, что это палатка!
И— мне, быстрым шепотом:
— Машина есть?
— Есть.
— Я сейчас ей скажу, что хочу налить кофе. Она откроет дверь. Сразу бей
меня по кумполу и входи. Кнопка тревоги у нее под столом слева.— Он сунул мне
тяжелый газовый пистолет, похожий на кольт 38-го калибра.— Только без дураков
бей. Пушку потом брось, пальцы сотри. Начали!
— Боцман!— изумился я.— Обалдел?! В самом деле решил, что я хочу взять
вашу
вшивую кассу?!
— А нет?— спросил он, словно бы даже разочарованно.— Тогда здорово,
Серега!
— Здорово, Димка! Мы обнялись.

— Опять этот пьяный?— спросила кассирша, пытаясь углядеть через свою
амбразуру, что происходит в предбаннике.— Может, наряд вызвать?
— Не нужно. Просто старого друга встретил.
— Скажи, чтобы она вызвала тебе подмену,— подсказал я.
— На сколько?
Я немного подумал и ответил:
— Повезет— навсегда. Не повезет— лет на двадцать.
— Какие дела?
— Узнаешь.
— Чечня?
— Нет.
Больше он вопросов не задавал. Так уж у нас повелось. Все знали: придет
время— скажу.
Мы смотались на патроле за сменщиком Боцмана, потом заехали на
Фабричную—
Боцман переоделся и взял паспорт. Из автомата позвонил на работу жене, сказал,
что уедет ненадолго в Москву.
— Недели на две,— уточнил я.
— Недели на две,— повторил он в трубку, немного послушал и сказал:— Я
тебя
тоже…
И вышел из будки.
На обратную дорогу мы потратили больше трех часов, хотя Валера шел на
такие
обгоны, что мы с Боцманом судорожно хватались за ручки и упирались ногами в
пол,
ожидая лобового удара. Но дело Валера знал не хуже Тимохи.
В Подольске мы довольно быстро нашли дом Дока, но на звонки никто не
отвечал. Позвонили в соседнюю квартиру. Какая-то тетка долго рассматривала нас
через дверной глазок, расспрашивала, кто мы и что, а потом все-таки сказала,
что
доктор Перегудов сейчас на дежурстве, а работает он на центральной подстанции
Скорой помощи. Но доктора Перегудова там никто не знал. Санитар Перегудов—
да,
есть, а доктора нет.
— Он сейчас на вызове,— сообщили нам в диспетчерской.— Вот-вот должна
вернуться машина.
Вот-вот растянулись на полчаса. Наконец во двор подстанции въехала
скорая, дежурный врач пошел в диспетчерскую за новым нарядом, а два санитара
присели на скамейку и закурили из красной пачки Примы. А в Чечне Док курил
Мальборо. Такие-то вот дела.
— Доктор Перегудов!— строго сказал я, подойдя к скамейке.— С этой минуты
вы
уволены без выходного пособия!
Узнав нас, он заулыбался, но все же спросил:
— За что?
— За служебное несоответствие. Хирургу таскать носилки— это все равно что
генералу чистить картошку.
— Жрать захочет, так и почистит,— рассудительно ответил Док.— А что было
делать?— объяснил он, когда мы, покончив с его делами, двигались к Москве.— В
подольских больницах вакансий не было, а ездить каждый день в Москву— на
дорогу
больше потратишь, чем заработаешь. Вот и устроился санитаром. А что? Работа
грязная, но вполне честная.
— Вот примерно такая работа нас всех и ждет,— сказал я, но в подробности
вдаваться не стал. Да и не при водителе же это делать.— Валера,— попросил я
его.— Тормозни у автомата.
— Зачем?— спросил он и из бокса между передними сиденьями извлек трубку
какого-то крутого телефона.— Звони. Хочешь— в Лондон. Хочешь— в Австралию.
— А просто в Москву можно?
— Можно даже в Москву,— подтвердил он.
Я набрал номер Мухи. Ответила его мать. К счастью, я ее знал— она
приезжала
навестить сына, когда он лежал с небольшим ранением в нашем госпитале. И даже
помнил, как ее зовут— Алена Ивановна. Она тоже меня вспомнила.
— А знаете, Сережа, Олежки нет дома, он работает.
— Где?
— Как-то даже неудобно говорить. Он газеты продает в электричках.
— Чего же тут неудобного? Не наркотики же!— возразил я, хотя ее слова не
слишком-то меня развеселили.— На каком вокзале?
— На Казанском. Голутвин, Черусти, Шатура— в этих электричках.
— Спасибо, Алена Ивановна… Так, теперь Трубачу.
Я начал набирать номер, но Док остановил меня:
— Коле можешь не звонить, он тоже уже на работе.
— А чем он занимается?

— Любимым делом.
— Шмаляет из калаша? В Москве?— удивился я.— В кого?
— Нет, играет на саксофоне. Днем на Старом Арбате. А вечером или когда
погода плохая— в подземном переходе на Пушкинской. Я там его однажды случайно
встретил.
— И как он?
— Да как и все,— неопределенно ответил Док.
— Ладно, Трубача мы отловим позже,— подумав, решил я и позвонил Артисту.
Мужской, с легкой старческой хрипотцой голос (отец, понял я, профессор
Злотников) объяснил, что Семен в театре на репетиции. Хоть один на своем
месте
,— отметил я. Правда, про такой театр— Альтер эго— мне никогда слышать
не приходилось. А когда профессор Злотников сказал, что он в Кузьминках,
против
универмага Будапешт, я и вовсе озадачился. Какой может быть театр в
Кузьминках? Там может быть барахолка у Будапешта, штук пять пивных и жуткие
черные очереди на автобусной остановке в час пик. Но только не театр.
Правда,
в этом я мало что понимал. По театрам меня немного потаскала Ольга, когда я
был
курсантом, а она училась в Гнесинке. Но этого было явно мало, чтобы
чувствовать себя знатоком.
Ну, Кузьминки так Кузьминки. Театр там, как ни странно, действительно
был:
огромное полукруглое здание на пустыре против Будапешта, явно не слишком
давно
построенное. Афиши и рекламные плакаты извещали, что здесь можно по сниженным
ценам купить видеотехнику, парфюмерию и много чего еще. Но и для театра место
все же осталось. Даже не для одного: там был какой-то Московский областной,
еще
один областной— драматический, а рядом с ними и этот самый Альтер эго—
Второе
я
. Театральная экспериментальная студия. Ближайшая премьера: У. Шекспир
Гамлет. Спонсоры: администрация Чукотского национального округа и московское
представительство французской фирмы Шанель. Ни хрена себе! А кто это сказал,
что в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань? Или в этом случае
вернее будет: оленя?
Результатами этого театрального эксперимента заинтересовался даже
невозмутимый Валера. Он оставил патрол у главного входа и включил охранную
сигнализацию. Поплутав по лестницам и фойе, мы на цыпочках вошли в зал, где
шла
репетиция Альтер эго, и пристроились в заднем ряду.
В зрительном зале свет был погашен, освещалась лишь пустая, без
декораций,
сцена и режиссерский пульт в проходе у первых рядов. Возле пульта стоял какойто

человек и давал указания осветителям. Лучи софитов побродили по дощатому полу
и
серым кулисам и сошлись на актере, который в полном одиночестве стоял посреди
сцены с кинжалом в руках— скорее, бутафорским, а может, и настоящим. Это и был
экс-лейтенант спецназа Семен Злотников. Он же— Артист.
— Текст!— приказал ему снизу, от пульта, режиссер. Артист приблизился к
рампе, помолчал и начал монолог:
Быть или не быть— вот в чем вопрос; Что благородней духом— покоряться
Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их
Противоборством?..
— Стоп!— остановил его режиссер.— И снова не так. Не то, не то!..— Он
резво
пробежал по проходу и поднялся на сцену.— Категорически не то! Вы произносите
монолог так, словно для вас не существует вопроса. Вы заранее отвергаете эту
трагическую возможность— не быть. Вы презираете ее! Сеня, дружочек, откуда в
вас эта агрессивность? Вы же интеллигентный еврейский мальчик, это должно быть
противно вашей сути. Если хотите— даже сути национального характера!
— Ну почему?— попытался возразить Артист.— Еврейские мальчики в войне
Судного дня раздолбали арабов всего за шесть дней.
Режиссер решительно затряс головой:
— Я не о том, совсем не о том! Ваш герой, принц Датский, Гамлет, а не
израильский штурмовик! Двойственность, вечный разлад в душе, мучительная
борьба
не с арабами, а с самим собой, со своим вторым я! В вас есть этот душевный
разлом, я это прочувствовал на просмотрах и поэтому взял вас на эту роль. Это
величайшая роль и самая загадочная в истории мирового театра! Я разгадал эту
загадку, я нашел на нее ответ. Наш Гамлет станет сенсацией на всех сценах
мира!
— В чем же ответ?
— Нет, дружочек, нет и еще раз нет! Вы сами должны найти его. Я могу вам
в
этом только помочь. Вы успеваете записывать?— неожиданно обернулся он к
темному
зрительному залу.

— Он нас, что ли, спрашивает?— удивился Валера.
Оказалось, не нас. От режиссерского пульта поднялась какая-то девица с
толстым гроссбухом в руках.
— Все до последнего слова,— сказала она.
Но и вопрос Валеры не остался без ответа. Слух у режиссера был, как у
хорошей овчарки. Он всмотрелся в глубину партера и довольно резко спросил:
— Почему в зале посторонние?
— Сейчас выясню, Леонид Давыдович. Девица подошла к нам и строго сказала:
— Господа, мы будем рады видеть вас на премьере. А сейчас репетиция. Это—
таинство. Прошу вас удалиться.
— Миленькая!— взмолился я.— Мы из Калуги, из молодежного театра-студии.
Специально приехали посмотреть, как работает такой большой мастер, как Леонид
Давыдович.
А сам подумал: Только бы фамилию мастера не спросила!
— Вы его знаете?— с некоторым недоверием поинтересовалась она.
— Да кто ж у нас в Калуге его не знает!— вмешался Боцман. Но тут же
понял,
видно, что слегка зарвался, и уточнил:— В нашем театре-студии.
— Я спрошу у Леонида Давыдовича.
Она поднялась на сцену, что-то сказала режиссеру. Тот мельком взглянул в
нашу сторону и великодушно кивнул: ладно, пусть, мол, сидят.
Ему было лет сорок пять. Длинные, до плеч, волосы— черные, не слишком
ухоженные. Круглое бабье лицо. Красный бархатный пиджак, а на груди—
завязанный
пышным узлом шелковый шейный платок, черный в белый горошек. Я хотел сказать
ребятам, на кого он кажется мне похожим, но воздержался.
— Итак, продолжим. Досадно, что еще не готов ваш костюм. Я понимаю:
непросто ощутить себя датским принцем в этой джинсе.— Слово джинса он
произнес
с нескрываемым отвращением.— Но все же попробуем. Представьте: на вас черное
жабо, на плечах— буфы, ноги обтянуты тонким черным трико— так, что виден
рельеф
каждой мышцы, каждая деталь вашего прекрасного тела.
— Каждая?— переспросил Артист.— Как у солистов балета?
— Вот именно! А в руках у вас— этот кинжал. Вы чувствуете его вес?
—Да.
— Вы чувствуете опасность, исходящую от этой стали, острой как бритва?
Артист провел лезвием по ногтю, согласился:
— Да, хорошо наточен.
— Вы чувствуете, как тонка ваша одежда, как беззащитна ваша кожа, как
легко
эта сталь войдет в ваше тело?
— Ну, это смотря куда ткнуть.
— Да нет же! Мы не о том сейчас говорим! В этом кинжале— ответ на самый
мучительный для вас вопрос: быть или не быть?
— Я не понимаю, почему он для меня мучительный!— почти с отчаянием
проговорил Артист.— Не понимаю, хоть вы меня убейте!
— Сейчас поймете,— пообещал режиссер.— Давайте текст после слов: Иль
ополчась на море смут…

— Сразить их. Противоборством,— подхватил Артист.
— Дальше!
— Умереть, уснуть— и только; и сказать, что сном кончаешь тоску и тысячу
природных мук, наследье плоти— как такой развязки не жаждать?..

— Вот! Вот они— ключевые слова не только для всего этого монолога, не
только для всей пьесы, но и для самого Шекспира! Наследье плоти! Вы
понимаете,
о чем я говорю?
— Нет,— признался Артист; чувствовалось, что это признание далось ему
нелегко.
— Зайдем с другой стороны,— согласился режиссер.— Есть ли во всей пьесе
хоть одна ремарка, хоть один намек на то, что Гамлет пытается обнять Офелию,
поцеловать— так, как мужчина целует любимую женщину?
— Нет. Даже наоборот— он все время отстраняется от нее.
— А почему?
— Ну, у него другие проблемы.
— Какие?
— Мстить— не мстить за убийство отца.
— Если бы он был тем, кого мы называем настоящим мужчиной, встал бы перед
ним этот вопрос?
— Думаю, нет.
— А если бы он был женщиной? Не мужеподобной, а такой, как Офелия?..
Очень
хорошо, дружок, что вы задумались. Конечно же, для такого Гамлета ответ
однозначен: не быть. Умереть, уснуть!..
— Погодите. Вы хотите сказать…
— Не торопитесь,— остановил его режиссер.— Надеюсь, сонеты Шекспира вы
хорошо знаете?

— Более-менее.
— Следите за моей мыслью. Растратчик милый, расточаешь ты свое
наследство
в буйстве сумасбродном
. Сонет номер четыре. Не изменяйся, будь самим собой.
Номер тринадцать. А вот двадцатый: Лик женщины, но строже, совершенней
природы
изваяло мастерство. По-женски ты красив, но чужд измене, царь и царица сердца
моего
. И так далее. Есть ли во всех ста пятидесяти чет

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.