Жанр: Боевик
Солдаты удачи 01: Их было семеро
...: я из двух, с обеих рук, Тимоха тоже из двух. Тут очень кстати
пришлись
жеребцовские
калаши
. Когда подошла моя очередь, я подтащил Тимохе все четыре
автомата и оставшиеся магазины, положил ему под руку. Похлопал по спине. Он
коротко оглянулся, кивнул:
Давай, Пастух!
И начал поливать из двух стволов
без
передышки.
Боевики уже разгадали наш маневр и старались стрелять прицельно. Пока я
короткими перебежками и перекатами по деревянному настилу моста передвигался
от
фермы к ферме, пули вокруг меня так и ярились, стальные тавры и двутавры
гудели
от рикошетов, будто бы кто-то резко дергал гитарные струны, из-под ног летела
щепа. Но мне все же удалось выскочить в более-менее безопасную зону. Ребята
уже
заняли позиции и ждали команды. Я пристроился за какой-то балкой и махнул
рукой.
Влупили в шесть стволов, не жалея патронов. И хотя пальба была неприцельной,
нужный эффект произвела.
Духи
примолкли на несколько секунд, этого Тимохе
хватило, чтобы прыгнуть за руль
ровера
и резко взять с места. Тут уж
духи
повскакивали и начали поливать на всю катушку. И многие поплатились за это.
Далеко не далеко, но в стоящего человека даже издалека попасть можно,
ровер
уже шел по мосту, быстро набирая скорость. Еще метров сорок…
И тут вдруг средний двадцатиметровый пролет моста вздыбился от мощного
взрыва и стал медленно валиться вниз. Подорвали, гады! Видно, взрывчатка была
заранее уложена— как раз на случай попытки прорыва. И кто-то на их блокпосту
успел нажать на кнопку. Я ожидал, что Тимоха затормозит, но
ровер
явно
набирал
скорость. На что он рассчитывал? С ходу перелететь через двадцатиметровый
провал? Если бы хоть маленький трамплинчик был— мог бы, на трюковых съемках на
Мосфильме
он и не такое проделывал. Но трамплинчика-то не было, никакого!
Мы даже стрелять перестали. И
духи
тоже. Стояли, опустив автоматы, и
смотрели.
Ровер
пересек обрез моста и словно бы завис в воздухе. Инерция у него
была что надо, но и с законом всемирного тяготения не поспоришь. Все шло к
тому,
что
ровер
врежется в опору моста метрах в десяти ниже настила. Но в тот
момент, когда джип должен был начать терять высоту, Тимоха вскочил ногами на
сиденье и резко прыгнул вверх. Так они и летели:
ровер
вниз, а Тимоха над
ним,
с расставленными в стороны руками. Как обезьяна, перелетающая с ветки на
ветку.
Или как Икар, у которого уже не было крыльев. И расчет его оправдался.
Почти.
Ему удалось вцепиться обеими руками в край поперечной балки уже на нашей
стороне пролета. И будь эта балка поуже, он наверняка удержался бы. Но двутавр
был широкий, был наверняка в ржавчине и грязи. Пальцы Тимохи соскользнули, и
он
тряпичной куклой полетел вниз, вдоль опорного мостового быка. Господи, он
летел
целую вечность, а мы стояли на мосту, смотрели и ничего не могли сделать.
Шестьдесят метров высоты. У него не было ни единого шанса. Наконец он упал на
камни между остатками мостового пролета и горящим
ровером
, у которого при
ударе о землю рванул бензобак.
Шевельнулся и затих. Навсегда.
Лейтенант спецназа Тимофей Варпаховский.
Не сговариваясь, мы рванулись было скатиться по откосу в ущелье, но внизу
из расселины появилось человек десять боевиков, блокировавших, видно, подходы
к
мосту снизу; они сгрудились над телом Тимохи, потом вчетвером взяли его за
руки
и за ноги и быстро, оглядываясь в нашу сторону, утащили в расселину, в
которой,
скорее всего, были вырублены ступеньки наверх.
Финиш.
Мы повернулись и, не обращая никакого внимания на боевиков, столпившихся
на
той стороне моста, пошли к нашему блокпосту, кто— закинув
калаш
на плечо, а
кто и просто волоча его за ремень. Муха прихрамывал. Док остановил его,
вспорол
ножом штанину и осмотрел рану.
— Ничего страшного, касательное по мякоти. Сейчас дезинфицируем и
перевяжем.
Въезд на мост с нашей стороны, как и с той, был перекрыт грузовиком,
только
здесь
КамАЗом
. По бокам громоздились мешки с песком. Из-за них нам
приказали:
— Стоять на месте! Бросить оружие! Руки за голову!
Мы послушно выполнили приказ. Из-за бруствера появился средних лет
майор-эмвэдэшник, а с ним— человек пять солдат с автоматами на изготовку.
— Кто такие?
— Капитан Пастухов,— представился я.— Командир оперативной группы
специального назначения. Вот мои документы.
Он внимательно изучил удостоверение и вернул мне, понимающе протянув:
— А-а, спецназ! То-то мы гадали: кто это там такую заварушку устроил?..—
Он
кивнул в сторону моста.— Этот был ваш?
Я подтвердил:
— Наш.
— Воздух!— истошно завопил один из солдатиков.
Мы поспешно юркнули за бруствер.
С запада сначала донеслось характерное полуфырканье-полубульканье
вертолетных винтов, затем на фоне заходящего солнца прорисовались три черные
хищные тени. Это и были
акулы
. Я удивился: неужели всего полчаса прошло?
Взглянул на свои
командирские
: точно, всего тридцать две минуты. А казалось—
полдня! И вторая мысль мелькнула: три
акулы
, три
Су-25
. Чтобы
задействовать
их, генерал-майором быть мало, какую бы должность этот Жеребцов ни занимал.
Здесь командовал кто-то калибром покрупнее. Намного крупнее. И мне это, честно
сказать, не очень понравилось.
Акулы
прошли над ущельем и мостом туда, потом обратно, зависли,
рассматривая то, что внизу: обломки пролета и догорающий
ровер
, потом
покрутились над чеченским блокпостом. Кто-то из джигитов не выдержал, пальнул
по
ним ракетой.
Акулы
снизились и высыпали на блокпост десятка полтора фугасок,
явно припасенных для нас. Потом прошили предмостье из крупнокалиберных
пулеметов
и, довольно похрюкивая двигателями и лопастями, ушли на запад. Им было что
доложить: мост взорван,
лендровер
свалился вниз и сгорел, задание выполнено.
Только вот кому они это будут докладывать? Это меня сейчас интересовало больше
всего.
Я сообщил майору МВД, что имею сверхважную оперативную информацию,
которую
нужно срочно доставить в штаб. В какой, я уточнять не стал. Он помялся,
покряхтел, но свой
УАЗ
все-таки дал, только слезно просил вернуть без
задержки. Я клятвенно пообещал.
— Куда?— спросил шофер, когда мы набились, как селедки в бочку, под
брезентовый тент
уазика
.
Я помедлил с ответом. По правилам я должен был бы явиться и доложить обо
всем своему непосредственному командиру, полковнику Дьякову. Он был мужик что
надо, я вполне ему доверял. Но сможет ли он что-нибудь сделать? Не поставлю ли
я
его в сложное и даже опасное положение, нагрузив этой информацией, источающей
смерть, как клубок ядовитых гадюк? Нельзя этого делать, понял я и скомандовал
водителю:
— В штаб армии!
Через час с небольшим он высадил нас на окраине Грозного и поспешил
обратно, чтобы успеть добраться до своего блокпоста засветло. Внешнюю охрану
мы
прошли довольно легко. Сработало: спецназ, опергруппа особого назначения. А
вот
на входе в здание школы, где размещался командный пункт командарма и его штаб,
получился полный затык. Капитан, дежуривший у входа с четырьмя солдатами, и
слышать ничего не хотел: есть у тебя непосредственный начальник— к нему и иди.
Я
уж и так, и эдак— ни в какую. Единственное, чего я добился: он позвонил
адъютанту командующего, доложил о моей просьбе и, повесив трубку, приказал
мне:
— Кру-гом! И на выход. Или я сейчас вызову комендантскую роту и будешь
ночевать на
губе
!
Ничего не поделаешь, пришлось привести более веские аргументы. Мы очень
деликатно обезоружили капитана и его команду, связали, заткнули кляпами рты и
оттащили в дежурку. Пока мы шли по широкому школьному коридору, отыскивая
приемную командарма, штабные майоры и подполковники, попадавшиеся нам на пути,
очень подозрительно нас рассматривали, но остановить и спросить, какого хрена
нам тут нужно, никто из них не решился. Почему-то. Зато довольно молодой
адъютант в звании подполковника даже в лице изменился, увидев нас на пороге
приемной.
— Вы па-чему…— недоговорив, он схватил телефонную трубку. Я вырвал шнур
из
розетки и мирно сказал:
— Товарищ подполковник, доложите командующему, что капитан спецназа
Пастухов просит принять его по делу государственной важности.— И, видя, что он
не шевелится, так же мирно добавил:— Иначе, товарищ подполковник, я вышибу вам
мозги. И вставить их на место будет довольно трудно. Идите и докладывайте. И
оставьте в покое кобуру, вы не успеете даже достать свою пукалку.
Он дико посмотрел на меня и метнулся к двери в смежную комнату. Когда
дверь
за ним закрылась, Док поинтересовался:
— Сережа, а ты уверен, что выбрал верный тон для разговора с адъютантом
командующего?
Я отмахнулся:
— Без разницы! Мы по уши в дерьме. Чуть больше или чуть меньше…
Обе створки двери кабинета распахнулись, на пороге появился кряжистый
мужик
с иссеченным крупными морщинами нестарым лицом, в камуфляже, с погонами
генерал-лейтенанта. Из-за его плеча настороженно выглядывал адъютант.
Мы вытянулись по стойке
смирно
.
Он с интересом оглядел нас, спросил адъютанта:
— Эти, что ли?
— Так точно, они.
— Капитан спецназа Пастухов,— представился я.
— А что, капитан Пастухов, ты и вправду грозился вышибить мозги моему
адъютанту?
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
— И вышиб бы?
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант!
— А не врешь?
— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант!
— Что ж, дело у тебя, похоже, действительно государственной важности. Ну,
заходите.
Он посторонился, пропуская нас в кабинет. В прошлом это была, наверное,
учительская или кабинет директора школы. И мебель здесь осталась старая,
школьная. Только на стенах висели не географические карты и анатомические
атласы, а подробные планы и схемы театра военных действий. Адъютант задернул
их
черной шторой.
— Докладывай,— приказал командующий, усаживаясь на хлипкий учительский
стул.
Я кивнул на адъютанта:
— Пусть он уйдет.
— Не доверяешь?
— Нет.
— Очень интересно. Выйди,— приказал он адъютанту.
Когда за ним закрылись двери, Док по моему знаку выложил из сумки на стол
фотографии, пленки и видеокамеру.
Командующий стал внимательно рассматривать снимки, один за другим. А я
старался по выражению его лица понять, в курсе он или нет. Если в курсе— нам
всем кранты. От снимка к снимку он хмурился все больше и больше. Отложив
последнюю фотографию, он спросил:
— Что это?
Не ответив, я перемотал в видеокамере пленку на самое начало и включил
воспроизведение. Командарм так и впился глазами в экран монитора.
Запись длилась минут двадцать. Когда пленка кончилась, я выключил камеру.
— Докладывай, капитан. Со всеми подробностями.
Не знал
,— понял я, и у меня чуть отлегло от сердца.
Командарм слушал, не перебивая. Только когда я упомянул генерал-майора
Жеребцова, он жестом остановил меня и приказал адъютанту немедленно разыскать
Жеребцова и доставить к нему.
— Продолжай, капитан!
Второй раз он прервал меня, когда я привел слова Дока о том, что ему
рассказал его знакомый из лаборатории по опознанию трупов.
— Соедините меня с начальником спецлаборатории номер 124!— бросил он в
трубку. Дождавшись ответа, спросил:— К вам поступали трупы с удаленной
роговицей
глаз, с вырезанными железами, обескровленные?.. С какого времени?.. Как
часто?..
Это были наши солдаты?.. Спасибо, все.
Как раз в ту минуту, когда я закончил доклад, в кабинет всунулся
адъютант:
— Жеребцов прибыл.
— Давай его сюда!
В кабинет бодро вошел Жеребцов. Левое ухо его закрывал внушительных
размеров марлевый тампон, прилепленный лейкопластырем.
— Товарищ генерал-лейтенант, генерал-майор Жеребцов по вашему приказанию…
Тут он увидел нас, и челюсть у него так и отвисла.
— …прибыл,— еле выдавил он из себя.
— Вольно. Что у тебя с ухом?
— В меня стрелял капитан Пастухов.
— В самом деле?— повернулся ко мне командующий.
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.
— Зачем?
— Чтобы убить,— ответил вместо меня Жеребцов.
— Почему же не убил?
— Не попал, товарищ генерал-лейтенант!
— Странные дела. Что это у нас за спецназ такой? Со скольких метров он в
тебя стрелял?
— Примерно с шести.
— С шести?!— Он повернулся ко мне.— Сколько ты на стрельбах выбиваешь?
— Сто из ста.
— Из какого оружия?
— Из любого.
— С какого расстояния?
— С любого.
— Из какого положения?
— Из любого.
— И с шести метров в него не попал?
— Почему не попал,— сказал я,— как раз попал.
— Ладно… А теперь иди сюда, Жеребцов,— приказал командующий и разложил на
столе снимки.— Знаешь, что это такое?
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант.
— Твоя работа?
— Я выполнял приказ, товарищ генерал-лейтенант.
— Чей?
— Я не могу говорить об этом при посторонних.
— Почему я ничего обо всем этом не знал?
— Я не могу говорить об этом при посторонних,— повторил Жеребцов.
— Выйди и жди!
Жеребцов, пятясь, вышел. Командующий встал из-за стола и заходил вдоль
своего кабинета. От стены до стены было метров семь, за это время он успевал
произнести примерно пять или шесть фраз, включая междометия. И честно скажу:
такого черного мата я никогда в жизни не слышал. Даже не подозревал, что такой
существует. Правда, в армии я всего шесть лет, а он— лет на двадцать, а то и
на
тридцать больше. Или у них в Академии Генштаба такой спецкурс читают?
Только на пятом или шестом витке генерал-лейтенант начал слегка
повторяться. Видимо, он и сам это почувствовал. Поэтому вернулся к столу и
долго
сидел, закрыв лицо руками. Потом сказал:
— Иди, капитан, отдыхай. И вы, ребята, тоже. Дальше я уж сам этим делом
займусь. Только никому об этом— ни слова. Понимаете, надеюсь?
— Так точно, товарищ генерал-лейтенант,— ответил я за всех.
Вернувшись в часть, мы сгоняли Артиста за бутылкой— это у него в любой
ситуации хорошо получалось— и помянули Тимоху.
Бывшего каскадера
Мосфильма
. Лейтенанта Тимофея Варпаховского. Светлая
ему память.
Такой вот у нас денек получился. И я чувствовал, что этим дело не
кончится.
Внутренний голос мне это подсказывал. А он мне никогда не врет. Даже когда я
сам
себе пытаюсь врать. И на этот раз не соврал.
На следующий день, как всегда после операции, нам полагался, как говорят
на
гражданке, отгул. Но уже в десять утра к нам в казарму вошел наш полковник
Дьяков. Лицо у него было как после тяжелого боя с большими потерями с нашей
стороны.
— Что у вас там вчера случилось?— спросил он меня.
— Я же представил рапорт.
— А кроме того, что в рапорте?
— Николай Дементьевич, мало у вас своих проблем? Ничего хорошего не
случилось. А что случилось— об этом доложено командующему армией.
— Выходит, вы у него вчера были?
— Пришлось.
— Ладно. Не хочешь— не говори.
— Не имею права.
— Я так и понял. Собирайтесь, он вас вызывает. К одиннадцати ноль-ноль.—
Он
помолчал и добавил:— Без оружия.
— Форма одежды парадная?— поинтересовался Артист.
— Парадная?— переспросил полковник.— Не думаю. Нет, не думаю,— повторил
он.
Мы побрились, надраились, навели марафет и в десять пятьдесят шесть были
уже на КПП штаба армии: подобранные, подтянутые струночкой, словно бы облитые
полевой камуфляжкой,— не на всяком и парадная форма так сидит, с боевыми
наградами— у кого что было. А у всех было— от медали
За отвагу
у Мухи и
Трубача до
Ордена Мужества
и американского
Бронзового орла
у меня;
Орла
вручил мне посол США за освобождение их журналистов. Я взглянул на нашу группу
как бы со стороны, и мне понравилось. Как раньше говорили: военная косточка.
Или
как полковник Дьяков иногда говорит:
Элита!
Правда, говорит он это только
тогда, когда делает нам втык за какой-нибудь прокол, и добавляет при этом:
Мать
вашу!
На КПП нас встретили, как делегацию НАТО: полная корректность и нуль
эмоций. Один дежурный офицер передал нас другому, тот— третьему, и ровно в
одиннадцать ноль-ноль адъютант открыл перед нами двери кабинета командующего:
— Вас ждут.
Командарм, похоже, эту ночь на спал— таким тяжелым и обрюзгшим было его
лицо. В кабинете сидел еще один человек— лет пятидесяти, с бледным сухим
лицом,
в очках с тонкой золоченой оправой. Он был в штатском, но темно-синий костюм
на
нем сидел, как форма на кадровом офицере.
— Товарищ генерал-лейтенант, по вашему приказанию…
— Вижу, что прибыли. Это товарищ из Управления по планированию
специальных
мероприятий. Ему представьтесь.
— Капитан Пастухов,— назвался я.
А за мной и ребята, по старшинству.
Док:
— Капитан медицинской службы Перегудов.
Боцман:
— Старший лейтенант Хохлов.
Трубач:
— Старший лейтенант Ухов.
Артист:
— Лейтенант Злотников.
Муха:
— Лейтенант Мухин.
— Вольно. Садитесь,— кивнул командующий.
Но гостя нам так и не представил. Товарищ из Управления по планированию
специальных мероприятий. И будет с вас. Я и не подозревал, что такое
управление
существует. А какие специальные мероприятия оно планирует— об этом только
сейчас
стал догадываться.
— У меня к вам, товарищи офицеры, несколько вопросов,— начал штатский.—
Скажите, капитан Пастухов, эти материалы, которые вы вчера доставили… У них
есть
копии?
Я сразу понял, куда он клонит. И ответил:
— У нас— нет.
— А у них?
— Думаю, нет. Кассета не доснята, многие пленки не проявлены. Негативы
снимков наверняка есть. Но снимки мелкие, даже погон не видно. А лица в
марлевых
полумасках.
— У вас не было намерения сделать копию видеопленки?
— Зачем? Если бы дело касалось только генерал-майора Жеребцова, эти
материалы мы отнесли бы прямо в ОБСЕ. И прославили бы его на весь мир.
— Почему же вы так не сделали?
— Потому что на весь мир прославилась бы и Российская армия. А она и так
прославлена с головы до ног.
— Значит, вы думали о чести Российской армии?
— А вы?— неожиданно вмешался Док.— Когда планировали это мероприятие?
Если
планировали его вы.
Таким я Дока никогда не видел. Он с трудом сдерживал бешенство.
Штатский словно бы не услышал его вопроса.
— Спасибо,— сказал он.— Я удовлетворен вашими ответами.
— Анатолий Федорович, я хотел бы поговорить с моими офицерами наедине,—
обратился к нему командующий.
Анатолий Федорович— вот, значит, как его зовут
,— взял я себе на
заметку.
— Разумеется. Ничего не имею против,— ответил штатский и вышел.
Командующий проводил его тяжелым взглядом и повернулся к нам:
— Курит кто-нибудь? Угостите сигаретой.
Док выложил перед ним пачку
Мальборо
и зажигалку. Он был единственным,
кто в нашей команде курил. Раньше Артист и Муха смолили, но после двух подряд
тридцатикилометровых марш-бросков по горам с полной выкладкой, которые я
специально для них устроил, как-то быстренько бросили. А вот у Дока не
получалось.
Командующий закурил и довольно долго молчал. Потом сказал:
— Плохие у меня для вас новости, ребята. Очень плохие. От меня
потребовали,
чтобы я отдал вас под трибунал.
— За что?!— вырвалось у Мухи.
— Невыполнение боевого приказа. Нападение на генерала Жеребцова… Что ж ты
его не пристрелил, капитан? Сам же сказал: он тебе в башку целил. И свидетелей
у
тебя вон сколько! Пристрелил бы— и дело с концом. Тоже мне, спецназ хренов!
— В следующий раз так и сделаю,— пообещал я.
— Не будет у тебя следующего раза. И ни у кого из вас не будет. Вы
разжалованы и уволены из армии. Вчистую.
Я даже засмеялся.
— Не складывается, товарищ генерал-лейтенант. Это все равно что
приказать:
отрубить голову и повесить. Если мы разжалованы и уволены, значит— мы
штатские.
При чем здесь военный трибунал? А если трибунал, зачем увольнение? А вдруг
трибунал решит, что правильней нас расстрелять?
— Трибунала не будет. Я сказал, что сяду рядом с вами, потому что тоже не
выполнил бы такого приказа. А Жеребцов сядет— за то, что его отдал.
— Полегчало,— заметил я.— Трибунала, значит, не будет, а приказ об
увольнении остается в силе?
— Да,— сказал он и погасил сигарету. И тут же закурил новую.
— Но за что?— снова спросил, почти крикнул Муха.
— Не за что, а почему,— поправил командующий.— Или зачем.
— Зачем?— повторил Муха.
— Вы слишком много знаете. Программа, по которой проводились эти дела,
закрыта…
— Так это была целая программа?— спросил я.— И, наверное, кодовое
название
у нее было? Безумно интересно— какое же?
—
Помоги другу
.
— Как?!— заорал я.—
Помоги другу
?! Да там что, в этом Управлении по
планированию специальных мероприятий, параноики сидят? А может— поэты?
Помоги
другу
! Сразу и не сообразишь, что кощунственней— сама программа или ее
название!
Помоги другу
! Это надо же до такого додуматься!
— Не забывай, капитан: благодаря этой программе многим нашим солдатам
удалось спасти жизнь.
— Многим— это скольким?— спросил Док.
— У меня нет этой информации.
— Может, стоит поинтересоваться? И сравнить: сколько тканей и органов
было
получено в ходе реализации этой программы и сколько использовано в наших
госпиталях. С учетом того, что этим занималась не только команда капитана
Труханова.
Командующий нахмурился.
— Вы хотите сказать…
— Ничего конкретного,— возразил Док.— Просто мысли вслух. Однажды я видел
биржевой каталог. Меня интересовало хирургическое оборудование для полевых
госпиталей. И случайно я обратил внимание на строчку:
Препарат Ф
. Мне
объяснили: это гормональная вытяжка из эмбрионов, которые получают при
абортах.
И настоятельно советовали не вникать.
— При чем здесь аборты?— не понял командующий.
— Я не знаю, сколько стоит почка или роговица глаза, но цены могут быть
сопоставимы с ценой препарата Ф. А цена его: сто тысяч долларов за один грамм.
— За один грамм?!— поразился командующий.
— Вот именно,— подтвердил Док.
— Мы произведем самую тщательную проверку. Мой адъютант лично этим
займется. Он парень въедливый. И если что…
— О чем вы говорите?!— вмешался я.— О другом нужно говорить: сколько
матерей не смогли в последний раз увидеть лицо своего сына!
— Я повторяю: программа закрыта,— ответил командующий.— Продолжение ее
признано нецелесообразным. Не без вашей помощи,— добавил он.
Я поправил:
— Скажите лучше: не без помощи полевого командира Исы Мадуева.
— Сейчас это уже не имеет значения. Программы нет. Но если о ней станет
известно— даже задним числом… Вы задействованы на самых опасных заданиях.
Нельзя
исключать, что кто-то из вас может попасть к боевикам. И под пытками
рассказать
о ней. Ваше увольнение эту опасность нейтрализует.
— Товарищ генерал-лейтенант, это вы сами придумали?— изумился я.
Он хмуро покачал головой:
— Нет.
Мы молчали. Совершенно обалдели. Логика была— высший пилотаж. И
единственный из нас, кто нашелся, был Артист. Он подошел к столу командующего
и
вежливо попросил:
— Можно на секунду вашу сигарету?
Взял из рук ничего не понимающего командарма дымящуюся
Мальборо
, подсел
к
столу, поддернул обшлаг форменки на левой руке и приложил сигарету к коже
повыше
запястья. И эдак медленно, не торопясь, потушил. После чего вернул сигарету
командующему, сказал
Извините
и сел на свое место.
Мы-то знали этот фокус Артиста, а командующий просто офонарел.
Собственно, это был никакой не фокус. Как-то в казарме мы заговорили о
пытках. Ну, мало ли о чем говорят в казармах. Чаще, конечно, о бабах, но и
другие темы проскальзывают. Вот и вывернулось из трепа: может ли человек
выдержать пытку? Знали, конечно, из книг: может. Партизаны в войну, а еще
раньше
Джордано Бруно, ранние христиане, протопоп Аввакум. Но— как? Вот тогда Артист
нам это и продемонстрировал. А потом рассказал. Он с детства жутко боялся
боли.
Когда в школе объявляли, что завтра будут делать прививки, всю ночь не спал. А
перед любым уколом вообще обмирал от ужаса. И однажды, он уже в театральном
учился, вышло так, что его девушка сказала ему, что полюбила другого. Артист
вспоминал:
Я понял, что схожу с ума. И чтобы хоть как-то отвлечься, случайно
ткнул сигаретой в руку. И ощутил не боль, а облегчение. Боль, конечно, тоже
была. Но это было— как комариный укус
. Вот тогда, сказал он, я и понял, что
есть кое-что сильнее любой боли. Ненависть, ярость, гордость, любовь. Только о
них надо думать, а не о боли. Предложил: не хотите попробовать? И мы
попробовали, каждый. И ничего, нормально выдержали. С того дня у каждого на
левой руке, повыше запястья, по метке осталось. А у самого Артиста их было
четыре. Не слишком-то, видно, ему везло в любви.
Командующий долго рассматривал потушенную сигарету, потом бросил ее в
пепельницу и спросил:
— Что вы этим хотели сказать? Артист только плечами пожал:
— Да ничего.
Командующий жахнул по столу ладонью так, что на пол посыпались бумаги и
карандаши.
...Закладка в соц.сетях
