Жанр: Боевик
Грязные игры
... командарма, хоть и после некоторых колебаний, и теперь далеко зашел в
заговоре. Обратной дороги для него не было. Ткачев доверял ему настолько, что
Антюфеев от его имени искал контакты и вел переговоры с потенциальными
участниками заговора. Поэтому дачу Антюфеева командарм никак не мог объехать.
Не мог… А ведь по Казанской дороге, в Удельной, стояла огромная пустая
дача отца, не последнего человека в авиационной промышленности.
И квартиру на Кутузовском проспекте, в доме, где когда-то лично жил
Леонид Ильич, командарм не освободил, отправляясь в Закавказье. Однако с отцом
Ткачев давно находился, мягко говоря, в натянутых отношениях, потому что старый
авиаконструктор, Герой Труда и лауреат, числил сына подлецом. А квартиру на
Кутузовском занимала жена, с которой генерал бьи в фактическом разводе.
Из Ставрополя Ткачев улетел настолько внезапно, что агенты наружного
наблюдения едва поспели на аэродром в Чкаловской, чтобы зафиксировать прибытие
генерала. А потом машину с Ткачевым потеряли уже в Москве, в пробке на Садовом
кольце.
И это весьма осложнило дальнейшее наблюдение.
В Министерстве обороны генерал по приезде не показался. Антюфееву не
позвонил. Напрасно прождали его и в Удельной, и на Кутузовском проспекте. Лишь
на исходе вторых суток интенсивных поисков генерала обнаружили в самом
неожиданном месте — в Краснопресненских банях. Здесь командующий Отдельной
армией гудел — парился, выпивал и закусывал. Компанию ему составлял авторитет
грузинской группировки в Москве Гиви Рваный. Значит, ничего уже не боялся
Ткачев. Не боялся и не стеснялся, если только стеснительность вообще можно было
отыскать среди прочих нравственных качеств генерала.
— Что ж он там делает, в банях? — удивился Савостьянов, получив первое
донесение о найденыше.
— Моется. И поет.
— Поет… Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела. Ну, и долго он
намерен заниматься вокалом?
— Кто ж его знает… Непредсказуемый объект.
— Этого чистюлю из бани выгнать! — рассердился шеф службы безопасности
Управления. — Пусть поет в другом месте, под нашим присмотром.
Организуйте там аплодисменты. Рейд милиции, скажем. Или какую-нибудь
разборку.
Через полчаса к баням подкатили две иномарки.
Из машин выскочили люди в черных спецназовских масках. Положили мордами
вниз охрану Рваного и генеральскую свиту. Постреляли в нумерах, где задушевно
мылся командующий Отдельной армией со своим криминальным другом и девушками,
которых доставил Гиви. Нападавшие разбили бутылки с выпивкой и серьезно
отделали нескольких
шестерок
грузинского князя Москвы. И бесследно исчезли в
тихих сумерках.
Затем с достоинством прибыла милиция…
— А ты говоришь, на Москве спокойно! — выговорил Рваному генерал, наливая
в рюмку из уцелевшей бутылки. — Ни хрена себе — спокойно!
— Мамой клянусь… — просипел от ярости Рваный. — Мамой клянусь — достану!
Сам буду резать этих козлов.
После инцидента в банях Ткачев и отправился в Поваровку…
Савостьянов вызвал записки Акопова, бегло просмотрел, переписал на
дискету. Сделал ещё одну копию, спрятал под надрезанную обложку словаря.
А потом уничтожил архивный файл. Генерал уже несколько лет не занимался
чисто оперативной работой, однако навыки не растерял.
После этого он позвонил начальнику Управления на дачу. Генерал-полковник
лег спать, и Савостьянову понадобилось несколько минут, чтобы криком и
крылатыми выражениями заставить охрану разбудить начальника.
— До утра не потерпит? — недовольно спросил генерал-полковник.
— Не потерпит, — сказал Савостьянов. — Между прочим, я бы сам с
удовольствием в постельке повалялся. Но, во-первых, на горизонте замаячил
Эсенов. Во-вторых, из Ставрополя сообщили, что второе лицо в Отдельной армии —
пустышка. Ситуацией там владеет другой человек. За Ткачевым его не было видно,
а теперь, когда командарм убрался… И ты, Виктор Константинович, этого человека
знаешь. Это Адамян.
— Жопа с Пистолетом? — наконец удивился и, кажется, окончательно
проснулся генерал-полковник. — А говорили — садист и бабник.
— Да, садист и бабник. Но это не мешает ему крутить многомиллионные дела.
— Ладно, Юрий Петрович, приезжай сей же час.
Отсыпаться, видно, будем на пенсии.
— Или в гробу, — пробормотал Савостьянов, положив трубку.
В половине первого ночи машина с генералом и тремя охранниками промчалась
через кольцевую и вырвалась на пустынное Можайское шоссе. Ехали в неприметной
серой
Волге
с трехсотсильным мотором, бронированным днищем и
пуленепробиваемыми стеклами. Недавно на машину поставили и специальные скаты —
даже простреленные в клочья, они могли выполнять свои функции ещё около часа.
Савостьянов пользовался этим легким танком только в исключительных
случаях. Сегодня именно такой выпал. Потому что генерал действовал в традициях
Управления — проводить внешнее обеспечение любой акции с десятикратным запасом
прочности.
Дискету с записями Акопова он вез в стальном контейнере, выстланном
внутри быстрогорящим фосфорным составом. Если контейнер попадал в чужие руки и
его начинали грубо вскрывать, малейший доступ воздуха вызывал самовозгорание. В
течение секунды от содержимого не оставалось ничего, кроме кучки пепла.
Перед кольцевой дорогой Савостьянов оглянулся и сказал:
— По-моему, сынки, нас пасут.
— Так точно, товарищ генерал-майор, — согласился охранник на переднем
сиденье, — эта машина пристроилась на Трубной. Не обращайте внимания:
будет подходящий поворот — разберемся…
Охранник смотрел на дисплей бортового компьютера, работающего в паре с
радаром. Радар перехватывал, а компьютер систематизировал звуковые и световые
сигналы. Ведь любой физический объект, хоть человек, хоть машина, имеет
множество характерных индивидуальных признаков, неповторимых, как папиллярные
линии. Компьютер, например, мог выделить и обсчитать частоту и содержание шумов
работающего мотора. Полученная математическая постоянная являлась для
компьютера
отпечатком пальца
. Весь маршрут компьютер делил на сектора.
Учитывались повороты, развилки, съезды с дороги. В каждом новом секторе
электронный мозг сопоставлял математические характеристики автомобилей,
следующих за бронированной
Волгой
.
Повторение характеристик после длительного движения давало повод думать о
слежке. В таком случае на дисплее появлялась картинка с
машиной-преследовательницей, силуэт которой можно было развернуть в различных
проекциях, определить её марку и зафиксировать характерные детали.
За савостьяновской
Волгой
вот уже двадцать минут следовали
Жигули
девятой модели с форсированным мотором. Слежка велась чисто, профессионально, и
без помощи радара охрана генерала могла бы её и не заметить. Только в районе
мотеля у кольцевой, перед сложной дорожной развязкой, водитель
Жигулей
,
видно, побоялся потерять
Волгу
, запаниковал и начал лавировать в редком ряду
машин, чтобы приблизиться. Это продолжалось несколько секунд, но даже
Савостьянов, рассеянно поглядывавший в зеркало заднего вида, заметил маневр,
нелепый на полупустом ночном шоссе. Теперь, когда они мчались по Можайке,
преследователь намеренно отставал. Но радар его видел.
— Сейчас будем отрываться, товарищ генералмайор, — сказал все тот же
охранник. — Прикажете сначала поинтересоваться экипажем?
— Оно бы неплохо, — раздумчиво сказал Савостьянов. — Да времени нет.
— А мы быстро…
— Ну, если быстро — валяйте!
В молчании проехали Одинцово и поворот на Жаворонки.
— Сейчас налево, — сказал охранник водителю.
— Знаю. Поворот на Митькино.
Почти не снижая скорости,
Волга
свернула на темную дорогу, которую
обступили низкорослые деревья и кусты. Впереди тускло блестели редкие
деревенские огни. Охранники синхронно выскочили из резко затормозившей машины и
побежали назад, к Можайскому шоссе. Савостьянов выглянул в полуоткрытую дверцу.
С шоссе сворачивали, подсвечивая подфарниками,
Жигули
. Генерал отвернулся и
зажмурился. На лобовом стекле
девятки
расцвел белый огненный цветок
светопарализатора…
Вскоре двоих из чужой машины подтащили к
Волге
. Преследователи ещё не
очухались и болезненно щурились даже на огонек генеральской сигареты.
— Кто послал? — спросил Савостьянов тихо.
— Полковник Лозгачев…
Савостьянов усмехнулся — Лозгачев возглавлял оперативников МГБ, ведущих
слежку за посольскими автомашинами.
— Может, ребята, вы меня перепугали с послом Занзибара?
— Ничего не перепутали. Дали команду вести вашу машину. Вот и вели.
— А меня вы знаете?
— Нет. Нам без разницы. Говорю же, дали команду только на машину.
— Ладно. Живите пока. Привет Лозгачеву!
Один из охранников Савостьянова тем временем методично перерезал все
провода в электрооборудовании
Жигулей
.
— Восьмой, я Четвертый, ответьте! — захрипела вдруг рация на
подпружиненном шнуре у руля.
Охранник, недолго думая, нажал кнопку отзыва.
— Четвертый, я Восьмой, слышу хорошо.
— Прошли Одинцово. Как у вас?
— Подходим к Кубинке. Объект вижу стабильно.
— До связи.
Охранник оборвал рацию и поспешил к
Волге
.
— У нас несколько минут. На подходе дублер.
Волга
развернулась, выбралась на Можайку и вскоре уже катила через
Голицыне в сторону Звенигорода.
…Начальник Управления, дожидаясь Савостьянова, пил крепкий чай и играл на
компьютере в
морской бой
, выступая за российский Черноморский флот. Счет был
четыре-один в пользу украинского военно-морского флага, когда в кабинет на
втором этаже дачи вошел Савостьянов с серым металлическим контейнером.
— Чаю хочешь? — спросил генерал-полковник.
— Лучше коньяку, — ответил заместитель.
— Губа не дура, — осуждающе свел брови начальник Управления, но достал
тем не менее из шкафчика початую темную бутылку
Эгрисси
. — За какие успехи
будем пить?
— Сейчас увидишь…
Пока генерал-полковник расставлял рюмки и закуску, Савостьянов положил
контейнер на стол, достал дистанционник и набрал код.
— Не люблю я эти хреновины, — опасливо покосился на контейнер
генерал-полковник. — Возьмет и загорится…
На самовозгорающийся состав в контейнере тем временем впрыснулась из
особой камеры нейтрализующая жидкость. Савостьянов набрал ещё одну цифровую
комбинацию. Контейнер тихо щелкнул.
Генерал-майор достал дискету и сел за компьютер.
Потом развернул монитор к начальнику Управления, а клавишную панель
положил перед собой.
— Наливай, Виктор Константинович, будем порнуху смотреть…
Видеозапись была не очень качественная, потому что Акопов многое снимал
через оконное стекло антюфеевской дачи и в рассеянном свете. И все же многие
герои съемки были узнаваемы.
— Ага, — бормотал генерал-полковник, — это Ткачев обнимается с Голубевым.
Друзьями стали, прямо не разлей вода… А это Эсенов. Сидит-то как, словно в
седле!
— Мы собрались сегодня, — говорил между тем Антюфеев с экрана, — чтобы
поприветствовать нашего друга и боевого товарища генерал-майора Геннадия
Анатольевича Ткачева. Все мы знаем, какой большой вклад Геннадий Анатольевич
внес в строительство Вооруженных Сил новой России. Но мы знаем также, что
заслуги генерала Ткачева до сих пор по достоинству не оценены правителями этой
новой России!
— Во как вылизывает! — повернулся начальник Управления к заместителю. —
Учись…
— У меня язык шершавый, — усмехнулся Савостьянов.
Между тем Антюфеев предоставил слово полковнику Голубеву, заместителю
начальника личной охраны президента.
— Обследование действительно было проведено, — начал полковник, чуть
гнусавя. — Врачи предлагают операцию на переносице. А наш паникует.
Делами отговаривается. Боится, что рак. После обследования с горя
выпивал. К нему приехали из Осетии — не смог принять.
Десять минут Голубев, верный Руслан, докладывал самые пикантные сплетни
из президентской прихожей. Ткачев явно тяготился этим докладом, хотя остальные
участники
пленарного заседания
с удовольствием слушали Голубева, подавали
реплики и смеялись.
— Обрати внимание на Упрямого, — сказал Савостьянов начальнику
Управления. — Он ведь не дурак, понимает, с каким сбродом придется сесть на
одном поле…
— Не дурак, — согласился генерал-полковник. — Поэтому онине будет
чикаться с этим сбродом… Не дурак. И оттого опасен.
Два часа продолжался военный совет в Поваровке. Выступили все, кроме
Ткачева и Эсенова.
Начштаба любимой
президентской
дивизии, расквартированной в ближнем
Подмосковье, доложил, как планируется брать Кремль в танковые клещи.
Антюфеев рассказал, что смогут сделать средства ПВО при угрозе бомбежек
верными президенту авиаэскадрильями. Не представленный обществу офицер ГРУ
поделился информацией о состоянии оружейных складов в московских пригородах.
Заместитель начальника узла связи Московского военного округа пообещал, что
вверенное ему подразделение в считанные минуты дезорганизует оперативную связь
частей и соединений. Полковник Сизов из городского штаба гражданской обороны
рассказал, как идет организация ячеек народного ополчения и вербовка боевиков.
— Настоящий отчет о проделанной работе, — сказал Савостьянову начальник
Управления. — Ткачев принимает парад
шестерок
. Но ведь и он, по большому
счету, сам
шестерка
.
— Да, — согласился Савостьянов. — Но жирно выписанная
шестерка
. Потому
что Ткачев среди прочих, очень немногих генералов обеспечивает участие в мятеже
военных. И это определяет его вес.
Но, кроме военных, как ты знаешь, задействованы банковские и коммерческие
структуры. А ещё — милиция и правительство Москвы. Зачем Ткачев свел их в
Поваровке? Мог бы и без парада обойтись — вызвать каждого и послушать отчет.
Нет, он собрал их, чтобы повязать общей ответственностью, как в шайках
повязывают кровью. Чтобы они в глаза друг другу посмотрели и окончательно
поняли — назад дорога нет… Ладно, послушаем представителя московского
правительства. Это Балковский, из департамента торговли.
Щуплый лысоватый человек заговорил, покашливая:
— Мы провели, кхм… определенную работу. Но у нас, сами понимаете, другой
контингент. Под козырек не берут. Однако на нынешний момент некоторые проблемы
решены. Мы готовы организовать блокаду мукомольных предприятий и пекарен, что
позволит ограничить поставки хлебопродуктов в торговую сеть. Специальные группы
из команды полковника Сизова поведут хлебные очереди громить магазины,
префектуры, редакции газет и другие объекты. Вплоть до мэрии. После чего
военным будет легче принимать адекватные меры по наведению порядка. Хлеб выбран
в качестве детонатора по одной причине: на Руси хлеб свят. Многие восстания и
смены режимов начинались с хлебных бунтов.
Даже последняя крупная заварушка в семнадцатом году имела в основе
погромы пустых хлебных лавок.
Затем выступил кандидат наук Сипягин, заместитель директора
аналитического центра при федеральном правительстве, невзрачный молодой человек
в темных очках. Он бесстрастно доложил о прогнозах своего центра. Потери
убитыми и ранеными среди военных и гражданских лиц. Степень разрушения центра
города при интенсивном танковом обстреле. Тот же прогноз — но в случае
применения ракетных средств. Стоимость одного дня боев в долларах. И в рублях.
Вероятность вмешательства вооруженных сил НАТО на стороне президента.
Возможности пресечь это вмешательство. Международный резонанс. Потери из-за
непредоставления кредитов. Оптимальное количество пунктов интернирования.
Стоимость их содержания по дням. И по головам…
— Балковского, Сизова и Сипягина перед событиями убрать! — сказал
начальник Управления, досмотрев выступление правительственного эксперта. —
Остальные — просто жадные и амбициозные дураки, которых убедили в слабости
власти и безнаказанности её свержения. Но эти трое — хладнокровно мыслящие
ублюдки. Они и раскручивают все шестерни. Убрать к едрене фене!
— Сделаем, — кивнул Савостьянов.
После выступления Сипягина участники
пленарного заседания
долго
молчали. Сухие цифры впечатляли больше всяких высоких слов о долге перед
Отечеством и верности отцовским традициям. Дымом и кровушкой пахнуло из
экспертной справки. Наконец встал Ткачев. Он коротко поблагодарил всех и
пригласил разделить скромную трапезу.
— Тайная вечеря! — фыркнул Савостьянов. — Это уже неинтересно. Будут
пить, жрать и орать, как на свадьбе. Страх заливать…
— А почему Эсенов промолчал9 И что его связывает с Ткачевым? Ты же
помнишь, Юрий Петрович, как они в Шаоне грызлись!
— Помню. Но политика не любит личных пристрастий, хотя в большинстве
случаев на этих пристрастиях и держится. Акопов продолжает наблюдение. По
последнему донесению, гости с дачи Антюфеева уехали. Остались Ткачев с
Эсеновым. Самая интересная и продуктивная часть совещания идет сейчас.
— Могу предположить, о чем речь, — задумчиво сказал генерал-полковник —
За Ткачевым — криминалитет в генеральских фуражках и слава
крепкого
командира
, не дающего спуску черножопым.
Все это обеспечит ему симпатии наших ультра и части военной верхушки. За
Эсеновым нефтедоллары А ещё — ореол изгнанника. Все вместе дает поддержку
шаонской оппозиции и привлекает диаспору в арабских странах. Эсенов может
надеяться и на помощь некоторых кавказских кланов, конфликтующих с режимом
Самиева. Поэтому, надо думать, они договариваются сейчас о мере и форме участия
каждого в мятеже. О распределении дивидендов после победы. Эсенов потребует у
Ткачева силовой поддержки при возвращении в Шаону на белом коне. И Ткачев не
сможет отказать. Примерно так…
— Согласен, — кивнул Савостьянов. — В этом свете возрастает роль Адамяна,
главного спекулянта военным имуществом Отдельной армии. Чем больше денег принес
он Ткачеву, тем независимее от Эсенова будет действовать командарм.
Следовательно, меньше будет должен помогать Шаоне в будущем.
— Поэтому Адамяна надо немедленно выводить из обращения. Он, помимо
прочего, ещё задолжал нам по Карабаху…
— Хорошо. Дам задание группе Седлецкого активизировать работу в отношении
Адамяна. Как будем отчитываться перед заказчиками, Виктор Константинович?
Начальник Управления несколько минут молча вышагивал по небольшому,
просто обставленному дачному кабинету. Потом наклонился с бутылкой над рюмкой
заместителя.
— Давай освежу… Думаю, мы поступим правильно, передав записи заседания в
Поваровке заказчикам. Какие-то деньги они же нам дают. Верно?
Очередные звания присваивают… Прикажи, Юрий Петрович, изготовить доклад.
Но отредактируй! Эсенова можно вообще убрать. Он не выступал. И сами детали
могут показаться неинтересными. Заказчики — политики. Вот про деятеля из мэрии,
который собирается в Москве голод устроить, а потом людей на штыки бросить… Или
о реакции мировой общественности. Тут голая политика. Тут они поймут.
— И я все понял, — сказал Савостьянов, поднимаясь.
— Может, останешься? — спросил генерал-полковник. — Утречком сгоняем на
Москву-реку. Щука берет — нет слов!
— Да какой из меня рыболов! — отмахнулся Савостьянов, укладывая дискету в
контейнер. — И потом… Разучился я спать в гостях, Виктор Константинович.
Уже на пороге он сказал начальнику:
— Я тут референта уволил, можно сказать. Теперь как без рук! Присмотрел
одного паренька. Нужна твоя санкция.
— Кадровые вопросы на этом уровне можешь решать без меня.
— Не могу. Молодой человек приписан к ведомству Грищенко. А ты знаешь,
как он вопит, когда у него людей берут.
— Тогда подготовь проект приказа.
В Москву возвращались кружным путем — через Звенигород, на Петровское, по
Волоколамскому шоссе. Рассвет занимался. Савостьянов долго зевал, как собака на
морозе. В машине он тоже разучился спать. В низинах висели молочные полосы
тумана, и деревья у дороги казались растущими не из черной земли, а из серого
бесформенного неба.
17
…в министерстве уже открыто поговаривают о том, что существует некая
финансовая мафия, КОТОРАЯ КРУТИТ МИЛЛИОНАМИ ИЗ ВОЕННОГО БЮДЖЕТА И К КОТОРОЙ
ПОЧЕМУ-ТО НЕ СПЕШАТ ПОДОБРАТЬСЯ ТЕ, КОМУ ПОЛОЖЕНО.
В какую сферу военной реформы ни ткнешь пальцем, всюду видишь ложь,
фальшь, обман, немощь нашего высшего военного руководства, которое тщится
делать хорошую мину при плохой игре
.
Полковник С. Баратынов,
российский офицер.
Когда блефуют генералы
.
Московский комсомолец
,
1994, 22 апреля.
Устойчивое тепло держалось до конца мая. А потом пришли черемуховые
холода. В толпе замелькали свитера, плащи и зонтики. Столица вновь, как весной
или осенью, стала мокрой, грязной и злой.
Впрочем, злой и грязной она была теперь и в другие сезоны…
У станции метро
Третьяковская
Толмачев загнал на платную автостоянку
свой красный
жигуленок
и с сочувствием посмотрел на машину. Она была
забрызгана по самые стекла и грязна, словно беспризорная дворняга. Едва вышел
на Большую Ордынку — налетел дождь, в который раз за утро.
Налетел дождь — холодный, крученый, противный.
Пока добежал до конторы — промок насквозь, потому что зонтик под порывами
ветра сложился наизнанку и ощетинился спицами, будто паук лапами.
Опять пришел первым. Несмотря на затяжную войну с
Примабанком
,
сотрудники отдела по борьбе с преступлениями в экономике не жаловали трудовую
дисциплину и не спешили по утрам за боевые столы. Толмачев развесил на оконных
шпингалетах пиджак, пуловер и рубашку, облачился в измятый лабораторный халат
Гоги Олейникова и попытался согреться. И когда ему это почти удалось, явился
Гога. Огромная плащ-накидка, будто конская попона, укрывала Олейникова от
капризов природы.
— Дай поносить! — хрипло попросил Толмачев, с вожделением сдергивая с
него плащ-накидку
— Некоторые не понимают, — сказал Гога, усаживаясь за свой стол, — что в
Москве по-старому жить нельзя. Нельзя пользоваться личным транспортом,
например. Он создает вредную иллюзию защищенности от стихии. Нельзя носить
глаженые брюки и начищенные туфли. Тем самым, блин, вы бросаете вызов энтропии,
которая все настойчивее захватывает московские тротуары.
— Ты просто пытаешься оправдать, умник, свою философию аскетизма, —
усмехнулся Толмачев. — Аскетизм же твой идет от обычного скупердяйства. Получая
здесь достаточно, чтобы купить приличную одежду и даже машину, ты ходишь в
рванье, как последний хиппи. Амода на них прошла даже в Урюпинске.
— Не хочу я машину! — поднял руки Гога. — И потом, у меня большая семья.
Мама, бабушкастарушка и кошка Алиса. Конечно, есть немножко карманных денег. Но
я их трачу на программы. Вам не понять, Николай Андреевич…
— А почему опаздываешь на работу? — зашел с другой стороны Толмачев. —
Надоело получать за вас втыки от полковника.
— Все видят, когда я на работу прихожу, — пригорюнился Гога. — А почему
никто не видит, когда я с неё ухожу?
— Ну, почему? — закачался на стуле Толмачев, окончательно согревшись. —
Почему никто не видит, интересно?
— Потому что ухожу самый последний! Вчера ушел в половине первого. Ночи!
Даже не сам ушел — охрана выгнала. На Таганке еле успел на пересадку.
Бежал по эскалатору.
— Небось до половины первого ниндзей гонял по всему компьютеру?
— Ничего подобного! Вчера, Николай Андреевич, я нарыл выход на самого
чумового контрагента
Примабанка
. Между прочим, использовал вашу методу.
Работал на периферии, но с последними данными. Теперь я знаю, кто крутит в
банке самые крутые бабки. Скажу — со стула упадете.
— Говори — уже держусь…
— Лучше один раз увидеть.
Олейников включил компьютер и, словно пианист, заиграл на клавиатуре. На
экране появилась схема, похожая на дерево. На каждой ветке этого странного
дерева висели кружки, вроде яблок. При активизации кружки разворачивались в
характеристики предприятия. Гога увеличил один из разветвленных участков и
заставил кружок покраснеть.
Он мигнул и превратился в таблицу.
— ФУМО, — прочитал вслух Толмачев. — Чтото не слышал о такой шарашке.
Японская, что ли, фирма?
— Финансовое упра
...Поділитися у соцмережах
