Жанр: Боевик
Грязные игры
Вячеслав Сухнев
ГРЯЗНЫЕ ИГРЫ
Грязные игры: Роман. — М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс, 1997. — 400 с. (Серия
Спецназ
).
В 1992 году доходы теневой экономики с учетом роста цен составили 3-3,5
триллиона рублей, что равняется половине расходов населения России на
потребление от общего валового внутреннего продукта. Структуры организованной
преступности контролируют в России до 40 процентов производства ВНП.
Отсутствие системы валютного контроля в 1992 году способствовало утечке
из страны сырья и стратегических материалов, а также валютных средств на сумму
17 миллиардов долларов. Просроченные платежи по внешнему долгу России в 1992
году составили 12 миллиардов долларов
.
Из доклада Института мировой экономики и международных отношений
Президенту РФ.
Март 1993 г.
На тринадцатом этаже лифт остановился. В кабину ворвался черный пудель,
волоча на поводке девочку лет десяти в красном пальто с капюшоном.
Из-под капюшона выглядывало кругленькое заспанное личико. Пес визжал,
нетерпеливо сучил ногами и царапал дверь. На всякий случай Толмачев встал так,
чтобы пудель не нависал над начищенными туфлями — в первый раз сегодня обулся
по-весеннему. На первом этаже пудель выволок девочку.
Далеко не убежит, бедняга, подумал Толмачев, копаясь в почтовом ящике. И
оказался прав — пудель стоял, задрав ногу, словно салютовал, под кустом сирени
у самого подъезда.
Несчастные городские животные… Толмачев не заводил ни собак, ни кошек,
хоть иногда и скучал в одиночестве, но не хотел мучить живую душу, обрекая на
заточение в пустой квартире.
С утра подморозило, и большую лужу на пустыре между домом и станцией
метро затянуло прозрачным ледком. Снег совсем сошел, даже в тенечке с северной
стороны дома, где располагалась автостоянка — небольшая открытая площадка,
обнесенная кроватной сеткой.
Жигуленок
Толмачева чуть выглядывал из-под
коротковатого покоробленного тента. Некогда было кататься. И гараж искать
некогда.
Снег сошел. Обнажились напластования зимнего мусора. Пустырь напоминал
свалку — противно смотреть, не то что ходить. Но до метро напрямую было гораздо
ближе, и Толмачев пустился в путь по подмерзшему мусору.
Не один он так путешествовал — целая толпа военных вываливалась из трех
подъездов высотного дома. Почти все квартиры в нем занимали сотрудники научных
и хозяйственных структур Министерства обороны. Здесь, в Орехово-Борисове,
Толмачев чувствовал себя почему-то намного свободнее и в большей безопасности,
чем на Тишинке, где недавно жил. Может быть, это чувство безопасности появилось
от обилия военных в доме, а может, потому, что безликие и неопрятные кварталы,
построенные на месте сгинувших подмосковных деревень, кварталы, населенные
пришлым людом, л и — ми то и, совсем не напоминали столичный район.
Словно очутился Толмачев в долгой командировке, скажем, где-нибудь в
Поволжье.
Добираться до работы стало проще: полчаса на метро — по прямой, без
пересадок. На
Каширской
в вагон втиснулись спекулянты с юга с громадными
самошвейными баулами из толстого капронового полотна. В баулы можно было
засунуть овечью отару. Одну сумку поставили на ноги Толмачеву. Не сверкать,
значит, сегодня надраенным туфлям. Он не стал возникать, отвлекаясь переводным
детективом, где с первых страниц заваривалась перченая каша. Автор натолкал в
варево немножко Парижа, немножко КГБ с Сюрте Женераль и многомного арабских
террористов…
Когда Толмачев начал вновь привыкать к езде на метро, ему поначалу
нравилось наблюдать пеструю толчею вокруг. Поневоле вспоминались студенческие
времена. Но вскоре понял, что народ в метро весьма переменился с тех времен.
Раньше по уграм в вагоне ехали только свои: студенты с конспектами,
домохозяйки с покупками, чиновники с
Правдой
, дачники с рюкзаками, работяга с
авоськами. По вечерам домой возвращались те же студенты, чиновники и работяги.
Прибавлялось немного публики, спешащей на спектакли и концерты. Мелькали
влюбленные с цветами.
Теперь же московские пассажиры растворились в толпе: спекулянты с
неподъемными сумками, провинциалы с тележками колбасы, беженцы с грязными
молчаливыми детьми, бездельники в кожаных пиджаках, военные в камуфляже,
безработные с угрюмыми глазами, нищие с плакатиками, мальчишки с кипами газет и
коробками жевательной резинки, бродяги с небритыми мордами и бездомные собаки с
лишаями. Все это месиво перло, не обращая внимания на окрики дежурных по
станции, свистки милиционеров, правила и грозные указующие знаки, и потому в
переходах метро возникали потные водовороты и мимолетные скандалы. А само метро
из череды чистых, нарядных подземных дворцов превратилось в бесконечный
замызганный подвал, где повсюду валялись сплющенные банки из-под пива, обертки
от конфет, пакеты от кукурузных хлопьев, а также калеки и пьяные.
Так что наблюдать за жизнью метро Толмачеву быстро прискучило, и он начал
рассматривать на книжных развалах яркие, хорошо изданные и плохо
отредактированные зарубежные детективы.
Как всегда, тридцать страниц успел проглотить, прежде чем толпа выкинула
его на мрачноватой станции
Новокузнецкая
. Отдел по борьбе с экономическими
преступлениями, ОБЭП, получил собственное помещение на Пятницкой —
отреставрированный трехэтажный особняк, возведенный в середине прошлого века
замоскворецким толстосумом. В доме, наверное, и Островский бывал, чаисахары
гонял. Островский Александр Николаевич.
Не в свои сани не садись
,
Не все коту масленица
и так далее.
Памятник, охраняемый государством. Не Островский, естественно, а особняк.
И уж он охранялся — наше почтение. Первый этаж занимала посредническая
фирма. Чем она занималась, никто из ОБЭП не знал и знать не хотел — крыша, она
и есть крыша. С улицы Толмачев свернул в узкий тупик, перегороженный литой
оградой с острыми столбиками. За оградой в голом дворе стоял белый
подковообразный дом, размеры которого удачно скрадывала форма. Полковник
Кардапольцев выбрал особняк из нескольких
адресов
только потому, что рядом
практически не осталось жилых домов. Уединенно, хоть и в центре Москвы. А из
правого крыла здания можно было дворами пройти на Большую Ордынку.
Толмачев толкнул стеклянную дверь с тремя красными шашечками на уровне
глаз: чтобы по рассеянности кто-нибудь не врезался лбом в чистое стекло. В
вестибюле с полами под мрамор и венецианскими окнами скучал мальчик в красном
пиджаке и при галстуке. Охранял памятник старинного зодчества. Клиенты
посреднической фирмы ещё не трясли бронированными кейсами и кожаными папками.
Толмачев прошел до неприметной двери в углу с табличкой
Служебный вход
и
кодированным замком. За дверью стоял ещё один мальчик, в камуфляже. Ему
Толмачев показал для порядка пластиковый пропуск. И пошагал вверх по лестнице.
На втором и третьем этажах располагались рабочие кабинеты, библиотека
технической литературы, буфет, оружейная комната и зал для совещаний.
Еще два этажа уходили под землю. И уж тут ничто не напоминало чинное
бюрократическое заведение, контору. В зале мониторинга стояли модемные системы,
блоки подслушивания телефонных коммуникаций и радиосвязи, электронная
картотека, оборудование для считывания информации со стен, с оконных стекол,
электросетей и чуть ли не с канализации. В оперативном зале среди прочего добра
выделялась универсальная настольная типография, воспроизводящая любой
уловленный в сети мониторинга документ — от платежного поручения до трастового
договора.
Комнату в десять квадратных метров с единственным узким окном и
множеством выступов Толмачев делил с лейтенантом Олейниковым, юным дарованием,
помешанным на взломе закрытых компьютерных систем. Олейников, ещё будучи
студентом института электронной техники в Зеленограде, выпестовал компьютерный
вирус
Гога
. Вездесущий и вездежрущий вирус умудрился сорвать запуск
сверхнового спутника-шпиона. Стране очень повезло, что она не имела развитой
компьютерной сети и бедный
Гога
в конце концов помер от голода. Однако
вредителя Олейникова довольно быстро вычислил тогда ещё живой и здоровый КГБ,
но перед носом Лубянки студента-дипломника перехватило Управление.
Гога Олейников, как всегда, опаздывал на работу. На столе Толмачев
обнаружил записку:
Сходи на мб. Буду к 13.00
. Сокращение означало мордобой.
Так руководитель группы майор Шаповалов, доцент Плехановского института,
именовал планерку у начальника отдела, полковника Кардапольцева. Толмачев
глянул на часы: до совещания оставалось пять минут, а хотелось, по традиции,
выкурить первую с утра сигарету — самую сладкую.
Курить в рабочих помещениях Кардапольцев категорически запрещал.
Пришлось отправиться в сортир, где кучковались любители табачного зелья.
Химичев из группы прослушивания демонстрировал микровидеокамеру, вмонтированную
в значок с портретом Джона Леннона. Он увидел на Толмачеве новый свитер и
возбудился:
— Где оторвал? Индийский, что ли? Дай пощупать.
Толмачев отмахнулся, досасывая окурок. Говорить с Химичевым о тряпках
можно было часами.
Ну, мужик пошел…
В зале совещаний когда-то закатывали банкеты.
Уютно тут было в царское время — вон какая лепнина по стенам и потолкам!
Атеперь посреди зала стоял длинный полированный стол в окружении серых жестких
кресел. В углу поблескивал видеопроектор.
Рядом собирала пыль пальма в кадке. Серые плотные шторы, которые обычно
прикрывали стрельчатые окна, были отдернуты.
Руководители групп уже занимали свои, однажды определенные, места за
столом. Размещение не диктовалось иерархией, которую, кстати сказать, в отделе
и определить было бы затруднительно. Просто однажды каждый занял место,
почему-то ему понравившееся. Майор Шаповалов, например, сидел в третьем кресле
слева, если считать от места председательствующего. Толмачев и опустился в
третье кресло, исподтишка разглядывая коллег.
Деликатно зевал в узкую сухую ладошку очкастенький, похожий на сельского
учителя подполковник Романюк, руководитель группы инвестиций.
Перебирал бумажки краснолицый медвежеватый майор Спесивцев, возглавляющий
группу подслушивания. А на ухо ему рассказывал что-то веселенькое статный
чернобровый майор Чихачев, тоже технарь, руководитель группы спецсвязи.
Вальяжно развалившись, посасывал холодную трубку подполковник Фетисов,
командующий группой валютных контропераций. С хрустом грыз леденец подполковник
Осадчий, трижды дед, как он с гордостью представлялся. Осадчий недавно бросил
курить и ходил с липкими от леденцов пальцами. Он возглавлял группу банковской
резидентуры. На отлете, в торце стола, рассеянно чертил в блокноте овалы и
крестики одутловатый, с землистым лицом почечника подполковник Крохмалев,
заместитель начальника отдела и начальник группы зарубежных поездок.
На этом ареопаге Толмачев, представляющий группу аналитиков, был младшим
в должности и мог вякать лишь с разрешения присутствующих. Поэтому он не любил
планерки.
Круглые часы над пальмой надтреснуто отбили полный час. Девять. Открылась
дверь из кабинета полковника — темная и тяжелая, в орнаментальной резьбе. Не
садясь, Кардапольцев поздоровался и обнажил в улыбке металлические зубы.
— Ну-с, господа хорошие и товарищи дорогие…
Высокое начальство дает нам шанс отработать зарплату. Несрочные дела
приказываю сгрузить в бункер. Потом разберемся.
За столом переглянулись.
Сгрузить в бункер
— значит отдать наработки в
технический секретариат капитану Лещеву. Тот распихает дела своим подчиненным,
которые будут только фиксировать поступление новой информации по каждой теме да
заводить в архив
. А ведь некоторые операции уже находились в стадии
завершения. Хорошо, если к ним удастся вернуться. Иначе информация, на
добывание которой было брошено столько сил, нервов и времени, просто устареет.
— Понимаю ваше настроение, — сказал полковник, садясь. — Понимаю и
сочувствую. Но!
Он подолбил пальцами столешницу.
— Очень важное задание, господа и товарищи.
Нам поручили пощупать
Примабанк
. Пощупать и свалить — если посчитаем
нужным пойти на такую меру. Надеюсь, это хорошая новость.
Тут он в точку попал. За столом возник нестройный шум. Подполковник
Осадчий бросил в рот внеочередной леденец. Подполковник Фетисов вцепился зубами
в чубук, как собака в мосол. Майоры Спесивцев и Чихачев сшиблись ладонями, как
хоккеисты после удачного броска по воротам противника.
— Разделяю ваше ликование, — сказал Кардапольцев. — Работая в качестве
правительственного агента, банк слишком часто вылезал на биржевой валютный
рынок и действовал там в ущерб государственным интересам. А отслеживать эти
действия нам запретили. Теперь же, слава Богу, и наверху прозрели. А
Прима
уже лезет в операции со стратегическим резервом. Лещев! Прошу…
Возник капитан Лещев, строгий юноша в дымчатых очках, референт и
конфидент Кардапольцева, начальник техсекретариата. Он начал читать
установочную справку, грассируя, словно кончал не Серпуховское ракетное
училище, а Пажеский корпус:
— Таким об'азом, Центробанк в п'инудительном по'ядке…
Толмачев не слушал — декламация Лещева была данью традиции, а распечатку
справки все равно получит каждый участник планерки. Значит, и до
Примы
добрались… Серьезная контора, пионер банковского дела в России. Уставный
капитал около ста миллиардов рублей. Активы — два с половиной триллиона.
Участник всех существующих межбанковских расчетных сетей и клиринговых центров.
Операции с кредитными картами и дорожными чеками. Два десятка филиалов в одной
Москве. Реклама по всем телеканалам и газетам. У такого монстра Центробанк
лицензию не отберет, побоится скандала, даже если
Прима
наплевала на
договоренности с правительством. Кстати, а где оно, то правительство, с которым
банк договаривался? Давно нет, поменялось до фундамента.
Со всем доступным ему смирением Толмачев распростился с надеждой на
отпуск: море, пальмы, девушки. Лещев раздал ксерокопии справки — Завтра жду
планы оперативных мероприятий, — подвел черту Кардапольцев. — Диссертаций не
писать. Читать их некогда. Все свободны, кроме Крохмалева и Толмачева.
Полковник с усмешкой запустил по столу пепельницу.
— Травись, Николай Андреевич… А то разговор долгий.
1. Подготовить общественное мнение к возможности коммунистического
реванша во главе с ВС.
2. Огласить материалы о заговоре ВС на межведомственной комиссии по
борьбе с преступностью и коррупцией.
3. Блокировать сдвиг Совмина в сторону ВС.
4. Начать кампанию в прессе и на ТВ по дискредитации ВС, Совмина и
президента, возложив на них ответственность за инфляционные процессы.
5. Создать информационный вакуум вокруг президента.
6. Привлечь демвоенных
.
7. Мобилизовать криминальные структуры и подконтрольные силовые
подразделения.
8. Расколоть патриотов
.
9. Спровоцировать жесткую реакцию ВС и перейти к карательным действиям.
10. Обнародовать декрет о передаче власти KHC.
Из
Аналитической записки
.
1993, март. Архив.
Седлецкий подписал экзаменационную ведомость и отдал старосте группы,
таджику Озадову, который скромно дожидался конца зачетов.
— А друг ваш драгоценный… Макартумян! — спохватился Седлецкий. — Он
думает сдавать зачет?
— Конечно, думает, Алексей Дмитриевич, да, — покивал Озадов. —
Родственника хоронит. У него родственники в Карабахе.
Седлецкий посмотрел в окно, в институтский дворик, где на черной клумбе
проступали багровые ростки пионов, и вспомнил шаонские розы.
— Появится Макартумян, — строго сказал он, — пусть найдет меня
немедленно. Постараюсь быть снисходительным, учитывая обстоятельства. Но зачет
он должен сдать. Еще неизвестно, как сложится вся сессия. На каникулы домой
поедете, Озадов?
— Домой, да. В Ходжент. В Ленинабад.
— Хороший город. — Седлецкий перешел на фарси. — У меня там товарищ
работает. Если не трудно, зайдите, передайте большой привет.
— Не трудно, да, — вновь покивал Озадов крупной круглой головой. —
Передам, Алексей Дмитриевич. Называйте адрес, пожалуйста.
И вытащил ручку.
— Успеется, — отмахнулся Седлецкий. — Потом поговорим, ближе к отъезду.
Кстати, Озадов, это будут последние ваши каникулы. Через год вы вольная птица.
Не думали о будущей работе?
— Думал, да. Дядя обещает устроить в наше посольство. Здесь, в Москве.
— Послом? — улыбнулся Седлецкий.
— Пока нет, — не принял шутки Озадов. — Молодой я. Буду помощником
торгового представителя.
— Важная карьера, — буркнул Седлецкий порусски. — Стоило ли для этого
учиться в нашем институте?
Озадов лишь виновато пожал покатыми борцовскими плечами. Седлецкому
нравился этот плотный крепыш — собранный, дисциплинированный, не по возрасту
серьезный. Учился он хорошо, хоть на первых курсах были у него сложности с
русской грамматикой. И чтобы покончить со сложностями, Озадов дважды переписал
сборник чеховских рассказов. О чем и узнала институтская общественность от
неугомонного Макартумяна.
Второй год Седлецкий приглядывался к Озадову. Чем-то он напоминал
Мирзоева, старого боевого товарища по Афгану и по последней операции в Шаоне.
— Могу предложить более интересную работу, — сказал Седлецкий. —
Перспективную, хорошо оплачиваемую… Правда, она связана с разъездами.
Но вам, Озадов, пока вы молодой, и покататься не грех, за казенный счет
мир посмотреть. Верно?
Озадов почесал переносицу, но ответить не успел. В аудиторию влетела
яркая, словно попугай, Лерочка, секретарша учебной части.
— Ой, Алексей Дмитриевич! Вас к телефону…
Просто оборвали. Срочно, говорят, и немедленно!
— Так срочно или немедленно? — поднялся Седлецкий. — Велик могучим
русский языка… Правда, Лерочка?
Оказалось, и срочно, и немедленно. Через пять минут он уже выводил белую
Волгу
со стоянки перед институтским подъездом, успев лишь позвонить домой и
предупредить жену, что обедать не заедет-дела.
Грязь на дорогах оттаяла под апрельским солнцем и шипела под колесами.
Машину чуть заносило — пора бы резину сменить… Разворачиваясь на Тверской на
Садово-Триумфальную, Седлецкий едва не врезался в темно-вишневый
Вольво
,
который на самом повороте неожиданно выскочил вперед — подрезал, как говорят
автомобилисты. Седлецкий возмущенно забибикал, но хозяин
Вольво
и ухом не повел.
— Сволочь! — крикнул в сердцах Седлецкий, — Почем права купил?
В последнее время по Москве стало опасно ездить. Мальчики в зарубежных
тачках бестрепетно летали на красный свет, подрезали на поворотах, заскакивали
на тротуары и газоны, разворачивались в любом неожиданном месте — хоть в центре
встречного потока. Гаишники в столице, казалось, вымерли, словно мамонты. В
былые годы этот хмырь в
Вольво
давно бы уж дырку в талоне заимел! А то и
вообще без прав остался бы… Впрочем, заметил сам себе Седлецкий, в былые годы
на московских дорогах почти не встречались иномарки.
Седлецкий благовоспитанно прижался к бровке и тихо-мирно дополз до
Самотеки. Не хватало ещё в аварию попасть после вызова к заместителю начальника
Управления.
Конспиративная квартира генерал-майора Савостьянова выходила окнами на
Театр зверей имени Дурова. Многозначительное соседство.
Большая комната напоминала кабинет ученого, этакой пыльной архивной
крысы, — тут стоял обшарпанный стол, заваленный рукописями, пожелтевшими
ксерокопиями, гранками статей, дряхлыми папками со следами многочисленных
наклеек, брошюрами, драными конвертами. В углу, правда, на отдельном столике,
посверкивал компьютер с большим монитором, словно бросающий строгостью линий
вызов ветхозаветному бардаку на рабочем столе. По стенам стояли застекленные
стеллажи с книгами на английском, французском и арабском.
Генерала ценили в узких научных кругах как высококвалифицированного
арабиста, знатока наречий Магриба.
Одиннадцать лет он работал квартирьером
Аль Махриби
— международной
организации исламских правых. Разъезжал по миру, готовил базы для тергрупп,
обеспечивал их оружием и техникой.
Звали его тогда Хассан Мисрий — Хассан Египтянин, потому что внедрился он
в Каире. В
Аль Махриби
Савостьянов дослужился до новой клички — Газзаби,
Сердитый, а в Управлении — до подполковника. Он усовершенствовал знание
основных европейских языков и всех арабских диалектов, до которых мог
дорваться. С его помощью, а в некоторых случаях при его участии было
организовано два десятка нашумевших терактов в Европе и Америке.
Савостьянов был инициатором нескольких серьезных разборок с
Фатхом
,
после чего палестинцы открыли на Хассана Сердитого настоящую охоту.
Они-то и выдали его итальянской жандармерии.
В личине матерого арабского террориста Савостьянов бежал быстрее лани
через всю Италию — от солнечной Калабрии до пасмурного Пьемонта, меняя машины,
поезда и документы, а заодно вспоминая, на случай ареста, запасную легенду
агента КГБ. Гдето уже за Миланом пришлось прыгать ночью на ходу из экспресса.
От погони он оторвался, но повредил колено и на явку в Швейцарии буквально
приполз.
Вскоре он вернулся в Москву и начал преподавать в разведшколе Управления.
Выдержал один семестр и запросился на оперативную работу. В качестве паллиатива
ему предложили должность заместителя начальника Управления и кураторство над
службой безопасности. В общении с окружающими, вероятно, вследствие травмы и
неутоленной жажды дела, Савостьянов был груб, неуживчив и, раздражаясь,
изъяснялся матом, переплетая его витиеватыми арабскими проклятиями. Внешне он
походил на черного угрюмого бульдога, украшенного щеточкой насеровских усов с
проседью на самых кончиках.
Седлецкий был знаком с генералом более двадцати лет. Еще в институте они
встретились в комитете комсомола, где студент Седлецкий представлял курсовое
бюро, а аспирант Савостьянов — партийную организацию. Они довольно близко
сошлись — по-землячески. Оба были из Ростовской области.
Потом снова оказались вместе в разведшколе Управления. Здесь Седлецкого
натаскивали на работу в Иране и Афганистане, а Савостьянов готовился к
нелегалке
в Египте.
Вот так близко они не виделись почти год. Сдал генерал — под глазами
мешки, лоб в испарине, складки вокруг рта закаменели. Теперь он ещё больше
походил на бульдога. На больного и старого бульдога. Выбравшись из-за стола,
Савостьянов побрел, сильно хромая, к окну, из которого открывался вид на сад
ЦДСАи новые дома Олимпийского проспекта. Закурил и спросил:
— Тебе арабисты не нужны?
— Хорошего человека всегда пристроим. По блату. А если серьезно…
— Я серьезно и спрашиваю! — перебил генерал и повернулся к Седлецкому. —
Пора, чувствую, в отставку уходить.
— Так все плохо? — насторожился Седлецкий.
— Хуже некуда, Алексей… Все, суки, сговняли, про…бли! Всякая шелупонь,
всякая бумажная потаскушка, твою мать, звонит мне по обычному городскому
телефону! А? Как в баню звонит насчет свободных нумеров! Президент, видите ли,
поручил составить справочку. Причем быстренько. А? Быстренько, аннанин кейсим!
Естественно, я этого придурка отшил. И приказал адъютанту больше не соединять.
Что ж ты думаешь?
— Позвонил другой придурок, — предположил Седлецкий. — Чином повыше.
— Верно, — согласился генерал. — С тем же поручением… Они там что, с ума
посходили? За кого нас держат? Вообще, откуда они знают о существовании
Управления? Нет, надо уходить к едрене фене, алларахим…
— Ну и правильно, — после небольшой паузы сказал Седлецкий. — Без работы
не останешься.
С нового учебного года возьмешь группу первокурсников. Не забыл, полагаю,
разницу между дивани и магриби? А между таликом и насталиком?
Генерал прохромал к столу, взял старый конверт и стремительно начертал
четыре раза одно и то же предложение справа налево, в столбик. Перебросил
конверт Седлецкому, который развалился в единственном гостевом кресле. Тот
полюбовался классическими разновидностями арабского письма и заметил:
— Прекрасно, Юра, прекрасно… А я так не умею. Кстати, не разберу
последнее слою.
— В Алжире и Тунисе так называют евнухов.
А восточнее, в Ираке или в Сирии, это слово обозначает ругательство.
— Какое? — с научным интересом поднял глаза Седлецкий.
— Очень простое — мудак!
— Ты бы порвал листочек, — посоветовал Седлецкий.
...Поділитися у соцмережах
