Жанр: Боевик
Грязные игры
...ефрейтор
Мокренко отделывал дачи и квартиры генералов, а потом с помощью одного из
заместителей начальника ГлавПУРа, которому
строил
ванную с бассейном,
поступил на факультет журналистики. Теперь же Глорий Георгиевич время от
времени шабашил в строительной бригаде
Ух
, куда, кроме него, входили
поэт-маляр и драматургплотник. Втроем они весьма успешно боролись с инфляцией,
беспределом цен и падением престижа писательского труда.
— Приходим, — выскребая яичницу с тарелки, повествовал писатель на кухне
у Толмачева. — Хоромы приличные, за сто квадратов. А ремонт средний, нам троим
— на день работы. Ну, на два, если с большими перекурами — для обоснования
гонорара. Появляется хозяин. Как глянул я — чуть в обморок не упал. Секретарь
Союза писателей! Бывшего, конечно. И начинает этот вождь советских писателей
рыдать. Мол, много запросили за ремонт. Ну, говорю, довели родину до ручки,
ваше сиятельство?
Один лауреат шабашку строгает, чтобы без хлебца не остаться, а другой
жмется, как последний пролетарий. А у самого в ванной можно цех открывать по
производству пенициллина — все стены в плесени.
И это вместе с плесенью в ванной комнате лауреата Ленинской премии есть
ваша новая Россия? Про которую вы так прочувствованно пели в открытом письме
президенту с хором прочих подписантов?
Пронин допил из стопки, закурил.
— Ладно, говорю, утрите сопли. Сделаем ремонт за вашу цену. Из уважения к
Ленинской премии, которую вы так бездарно промотали на конверты для открытого
письма. Я даже готов забыть, как вы зарубили мне зарубежную поездку.
— Проявили, значит, великодушие, Глорий Георгиевич? — подмигнул Толмачев.
— А газеты иронизируют, что вы, писатели, весьма не любите друг друга.
— А кто сейчас кого любит? Один торгаш готов другому торгашу глотку
перекусить. Политики друг из-под дружки кресла вышибают. Бандиты средь бела дня
разборки заводят — с применением автоматического оружия. Армяне не любят
азербайджанцев, абхазы — грузин. А русских, по-моему, так все ненавидят.
Писатели, по крайности, ещё не начали убивать собратьев по перу. Только ихние
чучела жгут. Сделают, например, чучело Евтушенко — и в огонь его, болезного…
— Да, — согласился Толмачев, — на фоне остального беспредела это говорит
о гуманизме нашей литературы, о высоких нравственных принципах мастеров
культуры, духовных вождей нации. Знамя гуманизма в надежных и чистых руках!
— Аминь! — подытожил Пронин. — И знамя в надежных руках, и чучела. Самое
время выпить за гуманизм. Давно мы за него не поднимали стаканов…
Под окном взревел мотор, завизжали автопокрышки и гулко раскатилась
короткая автоматная очередь: та-та-та-та…
— В полвторого ночи пуляют, — покачал головой Пронин. — Ладно, мы хоть
выпиваем, а остальные почему не спят? Почему они под нашими окнами
развлекаются, козлы?
— Потому что перекресток, — пожал плечами Толмачев. — Очень удобно.
Пострелял и слинял.
Давайте закроем форточку, если вас шум беспокоит.
— Закроем, откроем… — пробормотал Пронин, покачиваясь на табурете. —
Кстати, я тут на днях открытие открыл. Исключительно для внутреннего
употребления. Открытие, так сказать, филологического… а может, логического
плана. Хочешь, Николай Андреевич, расскажу?
— Если филологического плана, то не нужно, — поморщился Толмачев. — Лучше
начните с логического. Я в филологии ничего не смыслю.
— Я тоже, — признался Пронин. — Но это к делу не относится. Ты песню
такую слышал:
Распрягайте, хлопцы, кони
?
— Слышал.
— Ее классический вариант исполняется распевно. Вот так:
Чи не выйде та
дивчина рано вранци по воду… она ростом невеличка, ще и годами молода…
И так
далее. А теперь — ахтунг! Внимание!
Руса коса до пояса, в коси лента голуба
. Руса! Запомнил? Поехали
дальше. Эту же песню кубанский казачий хор исполняет в другом темпе, живей, на
плясовой манер:
И-эх, руса коса до пояса, в коси лента голуба!
А потом идет
припев, который отсутствует в каноническом тексте:
Ма-ру-ся! Раз, два, три,
калина, чорнявая дивчина в саду ягоду рвала!
Ну?
— Что — ну? — помотал головой Толмачев. — Весь дом перебудили, Глорий
Георгиевич. Неудобно! По-моему, у вас не только с филологией напряженные
отношения. Есть ещё такое понятие — музыкальный слух.
— Да ладно! — перебил Пронин. — Ты суть ухватил? В куплете — руса коса, а
в припеве — чорнявая дивчина! Понял? Вот это и есть мое открытие.
Таким образом, текст, который исполняет кубанский хор, вторичен. Припев
появился позже, без увязки с основным текстом. Канонический же текст создавался
скорей всего в северных областях Украины, где много русых людей. И там идеалом
женской красоты была, наверное, русая коса. А кубанцы, потомки бродников, то
есть хазар и запорожских казаков, которые ассимилировали некоторые тюркоязычные
этносы, почитают черные волосы. Подсознательно это появилось и в припеве.
— Забавно, — засмеялся Толмачев. — Сначала, значит, русая дивчина, а
потом чернявая. Забавно!
— Все это, обрати внимание, лежит на поверхности, — снисходительно сказал
Пронин. — Много лет тысячи людей слушают смысловую нелепицу и не замечают её. В
застойное время я бы славно порезвился по этому поводу в
Литературке
! Или
даже в
Воплях
. Ну, в
Вопросах литературы
. Атеперь мои изысканные изыскания
никому не нужны.
Ни хрена и никому. Поэтому я иду спать. Будь здоров, химик! По-моему,
похимичили. Что ни говори, а цэ два аш пять о аш — великое изобретение
человеческого гения.
Толмачев при знакомстве с Прониным назвался химиком-экспертом общества
изобретателей, и писатель теперь каждый раз щеголял весьма скромными знаниями
химии, чтобы доставить, надо полагать, удовольствие молодому приятелю.
— Кстати, — поднимаясь, сказал писатель, — в воскресенье за тобой зайти?
— Зачем? — удивился Толмачев.
— На участок сходим, голоснем по референдуму.
— Не смогу, — замялся Толмачев. — Некогда.
Поработать надо.
— А я пойду! — сказал Пронин угрожающе. — И скажу: Борис, ты не прав!
— Полагаете, он вас услышит?
— Услышит, — сказал писатель, подумав.
Но прежней уверенности в его голосе не чувствовалось.
Закрыв за Прониным дверь, Толмачев поглядел с тоской на компьютер и
отправился спать. И на грани сна и яви вдруг услышал мощный хор, ревевший:
…руса коса до пояса, в коси лента голуба… Мару-ся! Раз, два, три, калина,
чернявая дивчина…
Логический сбой. Никто его не замечает, потому что лежит на
поверхности. В романах Пронина, которые Толмачев иногда листал в метро, есть
этот прием:
преступник прячет украденное на самом виду.
Сон слетел. Проклиная пеструю Марусю с голубой лентой, Толмачев накинул
халат, сварил кофе и сел за компьютер.
— Тэк-с, тэк-с, — забормотал он по привычке, уже ощущая охотничье
волнение, — на поверхности, значит? Вроде русая, а на самом деле чернявая…
И никто не обращает внимания. Ну-с, посмотрим, посмотрим, куда вы Марусю
спрятали, народные умельцы… Операция с недвижимостью? Вполне возможно. Невинно,
солидно. И на поверхности.
И даже, представьте, господин Толмачев, все налоги уплачены.
Замечательно-то как!
Свет у него горел всю ночь.
10
…Существует мнение, что большая политика делается этими смешными людьми
в галстуках в Верховном Совете, что она делается указами и постановлениями, что
она делается президентами на конференциях и послами на встречах. Это глупости…
Только наш путь является верным, ибо мы идем, остальные спекулируют на дороге.
Раз навсегда нужно избавиться от мысли, что кто-то ещё чтото понимает, кроме
нас
.
В. Корчинский в статье О. Теленчи
Земля чужая, а смерть своя
.
Труд
,
1993, 2 сентября.
На вторые сутки пути, рано утром, их разбудил стук о железо, шум и
перебранка за окном вагона.
Поезд стоял. Мирзоев отодвинул белую занавеску, выглянул.
— Палагиада… Почти приехали, Алексей Дмитриевич. Вагон, кажется, уже
отцепили. Теперь ещё пятнадцать километров — и Ставрополь.
— Шестнадцать, — механически поправил Седлецкий, зевая. — Будем
собираться? Только бы сортир не закрыли, чистюли…
Удивительно, но факт: за сто с лишком лет существования железных дорог в
России никто не удосужился пустить до Ставрополя прямой московский поезд. Хотя
такие поезда ходят практически во все республиканские и областные центры
России, даже самые захудалые. Обидели Ставрополь, вероятно, потому, что
несколько поездов давно связывают центр державы с Кисловодском, расположенным
на территории Ставропольского края. И этого, мол, достаточно.
Проще всего можно попасть в краевой центр на поезде Москва — Элиста. На
станции Палагиада возле поселка Шпаковское от состава отцепляют
прямые
вагоны, составляя из них небольшой неспешный поезд, который и приводят на
ставропольский вокзал. Таким образом легко, походя решена одна из неразрешимых
научных задач: о перемещении физического тела одновременно в двух разных
направлениях — на одном и том же поезде из Москвы можно попасть и к калмыкам, и
к казакам…
Состав на Элисту давно ушел, ставропольские вагоны наконец сцепили, но
почему-то не было, как объяснил в окно мужик с масленкой,
тяму
. Так в здешних
краях называют тягу. Седлецкий с Мирзоевым успели как следует умыться — никто и
не подумал замыкать туалет в барском вагоне.
Потом они уселись завтракать, разглядывая в окно ухоженный скверик перед
приземистым красно-бурым зданием станции. Скверик был весь залит бело-розовой
пеной цветущих деревьев — тут, в кавказских предгорьях, весна давно наступила,
и сочная яркая зелень, не успевшая выгореть, покрывала окрестные холмы.
В дверь постучали.
— Входите, девушка, входите, — замурлыкал Мирзоев.
Но вместо грудастой проводницы в купе вошел здоровенный детинушка лет
тридцати с небольшим в кремовом костюме из
жеваной
ткани. Круглолицый,
курносый, с редкими белесыми бровями, он походил на пастушка-переростка. В
мосластых руках, далеко высовывающихся из рукавов, детинушка внес огромную
спортивную сумку. Поставленная на пол сумка переливчато зазвенела, а вошедший
вытер цветастым платочком вспотевший лоб.
— Не ошибся дверью, дорогой? — спросил Седлецкий.
— Никак нет, товарищ подполковник, — тихо сказал детинушка. — Разрешите
представиться: капитан Сарана. Прикомандирован на весь срок операции. Отвечаю
за техническое обеспечение и контакты с местным руководством.
— Ага… Присаживайся, Сарана. В сумочке у тебя, надо полагать, все
необходимые технические прибамбасы? И ты их решил показать, чтобы
продемонстрировать высокую готовность.
— Ну что вы, — натянуто улыбнулся капитан. — Для моих прибамбасов нужен
хороший фургон. Сегодня я по совместительству выполняю функции
курьера-связника. Он заболел. А я варенье от тещи везу, чтобы мотивировать
поездку.
— Так ты местный? — спросил Мирзоев.
— Местный. После сокращения из армии вернулся домой, в Шпаковское. Потом
заканчивал в Краснодаре курсы по переподготовке офицерских кадров. Сейчас
работаю в краевой администрации, в комиссии по приватизации.
— Значит, на деньгах сидишь, президентский прихвостень? — подмигнул
Седдецкий. — Ну и правильно. Нашему брату надо быть поближе к госимуществу и
материальным ценностям.
— Да, товарищ подполковник, на деньгах сижу, — вздохнул Сарана. — Тошнит
уже. И от денег, и от харь, которые вокруг них. Впрочем, мое положение позволит
легализовать наши будущие контакты. Вы ведь предприниматель?
— Верно. Расширяю сферу интересов. Приехал пощупать Северный Кавказ. Хочу
наладить оптовые поставки зерна в уральские районы. С товаропроизводителями
буду договариваться сам. Ну, попутно ищу себе большой дом. В тихой зеленой
станице, непременно возле речки или озера. Во-первых, это хорошее помещение
капитала, во-вторых, неуютно мне в Москве. А в-третьих, достаточно и во-первых…
— Недвижимость — по моей епархии, — сказал капитан серьезно. — Могу
предложить несколько вариантов. Заодно и сопровождать. Грех не срубить с
залетного коммерсанта немножко денег за комиссию.
— Срубишь, — пообещал Седлецкий. — Давай к делу. На постой нас
определили?
— Так точно. Адрес в Ставрополе — проспект Маркса, 48, квартира 14.
Хозяин наш человек. Квартиру сдает постоянно, так что подозрений у соседей не
будет. После обеда жду в краевой администрации. Комната 409. Пропуска будут
заказаны.
— Как идет подготовка к операции?
— Нормально. Однако за последние сутки изменились обстоятельства. Упрямый
вылетел в Москву.
Седлецкий с Мирзоевым переглянулись: на время операции кличку Упрямый
навесили на командарма Ткачева, будущего военного министра хунты.
— Не понос, так золотуха, — пробормотал Мирзоев. — Выходит, зря ехали?
Зачем он сорвался в Москву?
— По имеющейся информации, Кирпичев и его ближайшее окружение Упрямого не
вызывали. Следовательно, в Москву он отбыл по собственной инициативе.
Псевдонимом Кирпичев обозначался министр обороны, который любил иногда,
вспоминая лихую воздушно-десантную молодость, разбить кирпичдругой о свою
крепкую голову.
— А вы, местные товарищи, — поджал губы Седлецкий, — не могли насторожить
Упрямого? Может, прокололись нечаянно, где-то грубо сработали?
— Маловероятно, — нахмурился Сарана. — К активным действиям без вас не
приступали. Кроме того, у нас достаточно опытные люди. Хоть и местные, как вы
справедливо заметили.
— Да ты не возгорайся, Сарана! — поморщился Седлецкий. — Готовится
группа, операцию планирует куча разработчиков. И едва она начинается, объект
исчезает как намыленный. Этому должно быть убедительное объяснение. А у вас его
нет. Как дальше прикажете работать, капитан? Ладно. Пока свободен.
Сарана взял сумку и ушел, а Мирзоев сказал:
— Зачем мальчишку обидел, Алексей Дмитриевич? Он хороший, глаза
умненькие, говорит дельно.
— Говорить дельно мы все умеем. Работать надо дельно!
— И тут ты не прав. У парня четыре ходки в Польшу. Последний раз во главе
группы. И никто не завалился, никто в могилке не спит и в спецтюрьме нары не
полирует.
— А ты откуда знаешь про Польшу?
— Любопытный я, — сказал Мирзоев с усмешкой. — Интересно знать, с кем
приходится работать.
После долгого молчания Седлецкий решил:
— Погодим дергать Господа за бороду — в гостиницу поедем.
Вагон заскрипел, цветущие деревья перед станцией медленно уплыли из окна.
Холмы вдали сместились, и в глаза ударило белое горячее солнце. Мирзоев
задернул занавески и задумчиво спросил:
— Когда Упрямый последний раз мотался в Москву?
— Год назад. Он не любит показываться в Москве.
— Странно. Кого ему там бояться?
— А он и не боится. Но понять мужика можно.
Семья развалилась, дети выросли, у жены, извини, друзья… И потом, в
Москве он — простой генерал, каких на рупь кучка, а на Кавказе — новый Ермолов.
Там, в горах, он чувствует себя защищенным, Москва же его угнетает. Политика —
баба нравная.
Сегодня дружки и собутыльники прикрывают, а завтра, может, вместе
придется под караул — да в трибунал.
— Понятно. Знает кошка, чье мясо съела. Ну что ж, убедительно звучит. При
таком раскладе он мог сорваться из Ставрополя только по крайней нужде.
Либо в связи с передислокацией, либо узнав о нашей операции.
— А ты не допускаешь, что, узнав об операции, наш Ермолов помчался к
Кирпичеву за советом по сему поводу?
— Но тогда… — Мирзоев недоговорил.
— Тогда — да! Поэтому возьмем этот худший вариант. Представим, что в
конторе опять сквозняк, как в прошлом году… Наши с тобой действия?
— Я так понимаю… Главная цель — дезорганизовать армию. Звучит, согласен,
кощунственно, однако другого предложить не могу. Надо сорвать график вывода.
Так? Тогда Упрямый, будь он трижды упрямым, ничего не сможет, верно? Почему же
нас нацелили на этого выродка? Ну, остановим его…
Найдется ещё такой же. Если не хуже. Найдется!
И за ним будет боеспособная, обстрелянная армия.
Вот этого не могу понять.
— Горжусь, Турсун, что работаю с тобой, — сказал Седлецкий почти
серьезно. — Ты мне всегда нравился за широту мышления. А теперь напряги свои
широкие мозги. Неужели ты всерьез полагаешь, что такую масштабную операцию
свалили только на нашу группу? Боюсь, Турсун, разочаровать тебя, но привыкай,
что мы с тобой — лишь маленькие винтики в большой машине. Надеюсь, я не очень
ущемил твою профессиональную гордость и чувство собственного достоинства?
— Не писай желчью, Алексей Дмитриевич, — раздул ноздри Мирзоев. — Есть
что объяснить — объясняй.
— Я не объясняю, я пытаюсь думать вслух. О срыве сроков передислокации,
уверяю, есть кому позаботиться. Кстати, это очень несложно сделать. Достаточно,
например, отправить танки по одному адресу, а боекомплект для них — по другому.
Или эшелон с личным составом потерять.
— Потерять эшелон? — недоверчиво протянул Мирзоев. — Это в мирное время?
— Наше время по степени бардака можно вполне отнести к военному. Берем и
загоняем эшелон на запасной путь, в тупик… И держим несколько дней.
А график движения и сопроводительные команды в железнодорожном компьютере
стираем. Нечаянно!
— Рано или поздно все вскроется…
— Конечно, вскроется. И виноват будет, по старой российской традиции,
стрелочник. Который вытрет слезы после выговора и лишения премии и отправит
найденный эшелон. Отправит. Но теперь — назад! Ну, ошибся человек после
нервного срыва, вызванного предыдущим наказанием. Что ж его теперь,
расстреливать? Так и стрелочников не напасешься…
— Да-а, Алексей Дмитриевич… Тебе бы криминальные романы писать.
— Я же не готовый сценарий тебе выдаю, — раздраженно сказал Седлецкий. —
Лишь общую схему, направление. Буквоед!
— И на том спасибо. И все же — что делать нам?
— Выполнять задачу — изолировать Упрямого.
Чтобы никаких надежд на его активное участие в деле ни у кого не
осталось. Уверен, он ещё появится на нашем горизонте. Вот тогда мы с тобой и
пригодимся. Удовлетворен моими размышлениями?
— Почти. Надо было сразу сказать.
— Зараза демократии проникла в твои широкие мозги, — погрозил пальцем
Седлецкий. — Раньше ты просто говорил
Есть!
. И летел на задание.
— Раньше я много чего говорил и делал, не думая, — сказал Мирзоев. — А
теперь надоело. Хочется иногда понимать смысл того, что творишь.
— Ладно, — оборвал его Седлецкий. — Меньше думаешь — крепче спишь. Хотя,
согласен, напарники могли бы найти возможность сообщить нам ещё вчера об
изменении ситуации.
Пока они таким образом разговаривали, дорога кончилась. Показались первые
улицы Ставрополя, разбросанные по пригоркам. Вокзал даже в эти сияющие майские
дни выглядел серым и пропыленным навечно. Едва выбрались на привокзальную
площадь, набежал молодой человек в летнем камуфляже и похватал чемоданы
Седлецкого и его телохранителя.
— Куда прикажете, господа хорошие?
Тут московские путешественники вспомнили, что они действительно господа.
И поехали по-господски, в шикарной
Тойоте
. Оказалось, паренек в камуфляже
специально разорился на японскую тачку, чтобы возить богатых людей — такой вид
сервиса удумал.
— Не боишься прогореть? — спросил Мирзоев. — У богатых — свои тачки.
— Да ты что! — отмахнулся водитель. — У нас столько приезжих с большими
бабками! Нанимают аж до Сочей. А в Кисловодск гоняют, почитай, два раза на
день.
— А если пришьют по дороге? Из-за машины?
— Господь с тобой, дядя! Меня все знают. Под землей найдут потом того,
кто обидит Михаила Сергеевича. Это меня так зовут. Как последнего генсека.
Земляк, блин! Так куда едем?
— В хорошую гостиницу, в центре, — сказал Седдецкий. — Поближе к краевой
администрации.
— Значит, в
Кавказ
, — решил водитель. — И ресторан там хороший. Только
чечни много. Они тоже хотят поближе к администрации.
— Ладно, вези, где чечни поменьше.
— Значит, в
Турист
. Хорошая гостиница, модерновая.
— А в
Эльбрус
нельзя? — спросил Мирзоев. — Или в
Ставрополь
? Все же
поближе, чем
Турист
твой модерновый.
— Бывал, значит, в наших краях, дядя? — улыбнулся водитель.
— И не раз, — сказал Мирзоев.
— Значит, давно бывал, — сказал Михаил Сергеевич в камуфляже, выруливая
на широкий проспект. — А то бы знал, что в
Эльбрусе
и в
Ставрополе
приезжих
больше не селят. Командиры там теперь живут. Целую армию, блин, в город
бросили!
С одной стороны, хорошо. Чечня посмирнее будет себя вести. С другой
стороны — все равно плохо.
И девчат обижают, и постреливают. Хуже чечни.
А вы кто будете? По нации? А то я болтаю…
— Мы мирные татарские ребята, — усмехнулся Мирзоев.
— Ага, мирные! — покрутил головой водитель. — У тебя под пиджаком дура
какого калибра?
— Среднего, — вздохнул Мирзоев. — Только дырки крупные после нее… Вези,
не обидим.
Дорога пошла вверх. Слева проплыло громадное белое здание цирка.
Посредине проспекта шла широкая полоса зелени. Люди под цветущими деревьями
гуляли уже по-летнему, воздух пьянил, и Седлецкий, поглядывая на голые руки и
плечи, тронутые загаром, ослабил узел галстука. С проспекта Маркса свернули на
гладкую, в обрамлении цветущих яблонь площадь Ленина. Над клумбами торчала на
постаменте знакомая с детства фигура. Обогнув площадь, выехали на широкую улицу
имени все того же Ленина, вскоре затормозили у стеклянной коробки гостиницы.
Михаил Сергеевич подхватил чемоданы и резво понесся вперед, кдверям гостиницы.
— Пошептаться надо, — объяснил. — А то может мест не оказаться.
Но все устроилось наилучшим образом. Через несколько минут они уже
осматривали громадный номер с видом на далекий лесной массив, затянутый дымкой
колеблющегося теплого воздуха.
— Таманская лесная дача, — сказал Мирзоев.
— Точно, дядя. — Водитель поставил чемоданы и протянул визитную карточку
с золотым обрезом. — Звоните утром пораньше, если соберетесь куда махнуть. Хоть
на сутки можете меня зафрахтовать, хоть на неделю. Ну а там… Вдруг отдохнуть
захочется — поможем. Город у нас гостеприимный, приезжих мы уважаем.
— Особенно если у них баксы, — сказал Мирзоев, вынимая бумажник.
Едва устроились, затрезвонил телефон.
— С прибытием, Алексей Дмитриевич, — сказал невидимый собеседник. — Мне
передали, что вы остановились в гостинице. Не совсем понятно почему…
— Потому, — перебил Седлецкий, — что сутки назад вы узнали об изменении
ситуации и не удосужились предупредить! Либо у вас не работает связь, либо вы
не умеете с ней обращаться. В любом случае мы пока воздержимся от контактов с
вами до подтверждения сверху всей программы. Так что будьте любезны, свяжитесь
с руководством и постарайтесь объяснить, почему вы не посчитали нужным
поставить меня в известность об изменении ситуации.
— Алексей Дмитриевич! Я полагал, поскольку вы в поезде… Вы же не могли
повлиять…
— Повлиять не мог, — опять перебил Седлецкий. — Зато мог подумать и
просчитать новые ходы.
Сутки потерял. Сутки! Все. Жду звонка.
— Сурово ты с ними, — сказал Мирзоев. — С другой стороны, может, так и
надо.
— Только так! Еще один подобный прокол со стороны местных товарищей —
пошлем их на хер.
Неужели сами не управимся?
— Поглядим, — уклончиво произнес Мирзоев.
Он развалился на кровати и вроде задремал.
А Седлецкий уселся в кресло возле окна, сцепил руки за головой — любимая
поза в минуты размышлений. И принялся обдумывать такое простенькое событие:
почему они очутились в этой гостинице и в этом номере? Ведь от подготовленной
квартиры на проспекте Маркса, находящейся, кстати, неподалеку от гостиницы
Ставрополь
, превращенной в общежитие офицеров Отдельной армии, Седлецкий
отказался по собственной инициативе и в самый последний момент. Не могли ли
подсунуть сам номер? Но в этом случа
...Поділитися у соцмережах
