Жанр: Боевик
Грязные игры
...будет.
Случайность? Нет… Наверняка знали: Акопов с Людмилой переехали в
Поваровку недавно. И они хотели узнать, связана или не связана внезапная
покупка старой дачи с активизацией гостевой жизни на фазенде Антюфеева. И если
тут задействованы люди МГБ, то это значит, что какая-то часть министерства
сочувствует целям Ткачева…
Акопов искренне надеялся, что незваные посетители рассеяли свои опасения,
познакомившись с ним, простым советским уркой, заработавшим срок, честно
отсидевшим и так же честно завязавшим с проклятым темным прошлым. Бывший урка,
а ныне отдыхающий раком на грядке трудящийся — это свое, родное до зубной боли,
привычное. Безгрешные раскаявшиеся урки не мешают большой политике. И маленькой
— тоже. Они слишком хорошо знают цену свободе.
От размышлений его отвлекло тихое гудение мотора на улице. Мимо дачи
неторопливо пропылила серая
Волга
. Неужели начинается сбор гостей?
Он поднялся к аппаратуре. Людмила успела заснять визитера перед воротами
дачи. Акопов прокрутил повтор: какой-то незнакомый сухопарый господин в модном
мешковатом костюме из легкого материала. Выбравшись из
Волги
, господин
огляделся. Акопов остановил кадр, увеличил худой его анфас на экране и
задумался.
Я становлюсь похожим на Бориса, — усмехнулся он. — Хочется
спросить: где я тебя видел?
И тут же вспомнил — где. Недавно этот господин шел по коридору родного
Управления. Только был он тогда в строгом костюме с галстуком и сопровождали
его два придурка: один с папкой, другой просто так.
Акопов набрал номер Савостьянова. Опять взял трубку генеральский
прихвостень Толмачев. Он уже научился узнавать Акопова по голосу.
— Юрий Петрович отошел.
— Надеюсь, не в мир иной? — вздохнул Акопов. — Нужна срочная
консультация, Толмачев. Ты в курсе моего нынешнего задания?
— Конечно. Проект
Центурион
, допуск второго уровня.
— Тогда скажи, из нашего треста играет кто-нибудь в
Центурионе
за
синих?
Синими в оперативном подразделении Савостьянова называли заговорщиков.
— Это информация для допуска первого уровня.
Но вам скажу: кое-кто играет за синих.
— Спасибочки! — засмеялся Акопов. — Привет шефу. И всему первому уровню.
Больше он не сомневался: на дачу Антюфеева приехал один из заместителей
начальника Управления. Да и Савостьянов на первом совещании по безымянной ещё
операции сам сказал: один из заместителей генерал-полковника с санкции коллегии
пошел на контакт с заговорщиками.
Между тем сухопарый пассажир
Волги
вошел в помещение дачи. Акопов
переключился на шумозапись.
— Вы думаете, мне самому это нравится? — услышал он тут же высокий резкий
голос командарма. — Чем дольше раскачиваемся, тем больше вероятность, что
попадемся.
— Согласен с вами, Геннадий Анатольевич, — сказал гость. — В Управлении
разработан подробный план оперативных мероприятий по блокаде заговора.
Задействованы самые эффективные средства. Вот копия плана. Меня, как
заместителя начальника, ознакомили с оригиналом. Если вы не упредите наши
мероприятия…
Зашелестела бумага, скрипнул стул.
— Это подлинная виза? — спросил Ткачев.
— Вне сомнения, — отозвался гость.
— Странно, — задумчиво сказал Ткачев. — Зачем ему это надо? Провокацией
попахивает. Его подставляют, спихивают на него всю ответственность за решения,
а он делает вид, что не догадывается. Автографы раздает! Учитывая характер
старика и его опыт… Очень странно!
Да, подумал Акопов, вот точное определение:
странно. Заговор странный. Один из главных заговорщиков сидит на чужой
даче, напивается и спит.
О заговоре знает Управление. Заговорщики знают, что Управление знает… Но
не чешутся. А времечко идет. И даже бежит.
Замигал вызов оперативной связи. Акопов менял кассету, и трубку взяла
Людмила.
— Звонил Толмачев, — сказала она через минуту. — Просит не прослушивать
телефон Антюфеева.
Кто-то сидит на коммутации…
Акопов присвистнул. Вот наглецы! Даже Управление не рискнуло врубиться в
соединительную сеть.
Одно дело — просто подслушивать линию, следить за телефонными
разговорами, а другое… Сидя на коммутации, можно записывать все шумы в
помещении, даже тогда, когда телефонная трубка лежит на аппарате. Ведь мембрана
микрофона и в этом случае улавливает шумы, и они в виде слабых электромагнитных
колебаний гуляют по сети. С помощью специальной аппаратуры, подключенной к
соединительной сети телефонной станции, можно выделить, усилить и записать
звуковые колебания в любом помещении, где стоит телефон. Однако и на хитрый
винт есть гайка с контргайкой. Другая специальная аппаратура может засечь
подсоединение к коммутации и вычислить, какой телефон
пасут
.
Кто же влез на коммутацию? Опять МТБ или неопознанная до сих пор группа,
люди из которой ходили по Поваровке?
— Ладно, — сказал Акопов Людмиле. — Выруби пока подслушку от греха
подальше. Нам и без телефонной болтовни генерала хватает работы.
Заскрипела лестница. Наверх, пыхтя, поднялся Борис.
— Почему не разбудили? Вроде концерт начинается…
Уже перед закатом к фазенде свернула ещё одна машина — темно-синий
Вольво
. Акопов посмотрел на нового гостя, которого сопровождала
горилла
, и
почувствовал возбуждение. Сам заместитель начальника управления МГБ по Москве и
Московской области пожаловал. Следом подкатил черный
Мерседес
, длинный и
широкий, словно сухопутный крейсер. Акопов припомнил пересуды о генералах ЗГВ,
которые любили дарить такие машины московским воинским начальникам. Из чрева
Мерседеса
вывалилась жаба в мундире — заместитель министра обороны. Вскоре к
мерсу
припарковался
Форд
заместителя министра внутренних дел.
Подходящий пикничок, подумал Акопов. Шарахнуть бы по фазенде из
гранатомета! Половина московских цветочниц выполнит годовой план…
Гости собирались, но Антюфеев так и не появился.
— Пожалуй, толстячка не будет, — просопел над ухом Борис. — Не позвали на
чай — не в той весовой категории!
Между тем многозвездный генерал, похожий на жабу, по-хозяйски уселся во
главе стола на втором этаже фазенды и прогудел:
— Кого ждем, бояре?
— Полковника Эсенова, — ответил Ткачев.
— Ну, пока чурка подойдет, давай стресс снимем. Банкуй, что ли, Гена!
Стресс снимали водкой и салатом. Заместитель министра внутренних дел
опрокинул на колени тарелку. Замминистра обороны заржал:
— Ручонки-то играют, Дима? С перепою или со страху? Не ссы, прорвемся.
Ну, разговаривал со своим?
— Нет. И не буду. Он меня за такие разговоры, Федор Васильевич, в землю
вгонит по уши. Не пойдет с нами, уверен.
— Чему вас, Дима, в университетах обучают? — вздохнул заместитель
министра обороны. — Человеком, чтоб ты знал, командуют страх смерти и хотение
жизни. Твоего на голый крючок не возьмешь — ему не нужны ни деньги, ни
портфели. А ты поставь его, падлу, перед выбором… Чтоб он знал:
не поможет нам сегодня, останется завтра без головы. А безголовому звезды
и портфели не нужны. Ты как думаешь, Грищенко?
— Примерно так же, — отозвался заместитель начальника Управления. —
Играть надо за сильную команду. Тут вы, Федор Васильевич, правы.
— А почему вы так уверены, что наша команда сильнее остальных? — спросил
заместитель министра внутренних дел.
— Тю, Дима! — сказала жаба из Минобороны. — Половина людей вокруг Седого
— за нас. Вторая половина станет ждать конца матча. А на поле выйдут
Вооруженные Силы! У Седого нет шансов… Так что, Дима, ещё раз объясни своему
участковому, чем он рискует.
— А как дела у таманцев? — спросил Ткачев.
— Все в порядке, — ответил Федор Васильевич. — Если получат приказ идти
на Москву, то у экипажей обнаружится пищевое отравление. С поносом в танке не
высидишь. Дивизию имени Дзержинского отправим на учение под Белгород. Пусть
ребята учатся брать промышленные объекты, захваченные, га-га-га, террористами…
Наконец, уже в сумерках, прибыл Эсенов, бывший премьер-министр республики
Шаона, а ныне вице-президент российско-шведской нефтегазовой компании
Стандарт
.
— Все в сборе, — сказал замминистра обороны. — Можно начинать. Веди
совещание, Геннадий Анатольевич.
— Разрешите? — вклинился Эсенов. — Перед началом совещания я хочу сделать
заявление. Сегодня в нашу компанию прибыла группа ревизоров из федеральной
налоговой службы и бухгалтер из Мюнхена. Все операции остановлены, документация
изъята. Нам объяснили, что идет рутинная проверка правильности налоговых
отчислений. Поскольку объемы наших поставок весьма значительны и к тому же есть
другие стороны финансовой деятельности компании, проверка может затянуться.
Следовательно, мы не можем гарантировать, что профинансируем нашу часть
проекта.
В комнате повисло напряженное молчание.
Акопов на расстоянии чувствовал это напряжение.
— А это что? — спросил Борис, заметив на столе инфракрасные очки. — Ух
ты! Новье — я с такими не работал…
— Я попрошу, — сказал Эсенов, — попрошу генерала Грищенко,
присутствующего здесь, объяснить, и по возможности доступно, каким образом
подобная операция прошла мимо его внимания?
Кодла за столом бессвязно зашумела.
— Я жду, — сказал Эсенов неприязненно.
— Боюсь, мои объяснения покажутся неубедительными, — вздохнул Грищенко, —
но я ничего не знал.
— Если вы, господин Грищенко, курируя все мероприятия, связанные с
экономикой, не знали о проверке нашей фирмы, о наглом налете, если быть точнее…
то это говорит о скромности масштабов деятельности Управления, о котором я был
так наслышан. Или о том, что вам не полностью доверяют.
В любом случае мое присутствие здесь бессмысленно. Поэтому позвольте
вернуться к моим текущим делам. Я ещё должен подготовить некоторые объяснения
нашему гостю из Мюнхена. До свидания, господа.
Прошло несколько минут. Небольшие бобины на акоповском пульте записывали
тишину в зале совещаний.
— Знатно он тебе врубил по рогам, Грищенко, — сказал наконец Федор
Васильевич из Минобороны. — Хороший вопрос — вовремя поставленный. Умный чурка
пошел — спасу нет.
— Он не Грищенко врубил, — сказал замминистра внутренних дел. — Это он
нам всем врубил. Ну, и как вы собираетесь начинать с голой задницей, Федор
Васильевич?
— Да, вовремя поставленный вопрос, — издевательски прокомментировал
Ткачев. — И у меня, Федор Васильевич, такой же: почему до сих пор не начата
передислокация моей армии? Ведь приказ на это давно подписан!
— Передислокация… — раздраженно сказал замминистра обороны. — Куда тебя
передвигать, Гена?
Никто не хочет принимать нашу славную армию.
Демократия, мать твою… Каждое говно из городской администрации лоб
морщит, как заслышит про размещение войск. А что скажет народ?.. Народ, оглоблю
в рот! Семьдесят лет молчал, а тут разговорился. Только что из Серпухова
сообщили — не могут принять три батальона. Негде. Стыдоба! И в Калуге, и в Туле
ни мычат, ни телятся…
— Тогда, может, и мне, как Эсенову, отвалить? — задумчиво спросил Ткачев.
— В самом деле, какого черта я тут загораю?
За столом вновь зашумели.
— Смотри-ка, — толкнул Акопова Борис, забавлявшийся с очками ночного
видения. — Там, на улице! Интересное кино, брат!
Акопов надел очки и рассмотрел движение нескольких объектов на территории
дачи.
— Это охранники гуляют. Им положено.
— Ты дальше, дальше смотри — за забором.
Акопов пригляделся. Точно: за деревом, метрах в двадцати от дачи,
виднелся неподвижный силуэт человека — со стороны, противоположной улице.
Неподалеку чуть шевелился второй силуэт. Как будто силуэт что-то искал в
траве.
— Спорим на литруху — дачку пасут, — возбужденно облизнулся Борис. — У
меня на такие дела — глаз алмаз. Один, видишь, пасет, другой подстраховывает.
— Может, наши? — предположил Акопов не совсем уверенно. — Или скрытые
посты?
— Наши бы предупредили, — резонно заметил Борис. — И это не скрытые
посты. Тогда бы они с тыла прикрывали, а не с фланга.
— Что будем делать? — спросил Акопов.
— А чего тут… Кто-то берет очки с наушниками — и вперед. А кто-то со
вторыми очками подводит. Ну, заходим одному в тыл, снимаем… Второму — ствол в
бок. Аида прогуляемся!
— Замечательно. Вторые очки с наушниками беру я.
— Почему ты?
— Дышишь громко, — похлопал его по пузу Акопов…
Ночь вступала в полные права. Земля отдавала дневное тепло, и в воздухе
стояли запахи разогретой травы. Луна пока не взошла, лишь у горизонта, за
озером, тлела едва заметная багровая полоска. И оттого вода в озере светилась
тревожным светом.
Впрочем, Акопову было не до ночных красот. Очки показывали мир серым, как
притемненный экран телевизора. Объекты, испускающие тепловые лучи, выглядели в
этом сером мире одинаково бледно-розовыми.
Осторожно, хоронясь за каждым деревом, он вошел в сосняк.
— Левее, — скомандовал голос Бориса в горошине наушника. — Теперь шаг
влево. Молодец.
Прямо, прямо… Стоп! Осторожно, он перед тобой.
Тут Акопов и сам увидел. Несколько минут, совершенно неподвижно, он
наблюдал. Парень сидел на корточках и время от времени поднимал вверх задницу,
словно жук-вонючка. Тесные брючины джинсов пережимали подкаленные связки. Вот
эти странные упражнения и заметил Борис. А ты не ходи на задание в неудобной
одежде, мысленно посоветовал Акопов. Он двинулся дальше, как большая бесшумная
змея, и вскоре оказался за спиной у парня. Сложил пальцы в
гусиный клюв
и
тюкнул незадачливого любителя джинсов в основание затылка. Парень даже не
пикнул. Повалился, будто сосенка во сыром бору…
— Ловок, брат! — сказал Борис. — Прямо народный артист… Второй стоит
слева. Метров десять.
С Богом!
Акопов быстро обыскал карманы жертвы. Пистолет Макарова и ключи от
машины… И никаких документов. Все так же осторожно он пошел ко второму
соглядатаю.
Этот был поопытнее. Во всяком случае, в спортивном костюме, не
сковывающем движения. Но он забыл о тылах, понадеявшись на прикрытие. Акопов
ткнул его пистолетом в поясницу.
— Тихо… Аида прогуляемся.
Парень начал неохотно поднимать руки и попытался уронить портативную
видеокамеру, но Акопов перехватил. Он повел задержанного к озеру, под фонарь.
По дороге снял очки и сунул за пазуху. Еще издали пахнуло камышами, тиной и
рыбой. На узких мостках в тени кустов сидела парочка — кормила комаров. Увидели
Акопова с трофеем — как ветром сдуло. Задержанный на мостках повернулся, и в
рассеянном тусклом свете фонаря сверкнули в улыбке зубы.
— Привет, Гургенчик!
У Акопова челюсть отвисла. Он ожидал чего угодно, только не встречи с
Пашей Фанерой.
— Какого хрена! — сказал Акопов. — Ты что тут делаешь?
— Работаю, — пожал Паша щуплыми плечиками. — А чо… Бабки платят, а
остальное — фанера.
Верни машинку — уронишь.
Когда-то Паша работал милицейским фотографом, выезжал со следственными
бригадами на убийства и прочие неприятности, где жмуриков не надо упрашивать:
скажи, мол, сыр… Однажды Паша решил крепко заработать: нащелкал целый диафильм
про спекулянтов с Велозаводского рынка и пошел бабки требовать за уличающие
фотоматериалы. Мало того, что морду набили, так ещё и на работу настучали.
Выгнали Пашу из милиции. Спасибо, не посадили — за дискредитацию славных
органов.
Открыл Паша собственное фотоателье, когда настала эпоха кооперации.
Погорел. В прямом смысле — подожгли конкуренты. Некоторое время перебивался в
редакции большой газеты — фотолаборантом. Чужие пленки проявлял да снимки
печатал.
Ребятам из банды Степана иногда требовались не очень разборчивые мастера
скрытой съемки.
У Степана в милиции были контакты — вот и выяснил: да, служил такой хрен
с горы, Паша Фанера, которому не обломилось подхарчиться за счет простых
советских спекулянтов. Паше банда предложила деликатную фотосъемку в Ногинске.
А чтобы ему объектив не оторвали вместе с головой, выделили в качестве живого
щита Акопова, тогда проходившего по кадровым спискам Степана, и ещё одного
бывшего воина-интернационалиста.
За неделю Акопов с Пашей не то чтобы подружились, нб сработались.
Сблизило их общее чувство опасности. Паша светился и горел в деле — впервые его
неудовлетворенная страсть к тайнам и рискованным фотосюжетам переплелась с
удовлетворенной страстью к деньгам. Потом они выезжали несколько раз на
натурные съемки
в Приднестровье, в Екатеринбург и другие криминально
напряженные точки. Паша освоил видеокамеру, виртуозно снимал и батальные, и
постельные сцены.
— Работаешь, значит, — вздохнул Акопов. — Скажи хоть, на кого?
— На Мостового, — с некоторой гордостью сказал Паша. — Хороший,
оказывается, мужик. Голова! Всю науку знает.
Акопов ничего не понимал. С какой стати Мостовой, недавно ставший
вице-премьером, заинтересовался окружением генерала Ткачева? Еще одна
странность…
— И Степан тебя отпустил?
— Отпустил, без проблем. Даже посмеялся. Ты, говорит, Паша, как звезда
футбола, переходишь в другой клуб. Камеру вот подарил —
Сони
.
— Ладно. Здесь что делаешь? Конкретно?
— Сказал же — работаю! Поручили снять какойто междусобойчик. Показали
дачу, дали охрану.
— Отдыхает твоя охрана, — сказал Акопов. — Может, к утру прочухается. А с
тобой что делать?
— Только не топи, — засмеялся Паша, повернувшись к озеру. — Я плавать не
умею. Ты ведь здесь тоже из-за той самой дачи. Верно? Значит, на свою
госбезопасность трудишься. Ну и трудись дальше. Ты с одной стороны, я — с
другой. Тебе — бабки и мне — бабки. Остальное — фанера.
— Вот так просто?
— Ага. Чего нам делить? Заказчики приходят и уходят, а мы остаемся. Они
там, на даче, какя понимаю, любители. Хоть и генералы. Даже охрану путевую не
поставили — пустили по забору мудаков, а собак заперли. Да… А мы с тобой,
Гургенчик, профессионалы. Ну и не будем друг друга утомлять.
— Наверное, ты прав, — сказал Акопов. — Скажи, это не ваши шуруют на
здешней телефонной станции?
— Вполне возможно. Точно не знаю, а врать не хочу.
— За кого играет Мостовой?
— Эх, Гурген… Это мы с тобой вечно за кого-то играем. А Мостовой играет
за себя. Я же говорю: не башка у мужика, а библиотека имени Ленина.
— Не знаешь, зачем Мостовому нужна съемка этой компании? Какие-то
определенные пожелания были?
— Ему вся компания — до лампочки. Ему Федор Васильевич нужен. Ну, этот
толстый из Минобороны. Я его уже месяц пасу.
— Так-так… Давай, Паша, присядем. Расскажи подробнее!
Через полчаса Акопов встал.
— Все, расстались! Надеюсь, ты не будешь никому докладывать, что видел
меня у дачи?
— Чтоб я сдох! Но и ты, Гурген, не пиши про меня в мемуарах. А что съемку
не закончил… Скажу — вспугнули.
— Договорились. Живи, Паша, живи, друг.
Пока живи…
На всякий случай он возвращался к себе кружным путем — через пустырь и
проулок. Да ещё минут десять, затаившись, осматривал тылы через очки ночного
видения. Хвоста не было. А может, Паша Фанера обленился вконец на новой работе.
Акопов поднялся в аппаратную в самом скверном расположении духа. Надо
было связываться с Савостьяновым и не хотелось выдавать Пашу как источник
информации.
— Явился, слава Богу! — сказал Борис. — Я уж думал — тебе в генеральском
подвале почки полируют сапогами. Одного ты классно завалил. А второй где?
— Убежал, — буркнул Акопов. — Что тут удивительного? И на старуху бывает
проруха. Как там наши гости?
— Гости — в жопе гвозди… Гудят вовсю, аж завидно! Про ямщика запели.
Да, песнопения на даче Антюфеева были слышны и без спецаппаратуры.
24
Оборотной стороной завоеванной нами свободы, а точнее — жуткой
карикатурой на свободу стал правовой нигилизм. Всем все можно
. Для самых
немыслимых в правовом государстве действий даже не требуется особого
политического влияния — достаточно обладать особой наглостью. Такая язва грозит
разложением и гибелью общества. Первоисточником её стала гибель старого,
бюрократического государственного порядка при недостроенном новом,
демократическом. Но сегодня действует и другой источник правового нигилизма: он
распространяется с верхних этажей самого государства
.
О. Лацис.
Сорокалетие несбывшихся надежд
.
Известия
,
1993, 25 сентября.
— Нет, — с сожалением сказал Толмачев. — Не смогу.
— Я ведь рядом, три остановки на метро, — сказала Полина.
— Ну, прости, — сказал Толмачев. — Торжественно обещаю: закончу этот
чертов доклад — возьму неделю отгулов. И мы с тобой устроим маленький медовый
месяц.
— На неделю?
— Да, на целую неделю.
Полина подышала в трубку и сказала:
— Ладно, ловлю на слове. А я подожду. Всю жизнь ждала — ещё немного
подожду.
Толмачев осторожно положил трубку. Он сказал Полине, что страшно занят
докладом о состоянии флоры Подмосковья. Мол, такое задание дала Российская
академия наук Институту химии растений.
Поднял глаза и увидел на полке желтую брошюру с выжимками из Солженицына
и прочих передовых авторов. Книжка называлась
Жить не во лжи
.
Толмачев засмеялся и повернул брошюру титульной обложкой к стенке.
— И какою-то фатою Альба бережно укрыла Богородицы чего-то, — забормотал
он. — И все шнуровки распустила… Сон разума порождает чудовищ.
Длительный звонок в дверь прервал его экзерсисы по Фейхтвангеру. Толмачев
решил не открывать, но в дверь ухнули крепким кулаком, и трубный голос
возвестил на весь дом:
— Я знаю, химик, ты дома!
Толмачев подошел к двери, заглянул в глазок.
Великий писатель земли русской, друг собак и гуманист-просветитель Глорий
Георгиевич Пронин величественно качался в коридоре. Килевая и бортовая качка
его мощного корпуса сопровождалась переливчатым звоном — так звенят колокольцы
в финале оперы Михаила Ивановича Глинки
Жизнь за царя
. До недавнего времени
она шла под названием
Иван Сусанин
.
Делать было нечего. Толмачев щелкнул замком и посторонился.
— Я тут затарился, — сообщил Пронин, потряхивая сумкой из пестрой
плащевой ткани — подобные сумки среди бомжей и алкоголиков именуются
папины
трусы
.
— Хорошо затарился, — печально вздохнул Толмачев.
— Просто замечательно, — согласился Глорий Георгиевич, целеустремленно
прорываясь мимо Толмачева на кухню. — Будем пить, раз не дают отдохнуть
по-человечески.
— Кто не дает? — спросил Толмачев, покорно доставая боевые стопки
зеленого стекла. — Уточните, пожалуйста.
— Наше родное сучье государство, — уточнил писатель. — Я ведь раньше все
время на море отдыхал, в домах творчества… Стопки убери, давай стаканы. Почему
творчества, спросишь… Это крымское розовое. Сто лет не пил. Мы с него и начнем.
Писатели и тут решили повыеживаться. Ты штопором попробуй… Обрати
внимание: не дом отдыха, а Дом творчества. Пробку выкинь — не выдохнется, не
успеет. Как будто писатель — существо надмирное и в отдыхе не нуждается. Все,
значит, отдыхают, а он, бля, творит! Творит — в виду моря и обнаженной натуры…
Пронин истово опрокинул в рот стакан крымского розового, крякнул, утерся
ладошкой.
— Да-с. Наши дома творчества стояли по всем теплым морям. Выстроенные,
между прочим, за счет писательского союза. Там и моя трудовая копейка зарыта. И
что имеем? В Пицунду поехать не могу — грузины с абхазами разбираются, кто из
них самостоятельнее. Хотя, между нами… Да-с. В Юрмалу тоже не могу. Заграница,
бля! Полмиллиона свободных латышей, и все поголовно в белых национальных
штанах, вышитых крестиком. И в Крым дорожка заказана. Опять заграница! Обложили
шавки русского медведя… А как проснется? Я бы с полным правом мог потребовать
украинского гражданства, потому что, между нами, какой я русский…
Но не потребую! А наоборот.
— Вы что-то в национальную политику ударились, — заметил Толмачев. —
Насколько помнится, речь шла о домах творчества.
— Ага, о дома
...Поділитися у соцмережах
