Жанр: Боевик
Грязные игры
... в среде чиновничества.
Потом занялся собственным делом — камешками и драгметаллами. Но быстро
понял, что связываться с государством, имеющим монополию на операции с золотым
запасом, слишком рискованно. Тем более что магаданские каналы покупки
ворованного золота уже контролировали дельцы с Северного Кавказа — чеченцы и
ингуши. Группу скупщиков на Колыме так и называли
Ингушзолото
. И Рваный
занялся бизнесом, который стремительно выходил в лидирующие, — наркотики и
оружие. Привлекался к следствию как подозреваемый в организации транзита
наркосырья из Таджикистана и оптовой перепродажи вооружения, украденного в
Закавказье на складах частей Российской Армии.
В обоих случаях его освобождали из-под стражи.
Естественно, под дружные аплодисменты
шестерок
Рваного.
— Кто же ему масть сдавал — следствие или суд? — поинтересовался Акопов.
— В первом случае обвинение не смогло представить суду убедительные
вещественные доказательства, — вздохнул полковник. — А ведь были в деле
поначалу! Были и сплыли. Следователь уже вынес постановление о приводе Рваного
для дачи показаний, но…
И полковник поведал печальную историю о том, как таинственным образом
бесследно исчезли все вешдоки. О чем можно было разговаривать с Рваным? О
погоде? Во втором случае все складывалось серьезнее. На даче, которую снимал
Гоги, гэбэшники взяли целый арсенал — машинами вывозили. Следствие собиралось
передавать дело в суд, но тут пропали два свидетеля обвинения. Вот так — взяли
и пропали! И до сих пор — никаких следов.
Либо они на Багамах, либо на том свете в шатурских болотах. Без показаний
этих свидетелей обвинение не могло подвести Рваного под статьи о преступном
сговоре с целью присвоения госимущества в особо крупных размерах и организации
группы с целью сбыта краденого в тех же особо крупных. И вот минимальный
червонец, который корячился Рваному, то есть десять лет без надежды на
амнистию, его миновал. А тут ещё адвокаты Гоги сумели доказать, что в сроки,
выявленные следствием, он дачей не пользовался и виноват лишь в сделке с
субарендой. Не тем, мол, доверился людям… То есть отвечать за арсенал на даче
Рваный может лишь в той части, в какой все это касается нарушения договора об
аренде.
Полковник рассказал, как с расширением боевых действий в
горячих точках
Гоги Рваный расширял и свой бизнес. По скромным подсчетам, он контролировал к
настоящему времени около сорока процентов нелегального оборота оружия на
территории бывшего Советского Союза. Эмиссары Рваного начали обживать рынки
Западной Европы и стран развалившегося Варшавского Договора. Речь шла уже не
только о пистолетах и автоматах, но о самых современных зенитных комплексах,
минометах, установках залпового огня, противотанковых ракетах и даже
истребителях. Из базук и минометов, купленных у людей Гоги, палили друг в друга
сербы с хорватами. У Рваного — целая сеть поставщиков, среди которых немало
офицеров и прапорщиков армейских групп и частей. Когда государство перестало
стыдиться оружейного бизнеса и открыто признало, что торгует оружием, у многих
военнослужащих тоже лопнули моральные подпорки. Тем более что офицерство из
достаточно зажиточной касты перешло в категорию малообеспеченной и
люмпенизированной части общества.
Особенно дружеские отношения у Рваного сложились с командованием
Отдельной армии. Начальник особого отдела Дцамян напрямую связан с
экспедиторами
Гоги. Служебное положение позволяет ему прикрывать все
незаконные операции с оружием и техникой.
— Я читал об этом в обзорном отчете, — сказал Акопов. — А что Гоги любит?
Водку, селедку, девочек, пинг-понг? Должен же он что-то любить, кроме денег?
— И водку любит, и селедку, и девочек, — усмехнулся полковник. — А
пинг-понг ему заменяет баня. В Краснопресненских бывает два-три раза в неделю.
Гудит часами. С месяц назад, например, очень весело мылся с генералом Ткачевым,
командующим Отдельной армией.
— Тогда поговорим о деталях… В какое время приезжает в бани, сколько
человек сопровождают, на каких тачках, где их оставляют?
Полковник достал компьютерную распечатку.
— Здесь вся информация. Запомнишь?
Через несколько минут Акопов вернул листки.
— Готово. Второй номер?
— Федя Монастырский. Из славянской группировки. Игорный бизнес, контроль
авторемонтных станций, сеть кафе и ресторанов. Почти легальное дело, большие
деньги и большая дружба с людьми из властных структур, вплоть до
правоохранительных. Никакого отношения к заговору, в отличие от Рваного, не
имеет. Ненасытная утроба — и только.
— Понял, — кивнул Акопов. — Голова для счета.
— Вот именно, — сказал Рябушев. — Отдаю Федю по одной причине — его
дружеские объятия кое для кого становятся слишком тесными. А взять на горячем
не можем. Также, как и Рваного.
— А что любит этот друг больших людей?
— Пожрать любит. На Алексеевской есть кафе
Ласточка
. Тихий уголок,
готовят прекрасно. Монастырский почти каждый вечер здесь ужинает.
У него свой кабинет. За столом решает самые щепетильные вопросы. Обычно
Федю пасут две гориллы.
Возле двери в кабинет, со стороны общего зала, у них свой столик.
— Значит, Федя в кабинете один?
— Нет. Как правило, с гостями. С нужными людьми. Или со своим бухгалтером
Кругловым. Федя зовет его министром финансов. Вот фото Круглова.
Между прочим, закончил аспирантуру Плехановки… Ученик нынешнего
председателя Верховного Совета.
— План кафе имеется?
— Вот, держи.
— Кто третий?
— Дуся Алмаз. Крестник Лаврентия Павловича — вышел после первой отсидки
по амнистии пятьдесят третьего года. Правда, вскоре снова загремел. И
утихомирился только после того, как получил мощный и устойчивый радикулит.
Живет на природе, на даче в Донине — это по Горьковской дороге. Повар, врач,
массажистка и десяток мордоворотов. На старости лет Дуся подался в политику.
Наверное, хочет в будущем баллотироваться в Верховный Совет. Пока же на
деньги от рэкета ларьков и грузоперевозок финансирует радикальные движения. И
на всякий случай — некоторых чиновников.
Причем, что любопытно, среди них немало участников заговора. Совпадение?
— Не понимаю, — задумчиво сказал Акопов. — Не понимаю, зачем эти лезут?
— Чиновники?
— Нет, воры в законе. Если допустить, что заговор удастся, то Рваного и
Алмаза новые власти непременно посадят. Или застрелят при попытке к бегству.
Или удавят втихаря.
— Тут ты не прав, — сказал Рябушев. — Не будут их убирать при попытке к
бегству. Наоборот, устроят показательный процесс, объяснят народу, как
замечательно начали бороться с организованной преступностью, в отличие от
предыдущих товарищей.
Эта самая преступность теперь долго будет красной тряпкой, которой
возбуждают толпу перед выборами или после переворотов.
— Пусть так. Но неужели воры не догадываются, куда суют головы?
— Догадываются. Однако надеются, что великая криминальная революция
поможет въехать на плечах заговорщиков в настоящую власть. Легализует и бизнес,
и их особы. Между прочим, Рваного с Алмазом мне жалко.
— Не понял! — поднял брови Акопов.
— Жалко. Их можно было просчитывать. Представь себе стихийное бедствие… К
примеру, гололед зимой. Надо запастись песочком и посыпать на самых опасных
участках. Полностью устранить аварии нельзя, но сократить их, и довольно
значительно, можно. Так и со старыми авторитетами. Они хоть как-то контролируют
ситуацию, с ними есть возможность договориться. На смену им идут новые,
молодые. Настоящие волки. Эти не разговаривают. Сначала стреляют. Никаких
сантиментов, никаких намеков на воровскую солидарность и честь.
— А ты договаривался?
— Со старыми — да. С новыми — ни разу. Поэтому, брат, возьми и
четвертого. Из моей личной заначки. Тоже в качестве головы для счета. С Юрием
Петровичем мы эту деталь обговорили.
— Кто?
— Игорь Балабанов, для своих — Балабан. Бывший чемпион Союза по штанге в
полусреднем весе.
Спортсмен, красавец, без компьютера ни шагу. Деловые связи в Канаде и в
Штатах. Специалист по отмыванию денег, по операциям с цветными металлами. Есть
недоказанные эпизоды с оружейным плутонием. Взять не можем — уничтожает и
конкурентов, и всех потенциальных свидетелей.
— Пожалуй, с него и начну, — сказал Акопов после некоторого размышления.
— Вторым пойдет либо Рваный, либо Алмаз. В целом же все будет выглядеть как
начало войны старых с молодыми. Ты мне сам подсказал этот ход.
— Неплохо, — согласился Рябушев. — Вот и готовая версия для моих
начальников.
Длинный летний день догорал. Фонари на Ореховом бульваре ещё не
зажигались, но дорога опустела, и многочисленные ларьки возле станции
Красногвардейская
уже были закрыты. Акопов успел купить в лавчонке, похожей
на собачью будку, бутылку
пепси
— после жирного наперченного мяса, которым
его угошал полковник Рябушев, очень хотелось пить. Только поднес бутылку ко рту
— толкнули.
Пепси
пролилась за пазуху.
— Извините, — буркнул толкнувший и сунул деньги сидельцу лавки. — Две
пачки
Мальборо
, пожалуйста.
Взял сигареты и повернулся к Акопову.
— Еще раз извините, боялся — не успею.
— Тебе надо называться не Толмачевым, а Толкачевым, — пошутил Акопов,
вытирая носовым платком грудь.
— Вот так встреча! — удивился Толмачев. — Впрочем… У тебя же здесь
свидание. Нормально прошло?
— Нормально. А ты что здесь делаешь?
— Живу, — пожал плечами Толмачев.
Он расковырял пачку сигарет, протянул Акопову. Тот лишь отмахнулся.
Отошли от киоска, присели на бетонный парапет, ограждающий вход на станцию
метро. Толмачев закурил. Синий дым встал столбиком в спокойном воздухе.
— Вообще-то здесь хорошо. Просторно. Не то что на Тишинке. Я там в
прошлом году жил.
— А где?
— В Малом Тишинском переулке.
— Значит, это твою бывшую нору предлагал мне Абашкин! — засмеялся Акопов.
— Я ж пока без квартиры. Ладно. Побегу. На электричку надо успеть.
Толмачев достал из портфеля сводное расписание, полистал.
— Не успеешь. Отсюда до Ленинградского вокзала — минут сорок. А последняя
электричка до Поваровки уходит через полчаса. Арифметика! Так что пошли ко мне.
Пошли, пошли!
Акопов заколебался:
— Неудобно. Дома-то что скажут?
— А кому говорить?
И они двинулись от станции через двор, потом через пустырь, по широким
натоптанным тропкам в зарослях пижмы, шапки которой ещё желтели в надвигающихся
сумерках. Здоровенный черный ньюфаундленд подбежал к Акопову, обнюхал и побежал
в траву, где прилег грузный мужчина в летах, неухоженный, с трехдневной щетиной
на щеках.
— Это Нюшка, симпатичная псина, — представил собаку Толмачев. — На шестом
этаже живет.
А это Глорий Георгиевич Пронин. Писатель.
— Хозяин?
— Нет, Нюшкин приятель.
Пронин приветственно помахал рукою, пребывая в позе римского патриция в
бане.
— Присоединяйтесь, — сказал писатель из травы. — Пока есть к чему. — И
продемонстрировал початую бутылку вина.
Толмачев отмахнулся.
— А почему на метро катаешься? — полюбопытствовал Акопов. — Разве тебе не
полагается разгонная машина?
— Полагается, но у меня же своя есть, да вот колодки начало клинить. А
заняться некогда.
— Так сообщи в техотдел! И срок дай — три часа.
На колодки более чем достаточно.
— Ты не понял, — вздохнул Толмачев. — Машина моя. Личная.
— Ну, ты даешь! А если тебе в метро ноги оторвут? Это по какой статье
расходов пойдет? По личной или государственной? Еще один большевик на мою
голову…
У самого дома их настиг ровный тяжелый гул.
— А говоришь — тихо тут, — сказал Акопов.
— Иногда гудят. Грунт возят. Достраивают метродепо.
— Это не грунт возят, — сказал Акопов, прислушиваясь. — По-моему, это
броня идет.
Они побежали от подъезда к углу дома по заросшему бурьяном газону.
Зрелище, открывшееся им, потрясало. Широкой улицей Мусы Джалиля, мимо липовых
аллей, мимо скверов, забитых легковушками и собаками, стремительно шла колонна
боевых машин пехоты, раскрашенных под лягушачью кожу. Из плоских башен торчали
зачехленные стволы.
В такт движению покачивались антенные штыри.
Облачка выхлопов скручивались в сизую ленту, которая висела над пустынной
дорогой в теплом воздухе позднего вечера.
— Неужели опоздали? — пробормотал Акопов.
27
Политическая борьба в России достигла критической точки. Фаза
сопротивления исчерпала себя, потому традиционная оппозиция (лишь
эмоциональная, лишь протестантская) — исчерпала себя.
Период сопротивления закончился, начинается период национального
восстания
.
Программа национал-большевистской партии.
2 мая 1993г.
Разваливаются не только объединения и части, но уже и виды Вооруженных
Сил. Флота, по сути дела, у России практически нет. Ракетные войска крайне
непропорционально сокращаются. Авиация и ПВО катастрофически теряют
квалификацию…
Зато генералов в Российской Армии стало значительно больше, чем их было в
Советских Вооруженных Силах
.
С. Турченко.
Мы стоим по грудь в трясине
.
Советская Россия
,
1993, 17 июня.
Генерал задерживался. В присутственные дни он обычно приходил ровно
кдевяти. На сей раз Толмачев успел разложить заметки надень, поработать с
компьютером и даже перехватить в буфете кофе с рогаликом. Подумав, он взял ещё
чашечку, потому что чувствовал себя неважно. Не выспался — почти всю ночь
вспоминали с Акоповым жизнь, в которой оказалось немало пересечений и общих
знакомых.
А когда дело коснулось Сурханабада, решили выпить, ибо в той прошлогодней
истории оба чудом остались живы.
Акопов позвонил в одиннадцатом часу.
— Шеф на месте? Странно… Передай ему, что заболел Савченко. Пусть даст
команду поискать замену. Ты-то сам как? Головка не бо-бо?
— Кофейком отбиваюсь, — засмеялся Толмачев. — А кто такой Савченко?
— Из моей новой команды. Хороший исполнитель. Жалко, что свалился с
температурой. Представляешь, у мужика ангина! В сорок-то лет…
— Исполнитель? А что он исполняет?
— Русские народные песни. Ну и дремучий ты, брат! Узнал что-нибудь о
вчерашней броне?
— Пока нет. Не у кого.
— Значит, не забудь! Савченко.
Едва он положил трубку, заявился Савостьянов.
Толмачев захлопал глазами — он впервые видел генерала в таком наряде.
Даже пальцами пощелкал, пытаясь поточнее определить — в каком. И нашел
единственное определение — в непотребном… Поношенная форма с погонами
подполковника и с эмблемами инженерных войск. Очки в хлипкой металлической
оправе. Сбившийся набок форменный галстук. Растоптанные туфли. Этакий
затруханный саперишка, высидевший перед пенсией на складе две звезды без всякой
надежды на третью.
— Здорово, помощничек, — сказал генерал. — Как тут, на хозяйстве? Что,
язык проглотил?
— Просто у вас, Юрий Петрович, не совсем обычный вид.
— В кошкин дом ездил, — отмахнулся Савостьянов.
Так он, неизвестно почему, называл Министерство обороны.
— Светиться в штатском там глупо, а генералов и без меня хватает. Через
пять минут заходи. Пошепчемся.
Ровно через пять минут Толмачев вошел в кабинет Савостьянова. Генерал уже
переоделся. Голубые джинсы, пестрая гавайка и золотая цепь на шее. Стареющий
гшейбой. Усы у него торчали воинственно, а карие глазки светились задором.
— Все-таки, Толмачев, мы вставили дыню этим гугенотам! Достань из
шкафчика коньяк. Надо обмыть нашу очередную победу. Не лей много — ещё к
начальнику идти. Ну-с, давай поздравим друг друга:
приказ о передислокации Отдельной армии отменен!
— Совсем отменен? — удивился Толмачев.
Генерал пригубил коньяк, закурил черную египетскую сигарету и сказал
добродушно:
— В великом русском языке, великом потому, что он очень гибок, есть все
же несколько жестких глаголов, которые однозначно обозначают окончательное
действие. К таким глаголам относится и
отменять
. То есть похерить, закрыть
дело, зарубить, поставить точку и выбросить к свиньям собачьим.
Если Савостьянов начинал упражняться в риторике, значит, он действительно
находился в хорошем настроении.
— Приказ отменен. Не буду распространяться, чего это нам стоило… Но
отменен. И в этом, Толмачев, есть часть твоей работы. Возбужденное общественное
мнение весьма подорвало потуги наших гауляйтеров.
— Не очень-то я верю в силу общественного мнения, — вздохнул Толмачев. —
И вы, Юрий Петрович, тоже. В калужской администрации, между прочим, губернатор
мне прямо сказал: солдат в области размещать негде, но возьмем. Авось
подкормимся от Минобороны, коли Минсельхоз не хочет кормить. Вот вам и
общественное мнение. Уверен, что вы приводили более существенные аргументы
против передислокации армии, нежели какое-то анонимное мнение с мест.
— Да уж, — кивнул генерал. — Были аргументы.
Показал нашу последнюю разведсводку по Северному Кавказу. И на её основе
доказал, что после вывода Отдельной армии из Ставрополья нам придется буквально
через месяц поднимать весь СКВО, чтобы остановить продвижение бандформирований
на Минводы и Кубань.
— Может, с этого и следовало начинать — с разведсводки? — спросил
Толмачев. — А не гонять меня по Нечерноземной полосе?
— Ты отрабатывал запасной вариант, — подмигнул Савостьянов. — А запас
карман не тянет. Отдельную армию от Москвы отсекли. Денежки у Ткачева отыграли.
Спекулянта его главного, Адамяна, захомутали. Теперь дождемся конца работы
группы Акопова. И можно рапортовать.
— Кстати, Юрий Петрович… Акопов просил заменить Савченко. У него ангина.
— Ах ты, черт! — задумался генерал. — Жалко.
Очень хороший исполнитель.
— Я спрашивал, но Акопов не ответил… Что такое исполнитель, Юрий
Петрович?
— Человек, который исполняет приговоры.
— Палач, что ли? — неуверенно спросил Толмачев.
— Ну, начитался сказок! Исполнитель — и все.
— А чьи приговоры он исполняет?
— Наши. Твои, мои, Акопова.
— Тогда речь идет об убийстве.
— Можно и так посмотреть. Убийство. Но в общих интересах, как в хирургии,
когда отторгается безнадежно больной орган. Потом поговорим подробнее. А сейчас
— по теме.
— По теме… В
Известиях
статья Козорезова.
Бывшего диссидента. Теперь он преподает в Литинституте. Пишет
политические романы-версии.
Козорезов упрекает президента в попустительстве правым и пророчит
переворот. В
Правде
лежит интервью режиссера Болтухина. Несет по кочкам всю
президентскую рать и тоже предрекает скорый путч. Но силами
демократов-плутократов, позабывших Бога и Родину. Оба слова с большой буквы.
В воскресенье на первом канале пройдет сюжет о работе Центра
социологических исследований с комментариями опроса граждан на предмет
переворота.
— Прекрасно, Николай Андреевич, хорошо поработал, — сказал Савостьянов. —
Значит, наш публицист Хоботов отрабатывает свои сребреники на всю катушку. Что
со справкой на Мостового?
— Выявляются интересные детали. С одной стороны — несколько крупных
региональных банков, с другой — национал-радикалы. В том числе — Маркашов.
Посредине — Мостовой. И стоит он на плечах десятка генералов Агропрома. Вот
такая коротко картинка. А подробнее, если позволите…
Толмачев подошел к генеральскому компьютеру. Вскоре Савостьянов
вглядывался в спокойное широкоскулое лицо на дисплее, под которым
распечатывался длинный текст.
— Красавец… — пробормотал он. — Ему очень идет седая прядка в чубчике.
Небось бабешки стонут… Ну-с, покажи, Николай Андреевич, что ты нарыл на этого
красавчика!
Через десять минут генерал закурил и сказал:
— Ничего себе — детали! В правительстве держится особняком. Почему? Много
фанаберии или его всерьез не воспринимают коллеги? Разберись.
Теперь о неформальных контактах Мостового.
С чего бы это вице-премьер так задружился с первым заместителем министра
внутренних дел?
— У нас в деревне говорили, — усмехнулся Толмачев, — при чем тут милиция,
если кони дохнут!
При чем тут сельское хозяйство, которое курирует Мостовой, и внутренние
войска, которыми командует первый зам?
— Внутренние войска… Это интересно! Выучки, прямо скажем, маловато, но
зато они мобильны, хорошо структурированы. Дислокация — от Чукотки до Пскова. И
по составу… Дети гор! Сказали: стреляй — будут стрелять. В кого угодно.
Определенно за встречами Мостового с генералом Гурьевым чтото кроется. Особенно
если учесть, что Гурьев — участник поваровских посиделок. Или он и вашим, и
нашим служит, или представляет в ткачевской банде интересы Мостового. Копай на
вице-премьера дальше. И глубже. Вполне возможно, нам придется очень серьезно
заняться этим крестьянином.
Как по-твоему, Николай Андреевич, тянет Мостовой на роль Брута?
— Не тянет. Тут напрашивается другая аналогия. Скорей это Вителлий.
— Ну-ну… Если Ткачев успеет побывать Отоном! Ладно. Пора к начальнику.
Вопросы есть?
— Есть. Вы ничего не можете сказать о передвижении бронетехники в городе?
— Бронетехники? Этого не может быть. Парадов не предвидится, а если
где-то и перегоняют коробки, то только в пределах дислокации частей.
— Тем не менее вчера в двадцать три часа с минутами мы с майором Акоповым
видели собственными глазами два десятка БМП на улице Джалиля.
— Интересно… Сегодня я узнал, что в Минобороны подготовлено решение о
переброске в Подмосковье дивизии ВДВ из Рязани. Воины будут помогать убирать
картошку.
— Ну а боевую броню в этом случае направляют на уборку морковки?
— Вот тебе номер, дозвонись насчет бронетехники, пока я буду у
начальника.
Гаражи сваривали из металлического листа. Несколько рядов темно-зеленых
неприступных скворечников для машин торчали посреди бывшего сквера, наискосок
от дома. На крыше одной такой цитадели два полуголых человека обивали молотками
железо. Резкий надоедливый звук метался между домами.
— Особенно хорошо на экваторе, — сказал Толмачев, глядя в окно. — Сорок
градусов тепла днем и тридцать — ночью. И так — круглый год.
Он стоял у окна в одних трусах, и ветер с улицы сушил потные плечи.
Баночное пиво сильно горчило. День кончался.
— На экваторе хорошо, — согласилась Полина. — Пальто не нужно.
— Да, — сказал Толмачев. — Ни пальто, ни шубы. Только трусы.
— Главное, чтобы рядом была вода, — сказала Полина. — Берег моря. Или
океана.
— Лучше океана, — вздохнул Толмачев. — Чтобы хоть с одной стороны был
открытый горизонт.
Он подошел к книжному шкафу и достал
Атлас офицера
, изданный
военно-топографическим управлением в 1984 году. На развороте страниц 178 и 179
красовалась желто-зеленая карта Западной Африки.
— В Нигерию не хочу, — пробормотал Толмачев. — Там то и дело перевороты.
Габон — другое дело. Тихо-мирно. Два города на побережье Гвинейского залива.
Один называется Либревиль, другой — Порт-Жантиль. У тебя как с французским?
Никак… У меня тоже. Жаль. Эти города почти на экваторе. Тогда придется
ехать в Экваториальную Гвинею. Страна так себе. Территория — половина
Московской области. Зато тут говорят по-испански.
Очень простой язык.
— А ты его учил?
Он не успел ответить. Затрезвонил телефон.
— Машину за тобой послал, — сказал Савостьянов без предисловий. — Минут
через тридцать выходи к подъезду.
— Что случилось? — досадливо спросил Толмачев и оглянулся на Полину.
Она сидела в кресле с жестянкой пива, свернувшись, как кошка.
— Случилось, — равнодушно сказал генерал. — Только что стреляли в
Упрямого.
Толмачев положил трубку и сказал Полине:
— У нас, киска, есть полчаса. До Гвинейского залива не доберемся, но
кое-что успеем.
В кабинете Савостьянова уже сидел начальник опергруппы полковник Вавакин
— угрюмый дылда с квадратным затылком. Сквозь короткую шерсть на голове
просвечивала розовая детская кожа. Вавакин деликатно отгонял ладонью, похожей
на
...Поділитися у соцмережах
