Жанр: Боевик
Заказ
... модель машины? Цвет? Номер?
- Народ говорит, какая-то серенькая иномарка. Но какая - а Бог её...
Только
то, что сам за руль не садился. Может, потому, что машина не его была, а
может,
после пива... Это Шелепин точно помнит. Мужики за пивом к багажнику подходили
-
за рулём другой сидел.
- Ладно... - Панама сунул в пепельницу окурок и вынул новую сигарету. - А
ты чем порадуешь?
- Ну, я-то... Я поехал на ипподром. Встретился с Гавриловым Петром
Ивановичем, тренером совхозным. Первым делом расспросил его, кто коня
забирал...
опять же, ясное дело, словесный портрет...
- Ну и?..- У Панамы вспотела ладонь, державшая трубку.
- И ничего общего. Совершенно другой человек. Тот, что в "Свободе", -
плотный такой, коренастый, русоголовый. А этот - чернявый и худее в два
раза...
На самом деле Панама чего-то в этом духе и ожидал.
- Решил я, - продолжал рассказывать Олег, - выспросить у обслуживающего
персонала, не знаком ли им человек с Колькиного портрета. Так, на всякий...
Антон снова напрягся, нутром чувствуя - сейчас парень ему преподнесёт
кое-что интересненькое.
- Ну? - не вытерпел он. - Рожай поскорее!
- По ходу дела добрался до ихнего жокея, Анисимова... и вдруг вижу -
менжуется[40] парень, Ага, думаю! Ну и взял его в оборот. Завёл в конюховку,
достаю протокол допроса свидетеля, предупреждаю о даче ложных показаний...
короче, поднажал. И вот что натряс: дескать, он вообще-то не очень уверен,
этот
или не этот, но в самом начале сезона приезжал мужик похожий на ипподром.
Водкой
его пытался поить, в ресторан приглашал... Анисимов отказался, и тогда тот
достаёт две сотенные баксов и говорит: очень, мол, хочу Заказа купить, а
Цыбуля,
мать его разэтак, не продаёт. Прошлый сезон конь неважно скакал, так, значит,
как бы устроить, чтобы и в этом году он не лучше?.. Тогда-то Цыбуля уж точно
его
на продажу... И если Анисимов, стало быть, окажет содействие, то ещё триста
баксов получит. В качестве комиссионных с покупки... Долго Анисимова уламывал.
И
уломал. Жокей двести взял и... Антон Григорьевич, - тут голос опера стал
доверчиво-просительным, - я ему обещал, что не буду карать, если он сам мне
всё...
Антон Григорьевич сделал вид, что не слышал.
- Взял, значит, - и дальше что? В скачках коня тормозил? Это, чтобы ты
знал, должностное преступление. На Анисимова твоего дело заводить надо.
- Ой, Антон Григорьевич, там очень всё сложно... Конники эти... Я как
попробовал разобраться, так крыша чуть не поехала...- С этим Панама спорить не
стал: успел на собственном опыте убедиться. - Если вкратце, то можно ничего
криминального не делать, а конь не поскачет. И придерживать не понадобится...
Панама нахмурился:
- Например?
- Пожалуйста. Напоить или накормить перед скачкой - и куда ему с полнымто
пузом? И других мулек немерено... Одно скажу я вам, Антон Григорьевич,- тёмное
это дело, скачки...
- Ну так что? - добивался Панама. - Анисимов его поил перед заездами?
- Сам - нет. Там и других хватает...
- Но знал, что с конём делают?
- Может, и знал. Попробуй, докажи...
- Но инициатива - его? :
- Говорит - нет...
- Ну Господь с ним, с Анисимовым твоим, потом с ним разберёмся. Ещё что?
- Был я, Антон Григорьевич, на железнодорожной станции. Никакого коня там
в
те дни вагоном не отправляли. Всё очень просто. До гениальности... В одни
ворота
ввели, в другие вывели. Погрузили в коневоз - и адью! И никто эту машину, что
характерно, не видел и не слышал. А скорее, просто внимания не обратили. Их
там
вокруг...
"...78 RUS",- снова вспомнил Панама. Но всё же спросил:
- А охрана? А пропуска?
- На погрузку въездной пропуск не нужен. А на выгрузке... там охрана
привыкла, что коней на ипподром часто привозят. И своим ходом со станции,
благо
недалеко. Они с ипподромовских и не спрашивают...
- Я-а-асненько, - протянул Панаморев. - То есть история у нас, Олежек,
наклёвывается прелюбопытнейшая. Всё понятно, что ничего не понятно. А деятель
этот, ну, что жокею двести баксов всучил, больше на ипподроме не появлялся?
- Нет, Антон Григорьевич. Ни разу. Я всех опрашивал: и администрацию, и
на
других отделениях... Никто больше не видел...
Панама ненадолго задумался...
- Ладно... Олежек, а что у нас по убийству? По пенсионеру-тотошнику?
Молодой опер снова зашуршал бумагами, принялся говорить...
Дождь почти прекратился. Тяжёлые капли, нещадно лупившие по спине и
бокам,
рассеялись мелкой водяной пылью, плававшей в воздухе. Над травянистой низиной,
где люди выстроили посёлок, повис туман. Ближе к лесу он становился плотнее, а
непосредственно возле домов обретал прозрачность - тепло разгоняло его.
Пока длилась ночь, Паффи всё ближе и ближе подходил к человеческому
жилью... Утро застало его возле небольшого, аккуратно сложенного стожка в
двадцати шагах от одного из домов на окраине. Дождь промочил старого коня до
костей, сделав его из гнедого караковым. Вода стекала по морде, капала с
ресниц.
Грива и хвост слиплись. Лишь кое-где в пахах и под мышками шерсть оставалась
сухой...
Паффи продрог, как никогда в жизни.
Привыкший к тёплой конюшне, он тяжело перенёс сегодняшнюю ночь... По телу
волнами пробегала дрожь, и сейчас он, наверное, не шарахнулся бы ни от каких
выстрелов. Он стоял неподвижно, низко опустив голову, как это делают под
дождём
почти все деревенские лошади: если не шевелиться, под вымокшей шерстью
сохранялись хоть какие-то остатки тепла...
Со стороны казалось - он спал. Но глаза его были открыты.
Подул утренний ветерок... лёгкий, еле заметный... Он показался Паффи
зимним
бураном. Холод жалил тысячами ледяных игл... и по-прежнему никто не спешил
завести старого коня в уютный денник, накормить, закутать попоной...
Спасаясь от холодного воздуха, Паффи медленно обошёл стожок с другой
стороны, и плотно прижался к нему. Сено, тронутое дождём, сперва холодило,
потом
боку стало тепло. Конь опять опустил голову и застыл...
Дверь в доме скрипнула и открылась.
На веранде появился крупный мужчина лет сорока пяти. Он глянул на небо и
рассердился:
- Гляди ты! Такой чудный вечер, а с утра... Вот уж запогодило, так
запогодило... Хляби небесные... - И двинулся к сарайчику, в котором ночевала
корова.
Оттуда с подойником в руках появилась жена:
- Коля, ты её поближе к кустам привяжи. Там не кошено, травка получше...
И
мне с подойником недалеко...
- Угу, - согласился мужчина. Топать Бог знает куда по мокрой траве ему и
самому не хотелось. - Слышь, Галь? Как запогодило-то, а?.. Хорошо хоть, вчера
с
сеном управились... Ты как чуяла!
- Ну вот. А ты всё - в выходные да в выходные. Баб слушать надо! Сиди
теперь в доме, чай пей да на стожок свой любуйся. И дело сделано, и сердцу
спокойно...
И оба как по команде поглядели на творение рук своих - небольшой,
аккуратно
смётанный стожок, высившийся почти сразу за заборчиком огорода...
- А это ещё что за.. ? Вот чёрт? - ругнулся мужчина. — Галь, смотри,
конь
сено наше жрёт!.. А ну, пошёл!!!
И, как был, без сапог, просто в сандалиях на босу ногу, побежал,
размахивая
руками, по густой, пропитанной дождём траве к изгороди. Брюки тотчас же
промокли
до самых колен.
Конь приподнял голову и безнадёжно посмотрел на мужчину. Кажется, его
опять
прогоняли...
- Пошёл!!! Кому говорят!..
Мужчина запоздало остановился, посмотрел на липнущие к ногам брюки и
сокрушённо хлопнул себя ладонями по коленям:
- Ну вот, только треники снял!.. Галя!.. Мне в контору сейчас, а я вона
покуда промок...
Мужчина стоял посреди огорода: возвращаться домой - мокро; до нахальной
чужой лошади у коровкиного стожка - не добежал... а сверху, как назло, опять
начинал моросить дождик...
При том что конь, похоже, от стожка отходить и не собирался.
- Галь, ну что за напасть такая?
Лезть через изгородь в парадных, пускай даже вымокших брюках мужчине ужас
как не хотелось, но и возвращаться ни с чем... раз уж побежал...
- А чего ты рванул, как тебе солью в зад стрельнули? - резонно
поинтересовалась жена. - Чай, не мальчишка... а солидности... Иди в дом, горе
луковое... тоже мне, директор. Другие штаны дам... Да сапоги надень наконец!
Мужчина снова посмотрел на виновника всех своих бед.
- Ты что же это, изверг, делаешь? - спросил он с тихим отчаянием. - Я для
тебя его складывал ? Вали отсюда, говорю, пока лесину об тебя не переломал!
Но вместо того, чтобы послушаться грозного окрика и отойти от стожка,
конь
выдернул из него пучок свежего сена и... вопреки всякой человеческой логике
медленно направился к изгороди...
- Ах ты, шельмец! - окончательно рассвирепел мужчина. - Тебе чего, летом
травы мало? - И вдруг сделал открытие: - Эй, Галь! А конь-то не наш!.. Не
совхозный...
Бывший молочный совхоз давно превратился в акционерное общество, но
память
по приказу не вытравишь: так Санкт-Петербург до сих пор для многих был
Ленинградом, так и здешние жители во главе с директором (а это был именно он)
своё "АО" именовали по привычке совхозом.
Директор Николай Николаевич между тем перестал гнать коня и принялся с
любопытством рассматривать необычного гостя. И вынужден был признать, что
таких
статей в лошади он никогда ещё не видал. Сухая, прекрасно очерченная голова;
длинная, красиво изогнутая шея; тонкие, точёные ноги... Да. Конь был не только
не совхозный, но и вообще определённо не деревенский. На таких у нас только по
телевизору и полюбуешься...
- Ты посмотри... красивый какой, - снова обратился Николай Николаевич к
супруге, терпеливо дожидавшейся на крыльце. - Наверняка породистый! Шёрсткато,
шёрстка... все жилочки насквозь видно. Галь, ты только поди сюда... ты только
глянь...
Галина Ильинична приподняла двумя пальцами подол фланелевого халата и
уверенно ступила на мокрую траву босыми ногами.
- А ведь и вправду не наш, - согласилась она. И обратилась к Паффи: - Ты
откуда пришёл? - Приблизившись к изгороди, женщина протянула руку к морде
коня:
- Промок весь, бедненький... Коль, а он не больной? Гляди, вялый какой... да и
трясёт всего...
Её рука уловила сотрясавшую Паффи жестокую дрожь. Директор позабыл про
намоченные штаны:
- Вот что значит благородные крови - чуть под дождик, и всё, хана... Тебе
бы, герой, чайку сейчас, да с малинкой...
- Это тебе скоро надо будет чайку с малинкой. Иди-ка переодевайся да
ветврачу позвони! Пусть посмотрит - не дай Бог, зараза какая... Да и определит
его куда... Конь-то, сразу видно, домашний... Не привычный под открытым
небом...
Она гладила коня по голове, по шее... Паффи тянулся к её рукам, пахнувшим
парным молоком. С каждым прикосновением ему становилось теплей и покойней.
Неужели... наконец-то... А может, ему вообще всё это тиснилось... Теперь он ни
в
чём не был уверен...
Директор поддёрнул штаны и гусиной походкой направился к дому. За ним
ушла
и Галина Ильинична: надо же, в самом деле, выдать мужу штаны, а то ведь сам не
найдёт. Паффи посмотрел им вслед и призывно заржал.
Оба сразу остановились. Добрая женщина вдруг улыбнулась и, чуть-чуть
склонив голову набок, душевно проговорила:
- Ишь, общительный какой... Да не расстраивайся ты, не прогоним! Обожди
маленько...
Стоило им скрыться за дверью, как на другом конце дома растворилось окно,
и
наружу выпрыгнул сын-школьник. В руках у него был большой кусок чёрного хлеба.
Пятнадцатилетнему пацану не было дела до выстраданного прагматизма старших,
гласившего: если уж конь как-то дотянул до утра, ещё полчаса вряд ли что-то
изменят. Хуже, если действительно болезнь какую в хозяйство...
Куда там!.. Парнишка, оглядываясь, пробежал через двор, быстро отпер
калитку и поманил коня хлебом:
- На! На!..
Паффи медленно подошёл. Холод проникал в самую глубину его существа,
делая
некогда гибкие суставы по-старчески скрипучими и малоподвижными... Но вот
запах
лакомства коснулся ноздрей, Паффи дотянулся губами и стал медленно, с
наслаждением жевать, стараясь не обронить ни кусочка. Мальчишеская рука
схватила
его за ухо:
- Пошли, ну! Пошли!..
Старый конь балансировал на той зыбкой грани, где смыкаются отчаяние и
блаженство. Он не противясь пошёл за директорским сыном... и скоро уже стоял
под
навесом около хлева, где было сухо и почти тепло, потому что не поддувал
ветер.
На мгновение куда-то исчезнув, мальчик вернулся с большим старым мешком - и
принялся что было сил растирать шею, плечи, спину коня. Он умел ездить верхом,
умел запрячь лошадь в телегу, да и вообще знал, каково это, когда целую ночь
льёт холодный дождь, а спрятаться негде. Жёсткая мешковина сушила и ерошила
шерсть, разгоняла под кожей кровь и вместе с нею - тепло. Паффи eго пытался
отблагодарить: перебрать губами волосы, пройтись носом по лицу и одежде...
Директорский сын только отмахивался:
- Ладно тебе... Сейчас предки увидят... И старый конь, всё понимая,
выгибал
шею и подставлял бока, чтобы мальчику удобней было тереть...
Через полчаса к дому подкатил "Уазик". Из-за руля выскочил энергичный
моложавый ветврач. С другой стороны не спеша вылез пухленький, круглолицый
старичок в ватнике. На носу у него висели толстые очки, обмотанные по
переносице
изолентой. В руках он держал сыромятную деревенскую уздечку.
Навстречу вышел директор - уже в других брюках, и брюки были
предусмотрительно заправлены в резиновые сапоги.
- Ну, где ваш найдёныш? - Ветврач подошёл к директору и пожал ему руку. -
Доброе утро, Николай Николаич. Вы не в курсе, откуда пришёл?
- Не говорит. И как звать - тоже, - отозвался директор. - Здорово,
мужики.
Дядя Коля, - обратился он к своему тёзке, местному конюху, - вон он, там, под
навесом. Я его во двор не хотел - мало ли, так архаровец мой без всякого
спросу...
Старик пошёл было к коню, но на полдороге остановился. Пока ехали сюда,
он
ожидал всякого. Но чтобы в самом деле породистый, холёный красавец...
- Да ты не бойся его, - неверно понял дяди-Колину заминку директор. - Он
смирный. Сам в руки идёт... Видно, намаялся в лесу-то один. Не бьёт, не
кусает...
Конюх оглянулся и поправил спадающие очки.
- Бояться его, ещё не хватало, - проговорил он с достоинством. - Я к
тому,
Николаич, что я каких только не видывал... Ты бы знал, что за рысаков у нас
здесь раньше держали... Я тогда связистом работал, провода телефонные
ремонтировал. Ну там, если обрыв где... или столб упадёт... Мне по службе конь
полагался, вот и выдали Рыжего. Рысака-полукровку. Ох горяч был - кипяток! Так
что спокоен будь - с любым справлюсь.
Снова поправил очки и, шаркая по мокрой траве литыми тяжёлыми сапогами,
направился под навес.
Паффи смиренно ждал, глядя на старичка. Мальчик стоял рядом, гладя
нежную,
начавшую подсыхать шёрстку.
- Р-р-р! Не балуй! - загодя предупредил дядя Коля. Паффи хулиганить и не
собирался. От человека в очках пахло почти как от старого финна, содержавшего
лошадиный "дом престарелых". Дядя Коля подошел вплотную, расправил в руках
уздечку и подставил её под голову коня. Рослый Паффи нагнулся пониже - он
знал,
что собирался делать человек, и всячески старался, чтобы тому было удобней.
Дед
не стал совать ему в рот удила. Оставил их висеть, натянул уздечку на уши коню
и
застегнул подбородный ремень.
- Ну вот и молодец. - Пухлая шершавая ладонь уверенно потрепала по шее, и
Паффи понял, что наконец-таки вернулся домой.
Он не стал дожидаться, пока его потянут за повод: отгадал мысли человека
и
пошёл за ним, как собака. Конюх держал повод длинно и всё оглядывался, будто
ждал от коня какой-нибудь гадости. Он не зря хвастался, обещая справиться с
каким угодно буяном, но незнакомый есть незнакомый - почём знать, что у него
на
уме... Паффи чувствовал и это - и старательно семенил, приспосабливаясь к шагу
пожилого невысокого человека и изо всех сил пытаясь ничем не обидеть, не
испугать... Его усилия не пропали впустую.
- Ишь, вежливый, - похвалил дед. - Одно слово, порода!
Паффи понял это так, что его окончательно раздумали прогонять. Он чутьчуть
осмелел и, догнав старика, на ходу прижался щекой к его локтю в заскорузлом
потрёпанном ватнике. "Не бросай меня, человек. Пожалуйста. Не бросай..."
Дождик опять припустил и взялся равномерно долбить по жестяному карнизу.
За
спиной деловито гудел факс. Панаморев стоял у окна и смотрел сквозь залитое
влагой стекло на величественную, просторную площадь. Кто только придумал
делать
все эти снимки для видовых альбомов исключительно в яркие погожие дни?..
Великие
зодчие, строившие Петербург, знали, сколько здесь в году солнечных дней, а
сколько - дождливых. И сумели добиться, чтобы созданные ими шедевры под
низкими
влажными облаками не только не теряли вида и красоты, но, напротив, обретали
особое очарование...
Антон Григорьевич шмыгал носом и всерьёз опасался простуды, а вот жители
города сырости не, боялись нисколько: жизнь на площади так и бурлила. Тудасюда
сновали потоки машин, и вода, не успевшая стечь в отверстия люков, прозрачными
полотнищами разлеталась из-под колёс.
Антон Григорьевич вздохнул.
Если прижаться к самому стеклу, то справа виден был постамент и на нём -
царственный всадник, паривший над площадью на великолепном бронзовом скакуне.
Включённый приёмник приглушённо пропел:
"На заре... Ранним утром на заре... красный конь бро-о-дит..."
"Эх, лошадки, лошадушки..." - снова вздохнул Панама.
Факс выдал последние строки и смолк, ожидая нового сообщения. Антон
Григорьевич подошёл к аппарату и оторвал длинную, волнами ниспадавшую на пол
бумажную ленту. Аккуратно перемотал и стал бегло просматривать...
- Как-то вечером мой милый
Обмакнул свой хрен в чернила! -
неожиданно громыхнул из-за двери жизнерадостный бас.
Днём редактору был сдан
Эротический роман!..[41]
Дверь отворилась. На пороге возник Боря Смирнов. За его спиной
громоздился
обладатель могучего голоса, рыжий гигант в закапанной дождём джинсовой
рубашке,
не сходившейся на волосатой груди. Росту в нём было никак не меньше двух
метров.
На фоне такого великолепия слегка даже терялся второй незнакомец - совсем не
мелкий мужчина в плаще и интеллигентных очках. Он улыбался и был до
невозможности похож на покойного Листьева.
- Это Антон Григорьевич Панаморев, о котором так долго говорили
большевики,
- представил Панаму Смирнов.
- Плещеев,- пожал ему руку интеллигент.
- Сергей Петрович Плещеев, начальник охранного агентства "Эгида-плюс", -
пояснил Боря.
- Семён Фаульгабер,- протянул лапищу великан.
Тут Смирнов увидел в руках у Антона три метра белой бумаги и смешливо
прокомментировал:
- Это в качестве носового платка?..
- Ребята, вы уж извините... Я, наверное, всю ленту у вас в аппарате
извёл,-
тоже улыбнулся Панама.
- Ни за что не простим, - серьёзно последовало в ответ.
Антон поднял глаза и стал ждать продолжения. Смирнов хитро ухмыльнулся в
усы:
- У нас такса: метр - литр. Особенно с разных там командировочных,
которые
по приезде проставиться не хотят. Кстати, можно и пивом... в том же объёме.
Так
что ты бумагу мотай, мотай, нам не жалко...
- Милый пьёт одеколон.
Говорит, что вкусный он.
Что мужик, как ни смотри,
Должен пахнуть изнутри...[42]
- поддержал Фаульгабер.
На смирновском столе красовалась пепельница: бронзовая свинья устроилась
отдыхать посреди "миргородской" лужи. Лукавый скульптор, создавший шедевр, был
несомненный талант. Свинья определённо залегла в лужу не просто так, а
предварительно выхлебав упомянутый литр...
С самого начала нынешней своей поездки Панама по делу и без дела
вспоминал
невысказанное предупреждение Ларионова: "второй раз заступиться за тебя я уже
не
смогу..." Лезла в голову даже дурацкая придирка непосредственного начальства,
изволившего озаботиться из-за бутылки "Брынцаловки". Сколько он себе ни
внушал,
что будет здесь, в Питере, вкалывать как обычно, а всё лишнее пропустит мимо
ушей,- да, видно, не смог... И уже понимал, что вчерашняя вечеринка с ребятами
была этакой фрондой. Фигой в кармане, от которой вроде бы никому ни жарко ни
холодно, а случись что - ведь и это лыко в строку пойдёт...
- Боря, - сказал он. - Ты ,ж понимаешь - я на работе...
- А мы что? Дурака тут валяем? Тоже мне, благородный следователь Шарапов.
Мы здесь, между прочим, тоже хулиганов изредка ловим. И немножко даже
бандитов.
Слышал анекдот? Специально для тебя. Двенадцать часов ночи, звонок в
отделение:
"Это м-милиция?" - "Да, это милиция". - "Т-тут н-на у-улице л-лежит
д-дохлая л-лошадь и в-в-воня-ет. Уб-берите, п-пожалуйста..."
Борис заикался очень правдоподобно. Видимо, сказывалась практика.
- Да, слышал... - утрачивая настороженность, рассмеялся Антон. - Хорошо,
пиво с меня. Только, не обессудьте, ребята, попозже. Сам видишь...
- Понятно. Проблемы?
- Да нет... все пока о'кей. Информацию перевариваю...
- Смотри, запора не наживи. А про литр-метр забудь. Шутка, - отмахнулся
Борис. Его гости отступили в коридор, видимо, куда-то спешили. - Всё, что в
этом
кабинете, эксплуатируй как своё собственное. Я на часок улетел. Если вопросы
возникнут - не стесняйся, в любую дверь стукнись - помогут. Или к
начальнику...
Ну, бывай...
- А я про пиво серьёзно! - крикнул уже ему вдогонку Антон.
- Целовал меня милёнок
Восемь раз в затылочек,
- донеслось из коридора.
Ничего не может больше
После трёх бутылочек!..[43]
Быстрые шаги удалились по гулкому коридору. Панама снова уткнулся в
бумажную ленту. Дочитал, пробурчал что-то себе под нос и, усевшись за стол,
снял
телефонную трубку.
- Аня? Ань, доброе утро. Это Антон. Да, благополучно... Слушай, Анечка, я
тебе сейчас прочитаю два описания... Ага, из Сайска прислали... Ты же небось
всех ваших лошадников знаешь? Может, уловишь с кем сходство?..
И Антон начал медленно, внятно читать принятые по факсу описания двух
подозрительных личностей, могущих иметь отношение к пропаже коня. Анна
внимательно слушала, сидя на кухне в репатриированном махровом халатике с
васильками. Серёжа глядел через стол в её сосредоточенное лицо и нервно
покусывал губы. Аня всё собиралась купить второй аппарат, да так и не
собралась...
В это же время пропитанный влагой эфир над Санкт-Петербургом стал
свидетелем совсем другого телефонного разговора. Сидя за рулём вздымающей
брызги
"девятки", русоволосый коренастый парень приложил к уху плоскую трубку
"Нокии":
- Херр Нильхеден? Гуннар?
Услышав ответ, поплотнее прижал трубку к уху. Тут ему пришлось
перехватить
руль, он притиснул тедефончик плечом, и во рту стали видны золотые передние
зубы. Еще пару секунд он молча слушал, затем бросил в микрофон короткое:
- О'кей! - и выключил аппарат.
Машина развернулась на ближайшем перекрёстке (очень по-хамски, едва не
попав на рога гружёной "Ниве" с прицепом: с дороги, чёрная кость! барин
едет!..)
и помчалась в сторону Васильевского острова. Пронеслась по набережной мимо
Кунсткамеры, затем по Большому к Наличной...
Она остановилась возле скромного небольшого кафе у гостиницы
"Прибалтийская". Херр Нильхеден сидел за столом и хмуро ковырял вилкой яичницу
с
ветчиной. Коренастый, появившись в дверях, приветствовал его кивком головы.
Швед
молча указал ему на стул напротив. И пододвинул русскому остывающую чашечку
кофе.
Разговор между ними шёл по-английски:
- Не нравится мне это, Андрей! Зря мы всё же его сюда, на эти
соревнования... Да, я тоже думал, что это замечательная идея, но теперь мне
начинает казаться, что она слишком опасна. Я очень рискую...
- Вот уж не согласен. Ты сам-то подумай: что, я ворованного коня должен
был
у себя на конюшне держать? - Владелец "девятки" энергично подчеркнул голосом
"я", ткнув себя при этом в грудь пальцем. - Меня ж в городе знают! Стоило бы
ему
у меня появиться, народ тут же пронюхал бы. Люди кругом завистливые, а
лошадники
ещё и любопытны, как черти... Тут же примчались бы "конечку посмотреть"...
Нет,
у тебя он как у Христа за пазухой! Частная собственность иностранца - руками
не
трогать! А лучше и близко не подходить!.. Зря, в общем, психуешь.
- Всё так... Но больно уж много вокруг него суеты...
- Что ты имеешь в виду?
- Расковываю вчера его... Специально время поспокойнее выбрал - у боксов
почти никого, все перед стартами на разминочное поле ушли... И тут, Откуда ни
возьмись, к нашему коню в денник лезет парень! Загорелый такой, ростом мне вот
посюда,- крупный швед коснулся ключицы. - На груди "VIP"...
- Ну и что? - не понял его тревоги Андрей. - Забрёл какой-нибудь... Сам
знаешь, кому виповские пропуска у нас раздают. Наверняка сынок чей-то...
лоботряс великовозрастный. Надоело на трибунах зевать, он и шляется. Не
нервничай, говорю!
Лицо Гуннара Нильхедена выглядело обманчиво-инфантильным из-за гладкой
кожи, мелких черт и мальчишеского румянца. Его выражение по-прежнему
соответствовало погоде на улице.
- Я бы не нервничал, если бы не видел, как он гладил других лошадей! Я
уверен - он конник. Его знают! С ним разговаривал грум военного шоуджампера[44]
из российской команды! Они встретились как друзья, чуть ли не целовались!..
- Да? - Русский забарабанил пальцами по столу. Потом отхлебнул чуть
тёплого
кофе: - Я думаю, это всё же случайность. Мало ли кто у нас кого знает...
Однако прежней уверенности в его голосе не было. Глаза шведа за стёклами
очков стали колючими:
- А что вечером у коня брали кровь - тебе тоже случайность?
Настал черёд Андрея не на шутку встревожиться:
- Кто брал? Почему?.. И какого беса ты разрешил?
- А что я мог сделать?..- Сдержанный швед отложил вилку и только
передёрнул
плечами, но вид у него был - задушить бы кого-нибудь! - Мне предъявили жёсткое
требование администрации соревнований и ветеринарного комитета мэрии. Лошадь
привезли, так почему она не выступает? И выглядит, как варёная?.. Врачи боятся
инфекции...
Андрей выдохнул, успокаиваясь:
- Это похоже на правду. У нас с этим действительно строго... - И поскрёб
ложечкой кофейную гущу, словно собираясь гадать: - Нет, Гуннар, ты всё же зря
паникуешь. Осталось-то всего ничего! Завтра последний день... Как у нас в
России
говорят, ночь простоять да день продержаться... - Он довольно неуклюже перевёл
народное выражение на английский и продолжал: - А парня, что в денник лез, ты
на
всякий случ
...Закладка в соц.сетях
