Жанр: Боевик
Заказ
... подобные
имения,
формально оставался собственностью короля, и теоретически монарх мог в любое
время явиться туда и жить, как у себя дома. На практике же фон Шёльдебранды
свободно распоряжались островком из поколения в поколение, да первое время ещё
и
не платили налогов - кто же будет облагать налогами собственность короля?..
Хорошее, правда, всегда кончается быстро. Наступили новые времена, и Арнё
подпал-таки под государственные поборы. А после Второй мировой местные
социал-демократы (как-никак двоюродные родственники коммунистов, надо же марку
держать) подняли плату и вовсе за облака: по их логике, аристократов следовало
сжить если не вовсе со свету, так по крайней мере с земли. Однако не удалось.
Фон Шёльдебранды выстояли и по-прежнему жили там, где их предки четыреста лет
назад, и древний каменный особняк, отгороженный от дамбы холмиком с вековыми
соснами, стоял всё так же несокрушимо.
Правда, теперь здесь был музей, и специальные гиды водили по нему группы
туристов, своих и зарубежных, - музей был хотя небольшой, но занятный, и в
еженедельных туристических справочниках по стокгольмским окрестностям
фигурировал неизменно.
Экспозиция была делом всей жизни жены Иона, Маргареты.
- Вот так сервировали воскресный обед горожане, когда этот особняк был
только-только построен, - поведала она Цыбуле, с удовольствием ведя его из
комнаты в комнату. - А этот стол накрыт для Рождества. Видите свиную голову на
блюде?.. В некоторых странах жарят индеек, но мы предпочитаем свинину. А у
вас,
в России, как празднуют Рождество? Мы, конечно, бываем у наших друзей, у
Путятиных, но они живут в Швеции уже так давно...
Маргарета фон Шёльдебранд казалась чем-то похожей на Иона. Как оно и
бывает
обычно между супругами, сорок лет прожившими душа в душу. Она была невысокая,
подтянутая, седовласая и... молодая.
"Водку хлещем", - едва не ляпнул Цыбуля. Доброжелательное любопытство
Маргареты неуловимо напоминало бесцеремонную экстравертность Кристины. Какое
там
Рождество, какие традиции, если у нас Новый год-то с ёлками отмечать разрешили
только в тридцать каком-то?.. Перед Василием Никифоровичем были люди, чьи
предки
четыре столетия прожили в одной и той же усадьбе, не зная ни революций, ни
коллективизации, ни каких следует войн. Что они - даже если честно попробуют -
могут понимать о России?.. Он вспомнил свою Марьяну Валерьевну и мысленно
поставил её рядом со шведской ровесницей. У одной - лёгкая походка и на
точёной
руке - неброское бриллиантовое кольцо. У другой - застарелый радикулит и
распухшие суставы, от которых он, Цыбуля, каких ей только притирок из-за
границы
не привозил. У Маргареты - родовая усыпальница предков до Бог знает какого
колена, прекрасное образование, счёт в "Хандельсбанкене", на котором, как
утверждают, держится шведская экономика... и в возрасте, когда, по мнению
среднего россиянина, на похороны надо копить, - путешествия, велосипед, лыжи,
седло... плюс все ухищрения косметики и правильного питания, чтобы быть
молодой.
А у Марьяны? Расстрел отца, оккупация (факт, наличие которого в биографии
потом
пришлось ещё и скрывать), работа на износ - год за годом, без праздников и
выходных... улетевшие в трубу сбережения... и полная неизвестность в том
случае,
если он, Цыбуля, возьмёт вдруг помрёт и в "Свободу" придёт новый руководитель.
Вот так.
Вроде бы на одной планете живём. А друг друга понять - что с марсианами
объясняться...
- Супруга обычно пирог с капустой печёт, - сказал он Маргарете. - А мать
раньше окорок запекала. Они обычно поросёнка держали...
Княжна Оленька перевела, и Маргарета, не ведая, какую бурю чувств вызвал
простой вопрос, обрадовалась сходству традиций. Потом повела Цыбулю в
следующую
комнату:
- А вот это - свадебный стол конца прошлого века. Здесь выставлен тот
самый
сервиз, которым пользовались на свадьбе дедушки и бабушки Иона.
Василий Никифорович бывал во многих музеях - поездил, слава Богу, по
белому
свету и с делегациями, и один, как вот теперь. И давно уяснил, чем отличается,
к
примеру. Виндзорский замок в Англии от нашего Эрмитажа. Эрмитаж стал бывшей
царской резиденцией уже так давно, что всякий жилой дух из него начисто
испарился. А в Виндзорском замке - живут. И это чувствуется. Каким органом -
неведомо, но чувствуется безошибочно и мгновенно.
Точно такое же ощущение было у Цыбули и здесь. Дом был ЖИВОЙ. Да ещё
учесть
явный талант Мар-гареты: она не просто расстелила скатерти и выставила посуду,
наполнив её хорошо сделанными муляжами еды. Казалось, от каждого из столов
только что отошли люди - подышать свежим воздухом, потанцевать, поболтать, - и
вот-вот вернутся, чтобы продолжить прерванный пир, войдут в двери одетые в
старинные платья, ещё не успевшие стать ветхими историческими реликвиями.
Впорхнёт под руку с мужественным женихом юная и прекрасная наездница - бабушка
Шёштин...
"Когда Заказа-то выручать будем?.." - прозвучало над ухом у Цыбули так
отчётливо, что Василий Никифорович вздрогнул.
- Этот сервиз, - продолжала Маргарета, - извлекали и на нашу с Ионом
свадьбу, а когда женился наш сын Бьёрн, мы брали его уже отсюда, из музея. В
следующий раз, надо думать, он понадобится нашим внукам. У вас есть внуки,
Василий?.. Правда, как ужасно быстро они вырастают?.. Кажется, только что был
малышом, не успеешь оглянуться, а он уже взрослый... Вы же знаете, какая
сейчас
молодёжь? Никто не женится, не хотят ответственности. Но мы своих, кажется,
правильно воспитали...
Назавтра вновь был тёплый и тихий, прогретый осенним солнышком день -
истинное бабье лето, - и Василий Никифорович, плюнув на официоз, наконец-то
вытащил из чемодана джинсы. Те самые, местами вытертые добела, против которых
так энергично возражала заботливая Марьяна Валерьевна.
Когда фон Шёльдебранды устроили в старом доме музей, семья перебралась в
уютное жильё, возведённое к тому времени на другом конце острова, за крутым
гранитным холмом. Гранит в этой части Швеции вообще прёт из-под тонкого слоя
почвы повсюду, в какую сторону ни посмотри; стокгольмское метро почти
полностью
вырублено в скале, да и улицы с пригородными шоссе местами вспарывают каменные
лбы, встреченные на пути. Фон Шёльдебранды предпочли не кромсать, а найти с
природой гармонию. В результате бордово-красный дом, увенчанный неизбежной
спутниковой тарелкой, идеально уместился на неровном склоне холма. С
подъездной
дорожки дом казался одноэтажным. При ближайшем рассмотрении обнаруживалось,
что
уровней в нём аж целых четыре. Это не считая подвала и чердака.
Василия Никифоровича, как принято у шведов, поместили в гостевом домике.
Домик размером с контейнер для морских перевозок выглядел игрушечным, но
внутри
был оснащён всем необходимым для жизни: регулируемое отопление, крохотный
удобный санузел, микроволновка, холодильник с продуктами... Не говоря уж про
спальное место из двух больших и сугубо отдельных, но легко сдвигаемых вместе
кроватей.
В одну из этих кроватей Цыбуля накануне, как и мечтал, рухнул - и уснул
чуть ли не прежде, чем голова коснулась подушки. Хотя был уверен, что за
всякими
тягостными размышлениями проваляется без сна до утра.
На сегодня ничего особенного не планировалось, и Василия Никифоровича не
беспокоили. Дома ему редко удавалось выспаться всласть; вот и теперь
"внутренний
таймер" заставил Цыбулю проснуться, когда дома, в Михайловской, едва минуло
шесть утра. Увы! До стокгольмского времени таймеру не было ни малейшего дела.
Посмотрев на часы, Василий Никифорович мысленно ахнул и стал было лихорадочно
одеваться, но потом махнул рукой и отставил всякую спешку. "А ну их, в самомто
деле. Когда проснулся, тогда и проснулся, и подите вы все..."
Он ополоснулся под душем, натянул вытертые "миллионерские" джинсы,
добавил
клетчатую шерстяную рубашку - и со стаканом апельсинового сока в руках вышел
на
маленькое крыльцо.
Возле дома была устроена конюшня, несколько ограждённых белыми
заборчиками
левад, манеж с невысокими - для ребятишек - препятствиями и даже учебный
скаковой круг. Солнце ярко светило сквозь неподвижные сосновые ветви, и Цыбуля
заслонил рукой глаза. Читал он в очках, но вдаль был ещё зорок. Перед конюшней
стояла на привязи лошадка исландской породы, коренастая, крепенькая, с
мохнатой
гривой и длинным пышным хвостом. Внучка Иона, Ингеборг, облачённая в оранжевый
непромокаемый комбинезон и большие резиновые сапоги, усердно мыла лошадку,
поливая из шланга. Мыльная пена стекала по крутым серым бокам. Лошадка стояла
спокойно, только иногда потряхивала головой. Никому не пришло бы в голову в
сентябре месяце намывать прямо на улице чистокровного верхового коня, но,
видно,
правду говорят - исландскую лошадь, "лошадь Богов", никакими погодными
условиями
не прошибешь...
Сам королевский конюший стоял облокотясь на оградку левады и посматривал
то
на внучку, то на трёх других "исландцев", гулявших в леваде среди кустов и
камней.
Цыбуля не торопясь подошёл к нему, на ходу допивая свой сок. Ион
улыбнулся
и сказал что-то по-шведски. Оленьки Путятиной рядом не было, и Василий
Никифорович, пожав плечами, изобразил на пальцах разницу во времени.
- Time difference,[76] - мобилизовал он не выученный когда-то английский.
Ион понял и серьёзно кивнул.
Отсюда просматривалась часть дамбы, примыкавшая к материку, и Цыбуля
заметил яркое пятнышко, быстро двигавшееся по насыпи. Отставной генерал фон
Шёльдебранд перехватил взгляд гостя и вытянул руку.
- Little Jom, - сказал он. - My grandson[77].
Накануне за ужином Цыбуля успел познакомиться с серьёзным белоголовым
пареньком и даже узнал, что маленький Ион мечтал стать жокеем. А посему, в
отличие от сверстников, напропалую гонявших на мопедах, катался по холмистым
окрестным дорожкам исключительно на велосипеде. Для укрепления ног.
Дед, несомненно, всячески поддерживал устремления внука; было понятно,
ради
кого перед домом был устроен почти настоящий скаковой круг, а в конюшне,
должно
быть, стоял верховой пони[78] - или даже мудрый старый ипподромный боец,
отслуживший своё, но ещё отлично помнящий всё, чему следует научить будущего
жокея...
Пока Василий Никифорович следил за юным велосипедистом, мчавшимся по
дамбе
явно быстрее, чем позволял ограничительный знак, - из дому появилась Оля
Путятина. Здесь, у "дяди Иона", она тоже отбросила вчерашний официальный
деловой
стиль. Сегодня она была в ярком спортивном костюмчике, который необыкновенно
ей
шёл.
- Здравствуйте, Василий Никифорович!.. - И тут же принялась переводить: -
Дядя Ион спрашивает - а вы знаете, что исландские лошади, будучи однажды
вывезены с родины, уже не могут вернуться? В Исландии со времён викингов
запрещён ввоз лошадей - и для того, чтобы породу сохранить в чистоте, и во
избежание заразных болезней...
Уже не могут вернуться, - мысленным эхом отдалось в голове у Цыбули. -
Уходят... сквозь хрустальную стену...
- Ион,- сказал он вдруг, и королевский конюший повернулся к нему,
облокотившись на белёную планку ограды. - Ион, я тебе всё хочу рассказать
про...
одного маленького мальчика, которого я знал. Когда ему было столько лет,
сколько
сейчас твоему внуку, он однажды с другой пацанвой полез в чужой сад за
яблоками.
Хозяин услышал и погнался за ними, и мальчик, удирая в темноте, перелез какойто
забор, нащупал в стене маленькое окошко и протиснулся в него. Внутри было
тепло
и пахло навозом, а рядом топало ногой и фыркало большое животное. Это был
жеребец Гром, к которому конюхи-то боялись в денник заходить... А мальца вот
не
тронул! Тот проспал до утра в опилках у жеребца под ногами, а наутро и уходить
с
конюшни не захотел. И ты знаешь, Оленька? Фамилия у сорванца была как у
тебя...
Путятин...
Глава тринадцатая
МУХА, ПРИХЛОПНУТАЯ ГАЗЕТОЙ
Ах, как хочется спать, особенно на новом месте!
Но...
Дзынь... Дзынь!.. ДЗЫНЬ!!! Душераздирающая трель гостиничного аппарата
выдернула Антона Григорьевича из недр очень сладкого сна. В этом сне
прекрасная
пышноволосая девушка прыгала через препятствия верхом на золотисто-рыжем коне,
и
дело происходило вроде бы в манеже при Аниной конюшне, но потом неожиданно и
естественно, как всегда бывает во сне, оказалось, что скачет она по залитому
мягком сиянием конкурному полю во дворце "Юбилейный", и зрители в разноцветных
костюмах рукоплещут, восторгаясь, подбадривая, уговаривая не сдаваться. Антон
узнал девушку и испугался, как бы на быстром галопе с неё не сдуло парик, но
вовремя сообразил - пока рядом конь, с Любашей ничего не случится...
В это-то мгновение и зазвонил телефон. Антону не привыкать было к звонкам
в
самые что ни есть глухие часы. Ещё лучились прожектора "Юбилейного", ещё
взбивали опилки несущиеся копыта и хотелось досмотреть, удачен ли будет
прыжок,
- а тело уже вскинулось на локте, и пальцы без промаха сграбастали трубку:
- Панаморев слушает!..
- Антон Григорьевич? Извините, я вас, наверное, разбудил...
Панама узнал приятный баритон шефа "Эгиды", и досадливое желание скорее
упасть на подушку, обратно в недосмотренный сон, мигом рассеялось:
- Доброе утро, Сергей Петрович. Неужели чем-то обрадуете?
- Ну...- хмыкнул Плещеев, и Панама ощутил, что тот был чем-то очень
доволен. - Мы тут просто собираемся на маленькую загородную прогулку...
Навестить хотим, так сказать, некоторых общих знакомых. Не желаете
присоединиться?
Антон, прижав трубку плечом, уже тянул со стула одежду:
- Ещё как желаю, Сергей Петрович. Где и когда?..
...Поймать бы того борзописца, кто первым придумал называть
севернорусский
пейзаж "неярким", "неброским" и иными словами, начинающимися с ублюдочного
"не"... Поймать бы - да привезти в леса Карельского перешейка ранней осенью,
когда на песчаных холмах пылает и пирует сентябрьское безумие красок. Привезти
-
и, если не слепой, пусть-ка смотрит, как в неистово синем небе пенятся облака,
ещё летние, белые, ещё не успевшие набухнуть серым войлоком грядущего снега.
Облака невесомо громоздятся над малахитовыми вершинами елей, над голубоватой
зеленью сосен, вознесённой бронзовыми колоннами стволов... А у ног лесных
исполинов, между заросшими лишайником валунами - медь и золото любой мыслимой
пробы, вихри и костры алого, малинового, пурпурного пламени. И по влажному мху
-
ягодные кустики, затканные таким зелёным багрянцем, что немалого таланта
художник расплачется, уронив бессильную кисть. И даже лишайник, примостившийся
на вечном граните - семидесяти семи цветов, от серебристо-седого до жёлтого
пополам с чёрным. И сам гранит, умытый недавним дождём, искрится тысячей
зёрен,
и каждое - хоть сейчас в оправу да на выставку драгоценных камней, чтобы
зарыдали наследники великого фаберже...
И это - "неброское", "неяркое", второй сорт? Какие Мальдивы, какие
Канарские острова!.. Ну правильно, нету у нас здесь тёплого океана и вулканы
за
облака не цепляются, так это мало ли где чего нет. А есть на Мальдивах с
Канарами хрустальные речки, где на перекатах вспыхивает радужными боками
форель?.. Есть у них там бархатно-шоколадные, с блюдце размером, боровики
прямо
посреди дороги в лесу?.. Так какого рожна?..
Это всё равно, что оскорблять дурацким "не" величавую красоту русских
женщин - оттого, что не испанки они с оливковой кожей, не раскосые японки и не
голые папуаски... Вот так!
Если проехать километров восемьдесят по Приозерскому шоссе, ведущему от
бывшего Ленинграда на север, а потом свернуть влево и отмахать ещё почти
тридцать по второстепенной, но асфальтированной и вполне хорошей дороге, то на
берегу одного из бесчисленных ответвлений Вуоксы можно увидеть дачный посёлок.
Когда-то, много лет назад, здесь давали участки работникам мощного в те
времена
предприятия с оборонным уклоном. Место было чудесное, рабочие и инженеры с
энтузиазмом принялись строиться... но вскоре выяснилось: насмотревшись друг на
друга в течение рабочей недели, лицезреть любимого начальника ещё и поверх
дачного забора в выходные - это уж слишком. То есть несколько свежепостроенных
домиков скоро поменяли владельцев. Дальше - больше. Кого-то сманила под Лугу,
на
южный край области, энергичная тёща - подвижница огородничества и садоводства.
Кто-то из пожилых отправился в мир иной, не внушив молодёжи любви к грибам и
рыбалке. Кому-то, наконец, самым примитивным образом срочно понадобились
деньги... Одним словом, в посёлке Румянцево-Верхнее, неофициально ещё
прозываемом по старинке "дачами Турбинного завода", жил теперь самый
разнообразный народ. Участки же, всё ещё числившиеся за своими изначальными
владельцами либо их детьми, можно было по пальцам пересчитать.
Среди немногих "долгожителей" Румянцева-Верхнего была семья Поляковых.
Папа, мама и сын. Правда, последние два-три года родители бывали на даче всё
больше эпизодически. Соседи видели в основном их сына Андрея, выросшего у
многих
из них буквально перед глазами. Теперь он мало напоминал белоголового
мальчика,
гонявшего мимо заборов на трёхколёсном велосипедике. Крепкий молодой мужчина
подкатывал на "девятке", и она часами стояла перед гаражом незапертая, а
сквозь
открытые окна на всю округу благовестило "Радио-роке". Появлялся Андрей, как
правило, не один, и наблюдательные соседи обратили внимание, что номера
сногсшибательных иномарок его гостей часто были далеко не российские. В такие
дни на участке Поляковых жарили шашлыки, пили водку "Смирнофф" и громко
разговаривали по-английски. Потом кавалькады во главе с "девяткой" отчаливали,
и
всё опять затихало - до следующего набега.
От родителей Андрея соседи узнали, что Поляков-младший, подростком
занимавшийся в секции конного спорта, стал теперь бизнесменом и продаёт
лошадей.
А иностранные гости - это партнёры, с которыми у него сделки. Ни одобрения, ни
неодобрения Поляковы-старшие не высказывали, и соседи постепенно утратили
любопытство. В наше время всякий устраивается, как может. Иные вон - в газете
писали - притоны с девицами у себя на дачах устраивают. На этом фоне Андрей и
его гости были просто образец добродетели. Ни драк, ни пьяных скандалов...
В эту осень на участке Поляковых царила необычная тишина. Битых два
месяца
не заглядывала ни одна "иностранная делегация", недели три уже не появлялся
Андрей. Зато в доме обосновались жильцы, два хмурых короткостриженых парня, а
в
гараже - кто-то видел, как его туда вкатывали, - поселился приземистый
"Мерседес". Поляковские постояльцы сидели в основном дома, на озеро и в лес не
ходили, только время от времени - к колодцу за водой, и с соседями
категорически
не здоровались. Иногда они ссорились между собой и орали, удручая прохожих
обрывками малоизобретательных матерных фраз, но тут же, словно спохватываясь,
замолкали. Бизнес есть бизнес, рассудили соседи. Не маленькие, наслышаны,
какие
пенки деловым людям судьба порой выдаёт. Узнать бы, что там и как, да не у
этих
же спрашивать... Кто-то - владелец стационарной, специально для дачников,
сотовой "Дельты" - попробовал позвонить Андрею домой. Но к телефону никто так
и
не подошёл...
Панаморев успел уже понять: в "Эгиде" многое было не как у нормальных
людей. В частности, командиром группы захвата здесь была молодая женщина. По
имени Катя. У неё была самая обычная внешность и совсем не "воинственная"
фамилия: Лоскуткова. Она носила на пальце новенькое кольцо, временами с
непривычки мешавшее, а сослуживцы то и дело сбивались на другую фамилию -
Дегтярёва. Из чего Панама заключил, что семейное положение она сменила совсем
недавно. Его поневоле разобрало праздное любопытство: на мужа бы её
посмотреть.
Интересно, какие мужья бывают у женщин, работающих командирами группы
захвата?..
Антона здорово подмывало при удобном случае поинтересоваться личностью
Катиного
супруга, но что-то удерживало. Так он и не спросил. А фамилии Катины - что
мужняя, что отцовская - ничего ему не говорили.
Ещё Панама заранее радовался, полагая, что сегодня непременно свидится с
Фаульгабером. В ту злосчастную ночь они вдвоём разыскали-таки место на шоссе,
где "Тойота" подрезала коневоз. Они внимательно выслушали врача и примерно
знали, что там найдут. И ползали на карачках под усилившимся дождём, пока в
луче
фонарика не блеснуло орудие убийства, брошенное бандитом. Позже эксперты
обнаружат на нём и следы крови, и фрагменты вполне чётких "пальчиков", но это
потом, а тогда им предстояло ещё вернуться в Победное и забрать оттуда
девчонок,
и только к утру завершился такой долгий путь назад в Питер, и всё это время в
морге больницы постепенно остывало тело Сергея...
В общем, Антон очень ждал встречи с Семёном, но тут ему суждено было
разочарование. Крутая команда, одетая и - для постороннего глаза - снаряжённая
так, как положено для легкомысленного выезда на природу, - грузилась в
обшарпанный микроавтобус "Фольксваген". Бритоголовому парню с внешностью
законченного бандюги что-то говорила белокурая красавица секретарша. Командир
Катя вышла из эгидовской двери в обществе двух больших псов, и те с
неторопливым
достоинством запрыгнули в автомобиль - оба без намордников и поводков... И
только рыжего гиганта нигде не было видно. Антон закурил и, внезапно
забеспокоившись, повернулся к Плещееву:
- А... Семён где же? Часом, не приболел?.. Ему самому питерский климат
был
явно противопоказан. Чуть потерял бдительность, и насморк опять тут как тут.
Сергей Петрович посмотрел на его сигарету с жадной тоской недавно
бросившего курить.
- Нет, что вы, - ответил он рассеянно. - Просто у него сегодня другое
задание. Всякие текущие дела... рутина, знаете ли... Надо же кому-то, извините
за выражение, и работу работать...
"Мерседес" цвета мокрый асфальт, снабжённый новенькими номерами, не теми,
что "давно и неправда" на Выборгской трассе, миновал ворота участка и почти
бесшумно покатил по утоптанному песку безлюдной в этот час улицы. Виктор
Расплечин - бывший тихвинец Плечо - двигал на железнодорожную станцию, в
круглосуточный магазин за выпивкой и харчами. Уже в третий раз. Жратву им
вообще-то должен был доставлять Поляков, но пидор-Андрюха как свинтил в город,
так больше и не показывался, ну и не лечебным же голоданием без него
заниматься?.. Вылазку в магазин они со Сморчком предпринимали еженедельно,
разыгрывая в карты, кому ехать. Все три раза выигрывал Плечо. Это было хорошо.
Сморчку он не доверял.
Лучше всего было бы мотаться за жоревом вместе, но не получалось.
Румянцеве-Верхнее стояло на горке (оттого так и называлось), а железная дорога
проходила в низине. Ближайший ретранслятор сотовой сети был, видно, не близко,
и
"труба", кое-как фурычившая в посёлке, на станции не брала уже ни под каким
видом. Поэтому один из двоих волей-неволей должен был торчать "дома" и ждать
новостей.
"Мерседес" был, как положено, с кондиционером, но после Сморчковых духов
Виктору всё чудился неприятный запах в салоне, и он приспустил оконное стекло.
Внутрь немедленно залетела крупная и вполне чумовая осенняя муха. После того,
как она в пятнадцатый раз с противным гудением пронеслась у Виктора перед
носом,
он оставил попытки выгнать тварь обратно в окно, схватил с правого сиденья
кстати подвернувшуюся газету и с первой попытки хлопнул настырную летунью о
лобовое стекло. Муха упала перед ним на Торпедо и осталась лежать.
Притормозив,
Плечо с отвращением подцепил её всё той же газетой, чтобы выбросить вон. Не
получилось: муха скатилась прямо ему на брюки и затерялась под ногами на
коврике. Виктор длинно выругался, с тоской вспомнив двухкомнатную на
Энергетиков, где откроешь кран - и льётся вода, и в туалет на другой конец
участка впотьмах не надо бежать, и электричество по выходным не вырубают, как
здесь... Он всю жизнь прожил в городе и так называемую природу уважал лишь как
место, куда ездят на шашлыки. Дачный быт с сортиром на улице, неработающей
баней
и такими вот мухами сидел у него, прямо скажем, в печёнках...
Как, собственно, и Игорёшка-Сморчок.
Когда проторчишь с кем-нибудь в четырёх стенах почти месяц, этот кто-то
даже из лучшего друга способен превратиться во врага. А если он и другом-то
особым никогда не был?.. Плечо время от времени ощущал жуткий позыв своротить
Сморчку рожу на сторону, скрутить его в три узла, заставить вылизать давно не
мытый пол языком. Самое смешное, что осуществить желаемое Виктор мог в
полсекунды. Даже безо всякого каратэ. Но! Подобного Сморчка если уж бить, так
надо убивать насовсем и закапывать в погребе, поскольку иначе можно среди ночи
дождаться гвоздя в ухо или ещё чего похуже. Такой уж гадёныш.
Между прочим, зависали они на этой хреновой даче именно из-за Сморчка.
После идиотского столкновения с "Жигулём" того деда на Приморском шоссе (и,
главное, весьма дорогостоящей починки - а денег нонеча было очень не густо!)
он
Игорёшку за руль почти не пускал, водил машину в основном сам. Только знать
бы,
где упадёшь, - соломки бы подстелил. Плечо столько раз прокручивал в памяти те
несколько минут на дороге возле порожнего коневоза, что сам перестал как
следует
понимать, где всамделишные воспоминания, а где - дорисованное услужливым
воображением. Вот он тормозит послушный "Мерсюк", и сукин кот Игорёшка
выскакивает из ещё движущейся машины, чуть не падает, но выпрямляется - и со
всех ног чешет туда, где швед-водила оттаскивает от запертого прицепа явно
ополоумевшего жокея. Сморчок подскакивает к ним... и с налёту, со всего маху
бьёт мелкого сучонка в живот кулаком. После чего тот...
Стоп! Плечо знал, что Сморчок редко куда ходит без самодельной чертилки.
Тихвинская братва держала спортзал, где и тренировалась, по всем правилам
молотя
друг дружку и безропотные макивары, но Сморчку боевые искусства оказались до
фонаря. Вот скорчиться под ногами - ай, больно, прости, дяденька, больше не
буду!..- а когда победитель отвернётся, побрезговав, или, ещё лучше, протянет
руку помочь побитому встать, тут-то Сморчок ему сыпанёт песочку в глаза и
заедет
в пах ногой. А то и перо вставит под рёбра. Сзади, исподтишка...
Так вот - спрашивается в задачнике: когда Сморчок выскакивал из
"Мерседеса", не было ли у него чего-нибудь в п
...Закладка в соц.сетях
