Жанр: Боевик
Хрустальная ловушка
...анализе
поведения жены. Как будто он знал ответы
на все вопросы - даже те, которые Звягинцеву и в голову бы не пришло задать.
Подруга - сука, муж - ушлый малый, Ольга - несчастная женщина.
Вот и весь расклад.
С такой немудреной характеристикой Пал Палыч отправился на боковую.
Оказавшись у себя в берлоге, он первым
делом разорвал бумажонки с оперативно-розыскными мероприятиями. И брезгливо
отмахнулся от генерал-майора,
вылезшего из печени: интуиция подвела его и должна быть сурово наказана.
Вот только Володина книга...
"Колыбельная для ежика" была солидарна с генерал-майором, как будто сам
Володя что-то пытался сказать ему,
свесив свою лохматую голову с небес.
Впрочем, это всего лишь его болезненное воображение.
Такое же болезненное, как и у Ольги. Ничего общего с безоблачной
действительностью на первый взгляд. Зато на
второй...
А что, если эта ее болезнь вызывает к жизни некоторые вещи, недоступные
для понимания простых людей.
Например, у нее развиты экстрасенсорные способности (даже порвав все бумажки,
Звягинцев не смог отказаться от своих
версий до конца: он гнал их в дверь, а они лезли в окно). Что, если Ольга видит
то, что случилось, но своим особым,
искаженным зрением. Ведь была же еще одна деталь, о которой Звягинцев узнал от
Натальи Владиленовны. И о которой он
не сказал Марку.
Ольга видела фотографию, она уложилась в ее подсознании, и в какой-то
момент изображение Кирилла
материализовалось. Но оно материализовалось несколько другим, чем на фото.
Ссадина на скуле.
На фотографии лицо Кирилла было чистым и ясным, как у трехмесячного
младенца. Ссадина же появилась у него
за день до исчезновения. Или смерти. По утверждению Натальи Владиленовны, Кирилл
неудачно упал и оцарапал щеку о
твердое снежное покрытие. Об этой ссадине Ольга знать не могла. И видеть ее не
могла тоже.
Но она запомнила ссадину. Она указала на нее. И с этим нельзя не
считаться.
И в то же время это ничего не дает. Звягинцев был связан по рукам и
ногам неожиданно проявившимся
раздвоением личности несчастной Ольги. Из всех его неуклюжих логических
построений вытекало только одно: бросить
передовой отряд горноспасателей и их добровольных помощников на поиски лаза в
пещеру (при условии, что и лаз, и
пещера существуют не только в воображении Красинской). Дюжие молодцы в состоянии
обшарить скалы за несколько
дней. Но осуществить это практически нет никакой возможности.
Во-первых, его поднимут на смех, когда узнают конечную цель поисков. А
то, что он действует по наводке
психически неуравновешенной женщины, недолго будет оставаться тайной. Это уже
сейчас не является тайной. Тем более
после разгрома в городке ледяных скульптур. Завтра несчастный муж, тряся мошной,
пойдет договариваться с
администрацией, и вся эта история выплывет наружу.
И во-вторых, даже если кто-то и согласится ему помочь - нет никаких
гарантий, что в маленький отряд
добровольцев не попадет хозяин пещеры (при условии, что и пещера, и хозяин
существуют на самом деле). А в том, что он
связан с "Розой ветров", Звягинцев не сомневался. Как и в том, что в разорванных
"ОПЕРАТИВНО-РОЗЫСКНЫХ
МЕРОПРИЯТИЯХ" он забыл дописать еще один, шестой пункт: собрать сведения о
горноспасателях.
Мысль о горноспасателях пришла к нему сегодня ночью, в баре, когда он
наблюдал, как Влад и Юрик орудуют
шарами. И показалась совершенно естественной: только горноспасатели обладают
необходимой физической подготовкой и
отличным знанием местности. Только они знают толк в лавинах и умеют находить
потерпевших. Только они мобильны и
имеют свободу действий: ведь не будет же какая-нибудь горничная перетаскивать с
места на место трупы в свободное от
работы время. Или какой-нибудь тупой охранник, из всех горных прелестей
предпочитающий только сауну с преферансом.
Спасатели - другое дело.
Звягинцев почувствовал неожиданный зуд в руках, - собственно говоря,
этим и должно было кончиться. Включив
свет, он вытащил очередную бумажку и вывел на ней:
СПАСАТЕЛИ:
ИОНА - темная лошадка. Откровенное хамло.
ВЛАД - идейный спасатель, любитель поиска в одиночку и долгих прогулок.
Скрытое хамло.
АХМЕТ - бабник, заслуженный мастер спорта по постельной акробатике.
Хамло с акцентом.
ЮРИК СЕРЯНОВ - околотехнический лох. Хамло по случаю.
ВАСЯ СИКАЧИНСКИЙ - единственный приличный человек. Писатель.
Только написав это, Звягинцев понял, что ограничился личностными
характеристиками. Он и представить не мог,
что почти все спасатели вызывают в нем не очень приятные чувства. Ничего
удивительного, они платят ему той же
монетой, считают его старым бесполезным козлом, напрасно жующим курортный хлеб.
Впрочем, они не так уж далеки от
истины. Здесь самое тихое, самое респектабельное место, которое только можно
вообразить. А беспокойство доставляют
только лавины и горы, они даже могут позволить себе убийство - умышленное и
неумышленное. Но ведь на горы не
наденешь наручники. И не приговоришь их к казни на электрическом стуле.
Звягинцев вздохнул.
При всей своей стойкой антипатии к ним он вынужден признать - ни один
из спасателей не тянет на маньяка.
Хотя... Ведь на маньяке не стоит печать, что он маньяк. Наоборот, все маньяки
очень милые люди, никогда не вызывающие
подозрений. В практике его отделения был единственный случай поимки серийного
убийцы - некоего гражданина
Ипатьева, старшего преподавателя кафедры философии университета. Ипатьев был
деликатнейшим человеком, с лету
цитировал Ницше, Юнга, Шопенгауэра и еще нескольких деятелей, фамилии которых
невозможно было произнести без
содрогания. В присутствии Ипатьева Звягинцеву хотелось стоять с непокрытой в
знак почтения головой и по стойке
"смирно".
Если бы Пал Палыч подозревал о наличии студенческого гимна "Гаудеамус",
то непременно разучил бы его в угоду
старшему преподавателю Ипатьеву. Сам же старший преподаватель называл всех, так
или иначе причастных к его делу
оперработников "дружочками" и "голубчиками" и легко перескакивал с одного
европейского языка на другой ("My stomach
is out in order" "У меня желудок не в порядке (англ.)."; "Ich habe einen
eitrigen Zahn, derbehandelt werden muss" "У меня
разболелся зуб, который необходимо вылечить (нем.)."; "Voulezvous faire appeler
un medecin" "Пожалуйста, пошлите за
врачом (франц.)."). Однако все это великолепие, а также в высшей степени
положительная характеристика с места работы
не мешали Ипатьеву резать молоденьких девушек, как кур.
Сам же Звягинцев, несмотря на неопровержимые улики, так до конца и не
поверил в виновность философа
Ипатьева...
Как не поверил бы в виновность никого из спасателей.
Отличные ребята, любимцы девушек, женщин и детей.
Дети ходят за ними толпами и требуют обучить скоростному спуску на
лыжах; они дергают за уши собак
спасателей в тайной надежде подружиться с ними; они ждут лавин, чтобы увидеть
спасателей в деле. Иногда бывают просто
love story в лучших традициях О. Генри. На памяти Звягинцева была одна такая, с
участием Влада и юного вождя
краснокожих, кажется, его звали Леха. Леха вместе с мамашкой занимал номер,
который уже после них занимал пропавший
Кирилл.
Лехина мамашка обожала горный загар, собственно, она и приехала сюда
ради него. Даже толковых лыж у них не
было, так, бегунцы из "Спорттоваров". Правда, у Лехи был сноуборд, но тоже очень
средненький. И вот, пока мамашка
принимала солнечные ванны, Леха и умудрился на этой средненькой доске сломать
себе ногу. Парень сидел в номере с
загипсованной ногой и тосковал до тех пор, пока Владу, который привязался к
пацану, не пришла в голову счастливая
мысль соорудить что-то вроде снежной скульптуры для Лехи.
Чтобы ему было не так тоскливо смотреть на огороженный пустырь.
Для этой акции он привлек Иону, Ваську и Юрика Серянова. Ахмет, каждую
ночь растрясавший задницу на
очередной зазнобе, от участия в ней отказался. Но и без любвеобильного черкеса
все получилось славно. Юрик даже
соорудил из запчастей снежной пушки некое подобие брандспойта для обливки
ледяных скульптур. Уже потом, когда Леха
уехал и про него и думать забыли, ледовый городок пополнился изысканными копиями
изысканных скульптур. А первым
персонажем ледяного городка стал Винни-Пух для Лехи - его они воплотили довольно
удачно. Впрочем, что неудивительно
- Васька как-то сказал Звягинцеву, а откуда об этом узнал Васька, неизвестно,
что когда-то Влад учился в Суриковском
институте на скульптора. Но там произошла какая-то темная история, и Влада
выкинули из мастерских после третьего
курса.
Эта история пришла на ум Звягинцеву просто так, но ее последствия...
Звягинцев даже почесался в паху, что означало крайнюю степень
умственного напряжения. Красинская в описании
чертовой пещеры все время употребляла термин "скульптуры". Похоже, она была не
так далека от истины.
Каждый из спасателей - за исключением дикого Ахмета, у которого из
нужного места вырос только член, а все
остальное росло из задницы - мог наваять что угодно. Лучше, хуже - это уже
другой вопрос. Но ведь особых усилий и
прикладывать не надо, если у тебя такие великолепные, такие смирные, такие
мертвые натурщики...
И все же... Кем бы ни был этот странный коллекционер, он уже знает, что
его тщательно оберегаемая тайна
раскрыта.
И предпримет все меры предосторожности. Вот Васька Сикачинский - тот бы
нашел тысячу способов совершить
преступление и скрыть его. Эти люди во льду - вполне Васькин сюжет, только он бы
мог додуматься до такой эстетской
холодильной камеры, битком набитой жертвами. В последних четырех романах Васька
специализировался на маньяках:
маньяк-педофил, маньяк-энтомолог с коллекцией бабочек под мышкой; маньякдевственник
и маньяк - преподаватель
квантовой механики. В его последнем романе фигурировал даже маньяк-проводник,
обстряпывающий свои темные
делишки в международных вагонах и на промежуточных станциях. Опасаясь
разоблачения, маньяк инсценировал свое
убийство и даже подбросил несколько улик, указывающих на совершенно невиновных
людей.
Куда же все-таки делся Васька? В его записке - если это, конечно, была
его записка, - указывалось точное время:
"БУДУ ЗАВТРА К ВЕЧЕРУ". Завтрашний вечер стал вчерашним, а он и носа не кажет. А
может...
Звягинцев затряс головой, отгоняя от себя преступную мысль о виновности
Васьки. И, так ник чему и не придя,
заснул.
Кошмаров ему не снилось. Вот только пухлая пачка долларов, разросшаяся
во сне до фантастических размеров,
преследовала его.
...Звягинцев вспомнил об Ольге и обо всех неприятных событиях прошедшей
ночи сразу же, как только проснулся.
Ледяной городок мало волновал его, Пал Палыч был глух ко всем
проявлениям искусства, и все его пугающее
разнообразие не трогало Звягинцева. Он почти всю жизнь прожил в Питере, но в
Эрмитаже был только один раз: водил
туда двух племянников, приехавших погостить из города Бийска на летние каникулы.
"Это чудовищно, папа", - любил
говорить ему Володя. Звягинцев вздыхал, но поделать ничего не мог. По-настоящему
ему нравилась только одна картина -
"Опять двойка", и то только потому, что мальчик, изображенный на ней, был
страшно похож на него самого, стриженого
шалопая из послевоенного детства.
Но все остальное...
Черт с ним, с этим городком, но если Запесоцкая передумает и начнет
массированную кампанию против Ольги?
Эта мысль почему-то взволновала Звягинцева, и он, даже не сполоснув опухшую от
сна физиономию, отправился к ней.
...Запесоцкая занимала номер двадцать три на втором этаже (в отеле
имела место странная нумерация, которая
начиналась с верхнего, третьего этажа). Подойдя к нему, Звягинцев деликатно
постучал, так деликатно, что даже не был
услышан. Помявшись у двери, он уже собрался уходить, когда заметил, что дверь в
номер приоткрыта. Даже не
задумываясь над тем, насколько правомочен его поступок, Звягинцев легонько
толкнул дверь, зашел в номер и сразу же
услышал приглушенные голоса, раздающиеся из соседней комнаты: мужской и женский.
Это несколько удивило
Звягинцева, если учесть, как картинно страдала Запесоцкая по поводу пропавшего
Кирилла Позднякова. И вот теперь,
пожалуйста... Верь после этого в вечную любовь!
Звягинцев почувствовал себя неловко. Но двинулся ко входной двери как
раз в тот самый момент, когда голоса
приблизились. Настолько, что можно было услышать самый финал разговора:
- ..надеюсь, что никто и никогда об этом не узнает, - сказал мужчина, и
дверь из комнаты распахнулась.
В ее проеме показались сама Запесоцкая и... Марк.
Звягинцев почувствовал себя неудобно.
- Здравствуйте, - сказал он хриплым покаянным голосом. - У вас не
заперто...
- Что... Что вы здесь делаете?! - от возмущения у Запесоцкой
перехватило дыхание.
- Вот... Пришел... Засвидетельствовать почтение, - брякнул Звягинцев
первое, что пришло на ум, и честными
глазами обвел присутствующих.
Запесоцкая была в махровом халате с мокрыми после душа волосами. Марк,
одетый точно так же, как и накануне в
баре, когда он расстался со Звягинцевым, неожиданно смутился.
- Почтение! - Запесоцкая нервно засмеялась. - В девять утра! Вые ума
сошли.
Она перевела взгляд со Звягинцева на Марка и медленно, чеканя слова,
произнесла:
- Сначала один, потом другой... Я же пообещала, что не буду раздувать
это дело... Неужели вам было этого не
достаточно?
- Простите! - теперь пришла очередь Марка извиняться, он уже оправился
от смущения и приобрел свой обычный
лоск.
- Бог простит! И присматривайте за своей женой.
- Я, собственно, тоже по этому поводу, - вставил Звягинцев, чтобы уж
совсем не выглядеть недотепойдомушником.
- Тема закрыта. До свидания!
Она почти вытолкала обоих мужчин за дверь. Звягинцев и Марк, перед тем
как разойтись в разные стороны,
немного постояли в коридоре.
- Опять деньги предлагали за шалости жены? - Проницательно спросил
Звягинцев.
- Не без этого.
- Опять отказалась?
- Да.
- Я бы не отказался на ее месте, - невольно вырвалось у Звягинцева.
Марк пропустил это замечание мимо ушей.
- А вы?.. - спросил он.
- Тоже... Не хочу предавать эту историю огласке.
- Спасибо.
Пожав друг другу руки, они разошлись.
Все кончено.
Ей остается только медленно угасать, ходить в своей клетке из угла в
угол и взирать на оставшуюся за прутьями
нормальную жизнь нормального человека. А психически здоровые матери будут
подводить к ее вольеру психически
здоровых детей и указывать на табличку: "Сумасшедшая".
Сегодня ночью она уже увидела этот блеск любопытства в глазах - Инка,
ее лучшая подруга, с каким вожделением
она расспрашивала о том, чего Ольга напрочь не помнила.
- Странно, Лелишна, ты выглядишь совершенно нормально, - в устах
непосредственной Инки это прозвучало как
приговор.
Да, пока она выглядит совершенно нормально - только круги под глазами
выдают внутреннее напряжение. Но
сколько продлится эта нормальность?
Как они на нее смотрели! Даже полуслепая Наташа придала своим
полуслепым глазам выражение
снисходительного благородства. А толстый детектив - или как там его? - он тоже
пожалел ее: "Не повезло тебе, девонька,
так что выпьем за твое возможное выздоровление. А также за лечение в какойнибудь
закрытой клинике с обитыми
мягкими панелями стенами. В другую тебя не поместят. Потому что ты опасна. Ты
ударила ни в чем не повинную
женщину".
Ольга сжала забинтованную руку - странное дело, рука не помнила удара,
нанесенного Запесоцкой. Зачем она это
сделала?
Инку сменил Марк (конечно же, теперь ее нужно сторожить, как какуюнибудь
взбесившуюся породистую собаку).
Ольга видела, как, почти не скрываясь, он прячет все колющие и режущие
предметы - маникюрные ножницы,
пилочку для ногтей, свой собственный швейцарский перочинный нож и даже
совершенно невинную бритву "Жиллетт" с
двойным лезвием. Точно так же, как это делал когда-то отец, сходство пугающее...
А Марк оперативно работает, он знает
толк в подготовительной работе с сумасшедшими...
- Марк! - позвала она мужа в тот самый момент, когда он распихивал по
тайным углам все эти потенциальные
орудия убийства. - Ты забыл лыжные палки, Марк. Ими вполне можно выколоть глаза
невинным людям.
- О чем ты говоришь, кара! - Марк страшно смутился, даже спрятал руки
за спину.
- Я хочу поговорить с тобой.
- Да, конечно...
Марк сел в кресло, он даже не подумал приблизиться к кровати: мозг
Ольги, растерянный и ожесточившийся, с
болезненным сладострастием фиксировал все эти детали.
- Ты боишься меня, Марк? Меня, своей жены?
- О чем ты говоришь! Как ты могла подумать такое, кара?
- Тогда объясни мне, что со мной происходит?
- Я не знаю. Я правда не знаю.
- Я впервые в жизни не помню, что со мной произошло.
Ты веришь мне?
- Конечно.
- Но сейчас я - это я. Я могу рассказать тебе про нашу Венецию - со
всеми подробностями. Про то, как ты перенес в
прошлом году грипп на ногах. И я страшно боялась осложнений. И кормила тебя
медом с орехами, и только потом узнала,
что это скорее для потенции, чем от гриппа... Я - это я...
Ты веришь мне?
- Конечно, - снова осторожно повторил он.
- Иди сюда... Я хочу... Я хочу сейчас быть с тобой... Я хочу любить
тебя. - Господи, зачем она это говорит? Ее слова
пугают Марка, на его лице не осталось ни одной морщины, так бывает тогда, когда
он внутренне напряжен...
Зачем она говорит все это?
- Я хочу любить тебя...
- Думаю, сейчас не совсем подходящее время, кара. - Никогда еще он не
был так равнодушен к ней.
Ольга сжала кулаки.
- А подходящего теперь уже не будет, Марк.
- Ну о чем ты говоришь?
- Ты сдашь меня в психушку, и меня будут колоть аминазином! Будут
заворачивать в мокрые простыни и надевать
смирительную рубашку.
- Ну, зачем ты так, кара... Есть гораздо более щадящие варианты.
"Вот он и прокололся, мой обожаемый муж, мой отменный любовник с семью
пядями во лбу..."
- Щадящие варианты? Ты уже думаешь о щадящих вариантах?
- Кара! Постарайся взять себя в руки.
- Ты разговариваешь с сумасшедшей, Марк! Как можно взывать к безумцам?
А какие могут быть сделки с
сумасшедшими? - Она истерически рассмеялась.
- Не нагнетай, пожалуйста!
- Не смей на меня орать!
Это было несправедливо - Марк разговаривал с ней самым обычным голосом,
даже чересчур обычным. Он сидел в
кресле, такой чужой и такой недосягаемо далекий. И такой прекрасный в своем
душевном здоровье.
- Прости меня, Марк... Я сама не знаю, что говорю... - Она протянула к
нему руки, и Марк сдался, он снова стал тем,
кого она любила...
Уткнувшись ему в плечо, Ольга долго и сладко плакала.
- Увези меня отсюда, Марк.
- Ну, конечно... Будь проклято это место... Будь проклят я, что потянул
тебя сюда.
- Скажи... Скажи, что еще я совершила?
- Ты же все знаешь, кара. Зачем к этому возвращаться?
- Спасибо, что попытался меня выгородить. Хотя это выглядело глупо... -
Она снова всхлипнула. - Я не могу... Я не
могу больше здесь оставаться. Если я пробуду здесь еще день, то свихнусь
окончательно. Ведь в Москве все было хорошо,
правда?
Ольга просительно заглянула в глаза мужу.
- Конечно, - Марк все-таки отвел глаза. - В Москве все и будет хорошо.
Если тебя успокоит, я заказал билеты на
послезавтра. Мы летим домой.
- Мы?
- Ну да. Ты и я. Инка остается. Ей понравился курорт.
- Вот как? Ты даже успел переговорить с ней? Еще до того, как сказал об
этом мне?
- Да. - Марк неожиданно смутился. - А что в этом особенного? Ведь она
все-таки член нашей семьи.
- Раньше ты предпочитал не вспоминать об этом.
- Я не понимаю. Ты в чем-то меня подозреваешь?
- А почему только послезавтра? - В ней вдруг проснулась надежда: они
уедут, и все будет по-прежнему, все
забудется, как страшный сон, как ее проклятый кошмар.
- Потому что раньше нет рейсов, кара. А торчать в какой-нибудь
занюханной городской гостинице и есть из одной
тарелки с тараканами бессмысленно, когда в нашем распоряжении такой прекрасный
коттедж.
- Ты не бросишь меня?
- Конечно, нет...
- Знаешь что? Ты должен закрыть меня здесь, в четырех стенах. И держать
до самого отъезда. Чтобы я не натворила
каких-нибудь глупостей...
- Глупости ты творишь сейчас. Держать тебя под замком, как тебе вообще
могло такое в голову прийти?
- Может быть, так будет лучше?
- Лучше будет, если ты перестанешь об этом думать. - Он приблизил к ней
лицо, полное отчаяния и надежды. -
Держись, кара! Я умоляю, держись! Не дай этому овладеть тобой, сопротивляйся.
Хотя бы ради меня.
- Я постараюсь, любимый.
- Я знаю... Ты же умница. Ты моя девочка. Только моя...
Господи, как она могла плохо думать о Марке? Не всякий мужчина поступил
бы так благородно, разве что только
ее отец. Отец, который несколько лет прожил с безумной Мананой, ни на секунду не
отходя от нее. В минуты просветления
она особенно это ценила.
А однажды оценила так высоко, что решила навсегда избавить отца от
страданий. В какой-то момент выросшая
Ольга поняла это: вернее, не поняла, а увидела каким-то внутренним зрением: ее
мать, какой бы сумасшедшей она ни была,
покончила с собой в здравом уме.
Только потому, что отец подсознательно ждал этого шага.
И маленькая Ольга ждала.
И вот теперь наступила очередь Марка. И он тоже будет ждать.
...Остаток ночи они не спали. Они лежали рядом, не касаясь друг друга и
каждую секунду друг друга обманывая:
Ольга видела, как подрагивают ресницы Марка. Должно быть, он тоже видит, как
подрагивают ее ресницы. Сегодня он еще
не боится спать с ней в одной постели.
Но что будет завтра?
То же, что с ее отцом и Мананой, - в последний год перед ее
самоубийством отец переселился в детскую.
Отец.
Когда появился Марк, Ольга незаметно вышла из-под его опеки. Вернее,
это произошло несколько раньше: Инка
заменила Игорю Анатольевичу все, она явно выигрывала на фоне несколько пресной
дочери. Она могла быть капризным
ребенком, который постоянно требует мороженого, и очаровательной женщиной,
которая постоянно требует любви.
Только одного не умела Инка - быть скучной.
Тем лучше, думала Ольга.
Тем лучше, даже если с ней что-то случится, у отца останется Инка с ее
нынешней готовностью к воспроизводству.
Она родит отцу здорового, не отягощенного дурной наследственностью
мальчика. Или двух. Или мальчика и
девочку.
Девочку даже не станут называть в честь старшей сестры - Ольгой: чтобы,
не дай бог! - она не повторила ее
собственный путь...
Девочка будет похожа на Инку.
А Марк, прежде чем жениться во второй раз, от корки до корки изучит
медицинскую карту потенциальной
кандидатки...
Когда она проснулась. Марка в комнате не было.
Она прошлась по коттеджу, заглянула в ванную - никаких следов. Даже
записки он не оставил. Это были лишь
маленькие штрихи к изменившемуся поведению мужа, но Ольга воспринимала их
болезненно. Обычно Марк оставлял
смешные и трогательные записки - в самых непредсказуемых местах: в ее белье, в
ее обуви, в стиральной машинке и
микроволновке. Их содержание было всегда одним и тем же - "люблю, люблю, люблю".
Даже здесь он умудрился написать
ей записку.
Но это было еще до... До всех этих кошмарных галлюцинаций.
Теперь ей нужно привыкать к новой реальности - или ирреальности, - где
скорее всего больше не будет таких
записок.
- Марк! Ты скотина! Ты ублюдок! Ты предал меня, - беспомощно закричала
Ольга, стоя посреди комнаты. Слова
мелкой шрапнелью отскочили от стен, поразив ее в самое сердце. В ее сумасшедше
колотящееся сердце...
Ольга подошла к двери, со страхом и отчаянием подергала ручку: что,
если он действительно закрыл ее во
избежание эксцессов?..
Дверь оказалась незапертой.
"Хоть на этом спасибо, Марк: ты даешь мне свободу выбора".
...Оставаться в коттедже было невыносимо, и она отправилась бродить по
"Розе ветров". Еще один - сегодняшний -
день, и они покинут ее навсегда. Иона, с которым она так и не согрешила, довезет
их до аэропорта, и всего лишь через
несколько часов ее будет ждать Москва. Благословенная Москва, единственная
Москва. В Москве ей будет хорошо, и она
сделает все, чтобы Марк забыл об этом прискорбном факте их семейной жизни. Она
будет хорошей, рассудительной
девочкой, никакого снотворного на ночь, только любовь. Любовь до изнеможения, до
взмокших волос, до третьих петухов,
которых в Москве днем с огнем не найти...
Быть может, ей удастся вырваться из замкнутого круга, подбросить горам
свою болезнь, как подбрасывают
нежеланных детей в Дом малютки: завернутую в одеяльце, с биркой на пухлой
ручке... Нужно только дождаться
завтрашнего дня.
День был удивительно ясным, полным синего снега, синего мороза, синих
гор, - удивительная гамма, не
оставляющая места сомнениям: все будет хорошо. Даже странно, что по "Розе
ветров" несколько минут назад неожиданно
было объявлено штормовое предупреждение, Ольга сама слышала его по радио, когда
выходила из коттеджа. Турбазы внизу
уже пострадали от схода лавин, да и пара перевалов оказалась погребенной под
снегом. Интересно, как Марк собирается
добираться до города? Не исключено, что через несколько часов они будут
отрезаны. Нужно настоять на том, чтобы
выбраться из "Розы ветров" сегодня. Если, конечно. Иона согласится их подвести.
"Похоже, он тоже начинает ненавидеть
меня - так же, как и все остальные..."
Попадавшимся навстречу праздным гулякам в дорогих горнолыжных костюмах
было наплевать на причуды стихии
далеко внизу. Они скалили фарфоровые челюсти (пятьсот долларов за каждый резец,
никак не меньше) и не проявляли к
Ольге повышенного внимания.
Она ничем не отличалась от них, она была - как все, и это наполняло ее
существо торжествующей силой.
Как все, как все, как все!
...Дойдя до административного корпуса, в котором помещались все службы,
включая хорошо оборудованный
медпункт, Ольга остановилась: собственно, этого и следовало ожидать, из
медпункта выходил Марк, ее собственный горячо
любимый муж.
Синие снежные тени сразу же померкли в ее глазах.
Наверняка педантичный Марк решил получить консультацию на тот случай,
есл
...Закладка в соц.сетях
