Жанр: Боевик
Хрустальная ловушка
...подряд: на деньги, на дежурства, на желания;
на горничных, с которыми периодически
спали и которых тасовали и сдавали друг другу, как карты из колоды. Горничные -
все как на подбор секси-девочки,
хорошенькие сучки, ничего не поделаешь, курорт экстра-класса, отбор как в школу
манекенщиц, - тоже не оставались в
долгу. Они толклись на спусках в роскошной экипировке, которую иногда получали в
подарок от благодарных за мастерски
сделанный минет "новых русских". "Новые русские" уезжали к своим женам и
любовницам, а экипировка оставалась. С ее
помощью секси-девочки цепляли новых постояльцев, и нить жизни не обрывалась ни
на минуту.
На памяти Звягинцева только двум из горничных по-настоящему повезло:
одну из них увез в Милан невесть как
попавший в "Розу ветров" приторный итальянец с таким же приторным именем: Паоло
Барбарески. Другую приметил
тренер по фристайлу из Элисты. Он обещал ей фантастическую карьеру в лишенной
даже намека на горы, плоской, как
грудь девственницы, Калмыкии.
Официантки обожали коллективные просмотры латиноамериканских сериалов,
а бармены, повара и портье -
коллективные просмотры "Формулы-1". Лыжные инструкторы, наевшиеся неумехлыжников,
предпочитали боулинг по
ночам, а дежуривший у подъемников балласт - скоростной спуск на лыжах. И тоже по
ночам.
Только горноспасатели слыли в общем стаде индивидуалистами: у них не
было совместных развлечений. Если
только не считать развлечением поиски заблудившихся и пропавших туристов.
...Юрик, как всегда, околачивался возле одной из своих снежных пушек на
последнем по счету, еще не
оборудованном спуске. Он сам же и установил ее здесь. Снежные пушки завезли в
прошлом году, откуда-то из Швеции.
Предыдущий сезон выдался не очень-то снежным, курорт нес убытки, и, чтобы как-то
поправить дело и плюнуть в лицо
изменчивой погоде, решено было закупить эти пушки для создания искусственного
снегового покрытия.
Но, как это обычно и бывает, в этом году снега выпало даже больше
нормы. О пушках не вспоминал никто, кроме
энтузиаста Юрика Серянова, который с яростью новообращенного стал внедрять в
сознание всех и каждого необходимость
такого милого, такого занятного механизма. По собственной инициативе он
подправлял уже существующие спуски, и,
нужно сказать, у него это получалось вполне профессионально:
Юрик чувствовал снег.
Вот и теперь он объяснял какой-то фифе, как устроена пушка. Звягинцев
даже представил себе их возможный
диалог: "Вот видите, милая, система максимально проста. Алюминиевые трубки
(кладет руку на плечо). В них - воздух под
давлением и при температуре минус пятьдесят (рука спускается вниз по
позвоночнику, на секунду задерживаясь между
лопатками). И вода. Все это соединяется (также, возможно, как и мы в самую
ближайшую ночь, недвусмысленно намекает
рука Юрика, добираясь до вожделенной дамской попки). И выплевывается на
поверхность уже в виде искусственного снега.
Так что ни забот, ни хлопот".
После этого фифа должна либо стукнуть ему по роже в качестве
утешительного приза за сексуальные
домогательства, либо ласково потрепать по холке, что будет означать начало
очередного куцего романчика с пересыпом в
виде "Гран-при".
Звягинцев даже замедлил шаг, чтобы позволить Юрику закончить операцию
по охмурению. Он лишь издали
помахал ему рукой: готовься, Юрик, берсальеры "Берсальеры - моторизованные части
итальянской пехоты." идут!
Фифа отчалила от Юрика, так и не дав ему по морде. Но и по холке тоже
не потрепала. Это может означать только
одно: первый бой между ними завершился вничью и понадобится еще серия
товарищеских встреч. Звягинцев почесал
брюхо и вздохнул: в свое время он снимал женщин точно так же, ничего не
изменилось. Ничего, кроме его собственного
живого веса. А ведь когда-то он был таким же поджарым кобелем, как и Юрик. И
даже стригся точно так же - бритый
затылок и баки на полщеки.
Для того, чтобы пробиться к Юрику, пришлось преодолеть несколько
десятков метров глубокого рыхлого снега, и
Звягинцев совершенно выдохся.
- Привет бабникам! - сказал он, тяжело дыша.
- Привет, - сказал Юрик и осторожно пожал протянутую Звягинцевым руку.
- Ну как, есть шансы? - Звягинцев повернул голову и проводил глазами
быстро удаляющуюся фифу.
- Пятьдесят на пятьдесят.
- Я так и думал. Я вот о чем хочу спросить, Юрик. - Пал Палыч решил,
что лучше не тянуть с расспросами. - Ты
Ваську не видел?
- А что случилось?
- Да ничего. Просто он мне нужен. С утра его ищу.
- Так он же уехал. Еще вчера.
- Куда?
- Ну, куда отсюда можно уехать... В город, наверное. Рукопись повез,
писатель.
- Странно, что он мне ничего не сказал. И даже не попрощался.
- А ты что ему, кормилица, Палыч? Или крестная мать?
Если не попрощался, значит, уехал ненадолго. Соображать надо.
- Так-то оно так, - прикинулся простачком Звягинцев. - Просто он обещал
мне в городе табак посмотреть... А сам
взял уехал, даже носа не показал.
- Так он никому не показал, Палыч. Писульку оставил - и все.
- Значит, как он уезжал, ты не видел?
- Нет.
- Ну ладно.
- Ты насчет табака не переживай. Я, может, тоже скоро в город смотаюсь.
Привезу тебе какой-нибудь
ароматический.
- Ладно. А что с пропавшим гражданином Поздняковым?
- Гиблое дело, - Юрик сплюнул. - Никаких следов.
- Хреново.
- Да уж, ничего хорошего нет. О, а вот и Влад идет!.. Сейчас он тебе
все подробно изложит.
Звягинцев приложил руку козырьком ко лбу и увидел вдали крошечный
силуэт.
- Ну у тебя и зрение, Юрик! Как у орла.
- При чем здесь зрение?
Но Звягинцев уже и сам понял, по каким признакам Юрик так точно
определил появление Влада: к ним навстречу
уже неслись собаки. Проигнорировав Пал Палыча, они окружили Юрика и завиляли
хвостами. Особенно усердствовал
Джек: он даже встал на задние лапы и положил передние на грудь Юрику.
- Ты, я смотрю, не только баб можешь охмурять, - сказал Звягинцев,
наблюдая за проявлениями собачьего экстаза.
- С бабами проще, - меланхолично заметил Юрик. - А этих еще и кормить
нужно.
Лихо подкативший Влад хмуро посмотрел на Звягинцева.
У него с Пал Палычем всегда были напряженные отношения.
Впрочем, ничего особенного в этом не было: такие напряженные отношения
складывались у него со всеми, не
задействованными в разного рода чрезвычайных происшествиях.
Только к жертвам гор Влад проявлял известную долю снисходительности -
Ты когда Ваську последний раз видел? -
вместо приветствия сразу же спросил Юрик.
- Вчера вечером, а что?
- Вот, служба безопасности интересуется. Наш резидент в странах
капитала.
- Случилось что-нибудь? - сразу оживился Влад. Даже на его бледных,
пергаментных щеках заиграл нежный
румянец.
- Пока нет, - сдержанно сказал Звягинцев.
- Во всяком случае, вчера он был в полном порядке.
Из последующего разговора с вечно хмурым Владом выяснилось, что он не
видел, как Васька писал записку, да и
саму записку прочел позже всех. Вечером он все-таки видел Ваську. И именно в том
месте, которое посетил незадолго до
этого сам Звягинцев, - в "Каменном мешке". К тому же Васька был не один, а с
Ионой.
Опять "Каменный мешок"! Но это уже кое-что.
Звягинцев приободрился.
- Интересно, что они там делали? - неожиданно спросил Юрик.
- Откуда я знаю? Я-то видел их только издали.
- Они туда заходили? Или наоборот - выходили? - Звягинцев внимательно
посмотрел на Влада.
- Да нет. Просто шли в ту сторону, вот и все.
- Так Иона вместе с Васькой уехал? - равнодушно спросил Звягинцев.
Влад и Юрик переглянулись.
- Да нет, - осторожно сказал Юрик. - А из-за чего вообще паника?
Старый ты козел, читал Звягинцев в их молодых наглых выпуклых глазах.
Ну что же ты всех донимаешь
проблемой, высосанной из пальца? Или заняться тебе, старому козлу, нечем?..
- Нет никакой паники. Просто интересуюсь, и все.
- Ну-ну, - процедил Влад.
Это было похоже на сговор. Видимо, чертов дятел Васька так достал их
своим графоманством и ежедневной
долбежкой на машинке, что в голову Звягинцеву пришла совершенно крамольная
мысль: а если они специально отправили
Ваську куда подальше, чтобы не мешал им спать?
Сообразив, что большего из спасателей не вытянет, Звягинцев скоренько
попрощался и направился на поиски
Ионы.
...Он нашел молодого человека в баре, где тот в полном одиночестве
цедил жалкие сто грамм коньяка. Сто грамм
коньяка для Ионы - высший пилотаж: бочка, штопор, мертвая петля. Он всегда был
нудным трезвенником, что
настораживало Звягинцева. Сильно пьющий Пал Палыч был верным и преданным
сторонником учения, главным
постулатом которого было: "Если человек не пьет, значит - либо больной, либо
скотина".
Больным Иона не выглядел.
Вот и теперь он сидел за стойкой, абсолютно здоровый и погруженный в
свои мысли. Пал Палыч, кряхтя и
проклиная все на свете, влез на высокий стул, который сразу же предательски
заскрипел под ним.
- Рискуете, шеф, - меланхолично" сказал Иона, не поворачивая головы. -
Мебель здесь ненадежная, может не
выдержать.
- Ничего. Как-нибудь, - проблеял Звягинцев, ненавидя себя за
извинительный тон.
Он заказал себе водки, салат "Эльбрус" - фирменное блюдо "Ричарда Баха"
- и креветок. К креветкам, сваренным в
укропной воде, Звягинцев относился с нежностью С гораздо большей нежностью, чем
к секси-девочкам из горничных и
парням из охраны. Не говоря уже о сытеньких курортниках, которые доставляли одну
головную боль. Только одно
общество он ценил выше креветочного: общество Васи Сикачинского.
Но Васи нигде не было. Он пропал, как будто сквозь землю провалился. о
Звягинцев запустил толстые пальцы в
теплые" тельца беспозвоночных ракообразных и с хрустом оторвал первую, ни в чем
не повинную креветочную голову, о -
Выпьешь со мной? - спросил он у Ионы. - , - Уже выпил. - Другого и ожидать не
приходится. Этот надменный щенокдалматинец
никогда его и в грош не ставил.
- Ну, как знаешь.
- Я смотрю, ваш радикулит прошел, - с сожалением сказал Иона. Он был
единственным из спасателей, кто
обращался к Звягинцеву на "вы". Но его вежливость была такой оскорбительной, что
Звягинцев с трудом подавлял желание
двинуть этому мелкому пакостнику в челюсть.
- Ты-то откуда знаешь, что меня прихватило?
- Василий сказал.
Значит, Василий сказал. Очень хорошо. Щенок сам вывел его на нужную
тему, нужно только воспользоваться
случаем.
- Кстати, ты не знаешь, зачем он меня искал? - Звягинцев поднял рюмку и
сквозь нее посмотрел на Иону.
- Понятия не имею.
Другого ответа Пал Палыч и не ожидал. Выпив водку, он удовлетворенно
крякнул и попросил бармена повторить.
- Много пьете. Пал Палыч, - пожурил его Иона. - Водку, да еще днем и в
одиночестве... Это дурной тон.
"Не твое дело, сопляк!"
- Значит, Василий уехал.
- Не знаю. - Иона по-прежнему смотрел перед собой.
- Он же записку вам оставил!
- Не читал.
- Говорят, ты с Васькой вчера в "Каменный мешок" таскался.
- Если говорят, значит, правда, - чуть помедлив, сказал Иона.
- И зачем вас туда понесло?
- Это что - допрос?
- Дружеская беседа. - Звягинцев снова хрустнул креветкой.
- Ну, тогда я могу не отвечать. Состряпаете ордер - приходите. А
теперь, извините, шеф, мне пора. Счастливо
оставаться. - Иона соскользнул со стула и гордо удалился из бара. Даже если он
что-то и знает, то никогда ничего не скажет
Звягинцеву, уж слишком уничижительна его вежливость. Звягинцев мысленно послал
ему вслед все проклятия, которые
знал: список получился внушительный, в него вошло даже непечатное венгерское
ругательство "Меньо фос бо". Этому
ругательству Звягинцева обучил мадьяр Лайош Карпати, севший в свое время - не
без участия Пал Палыча - на три года за
кражу фуры с помидорами.
... Сегодня я едва не поцеловал Ее.
Никто никогда не узнает, чего мне это стоило - НЕ ПОЦЕЛОВАТЬ.
Ей хотелось этого, я видел. Ей так хотелось этого. Если Она до сих пор
не изменяла мужу, то теперь готова
изменить. Странно, что такая красивая женщина никогда не изменяла мужу.
Мы едва знакомы, но это ничего не значит. Ни для Нее, ни для меня.
Никогда еще ни одна женщина так не волновала меня. Это плохо. Все те,
кого я встречал, были самыми
обыкновенными, жаждущими у довольствий самками. Они приезжают сюда именно за
этим: чтобы хотя бы на несколько
дней стать тем, кем они на самом деле являются, - самками. Они сбрасывают
меховые шкурки деловых женщин,
добропорядочных матерей, домохозяек, журналисток, любительниц классической
музыки, "мыльных опер" и актера
Роберта де Ниро. И остаются самками, прикрытыми только собственной кожей.
Она не такая.
Она не такая, хотя очень хочет казаться такой.
Непонятно, что делать с телом дурачка Васи. Тащить его в пещеру
бессмысленно, он не интересует меня как
модель. Он вносит диссонанс в общий замысел. Он случайный человек, а в замысле
не должно быть ничего случайного. Я
оставил его тело в самом людном месте: только так можно быть уверенным, что его
никто и никогда не найдет. Хотя я
сомневаюсь, что кто-то станет его искать. Разве что этот вечно больной и вечно
пьяный секьюрити. Жалкий тип.
Слишком толстый и слишком старый, чтобы что-то заподозрить. Я так и вижу его
заплывшие жиром мозги, которые
трясутся в позвоночном столбе.
Какому идиоту пришла в голову мысль нанять для охраны именно этого
человека ?
Я разговаривал с ним, и он спросил меня о Васе. В этом не было ничего
особенного, хотя его настойчивость
насторожила меня. Но она не имеет никакого значения, она никуда его не приведет.
Он любит водку, и это хорошо. Тот,
кто любит водку, не может любить ничего другого.
Мне опять попалась на глаза астигматичка. Она разговаривала с женщиной,
которая так необходима мне.
Астигматичка производит на Нее тягостное впечатление, я вижу. Я не хочу, чтобы
Она расстраивалась.
Я хочу, чтобы Она оставалась спокойной до самого конца.
Нужно проявлять такт и постараться приручить Ее к себе.
Чего бы мне это ни стоило. Она ничего не должна заподозрить.
ЧАСТЬ II
В ситуации "или - или" без колебаний выбирай смерть.
Это нетрудно.
Ямамото Цунэтомо.
"Хцгакурэ"
Ольга проснулась среди ночи, обливаясь холодным потом.
Где-то далеко, на самом краю Вселенной, спал Марк. Как в тумане Ольга
видела его спокойное лицо. Он, как
всегда, был красив и деликатен, как будто даже во сне не переставал следить за
собой: никакого приоткрытого в храпе рта,
никаких спутанных волос, все предельно аккуратно, как на заседании совета
директоров.
Простыня сбилась, вся подушка была влажной, такой же влажной, как и
тело Ольги. Она зажала рот рукой, чтобы
не закричать. Кошмар, приснившийся ей, был таким явственным, таким реальным, так
долго не хотел отпускать ее...
- Марк, - слабо позвала Ольга, - Марк...
Но ее голос затерялся на стылом плато кровати, в складках одеяла, он
так и не дошел до спящего Марка, а
протянуть к нему руку и коснуться безмятежного лица не было никаких сил.
Казалось, этот сон будет длиться вечно: он медленно убивал Ольгу,
высасывал жизнь по капле, оставляя лишь
пустую оболочку: лед, лед, лед... Слишком много льда, сдавившего ее со всех
сторон. Она была закована в лед, она оказалась
его пленницей. Сквозь слюдяную поверхность проступали лица - никогда в жизни она
не видела этих лиц: они дробились,
накладывались друг на друга, так что невозможно было определить, кому они
принадлежат - мужчине, женщине, ребенку...
Глазницы, раздавленные ужасом, глубоко запавшие рты, срезанные
подбородки - это было невыносимо. Лишь
однажды ей показалось, что она увидела что-то знакомое - тихая улыбка, нежный
абрис губ.
Манана.
Что ты здесь делаешь, Манана? Забери меня отсюда, Манана! Я буду
хорошей девочкой, только забери меня
отсюда!..
Но ее немой вопль даже во сне испугал кроткую Манану - улыбка
превратилась в гримасу, белая кожа потемнела и
пошла пигментными пятнами. Нет, это не Манана. Это та самая цыганка из
аэропорта. Она что-то говорила ей, слова
разбивались о неприступность льда и не доходили до Ольги.
Я не слышу, не слышу, не слышу...
Кажется, цыганка поняла.
Ее рот, отделившись от лица, приблизился к Ольге: теперь она могла
разглядеть губы цыганки, покрытые
трещинами и язвами. Предоставленные сами себе губы коснулись поверхности
ледяного панциря, в который была закована
Ольга, - и сразу же прожгли в нем дыру. Они извивались, как мучные черви, они
пугали Ольгу своей артикуляцией.
УЕЗЖАЙ ОТСЮДА. ИНА ЧЕ ТЫ УМРЕШЬ.
УЕЗЖАЙ...
От губ пахнуло таким смрадом, что Ольга закричала.
И проснулась.
Несколько минут она лежала, обессиленная, царапая ногтями простыню,
стараясь избавиться от наваждения. Не
так-то просто, не так-то просто, не так-то просто... На нее снова навалилась
нестерпимая тоска - как тогда, в ледяном
городке, когда она не могла найти выхода. Она не может оставаться одна, она с
ума сойдет...
А может быть, она уже сходит с ума, спускается в ад по выдолбленным во
льду ступеням?.. Ольге стало так
страшно, что, собрав остатки сил, она закричала:
- Марк!
Наконец-то он проснулся и увидел ее: жалкую, скрюченную, с прилипшими
ко лбу влажными волосами.
- Что с тобой, кара! - Марк метнулся к ней и сгреб ее в охапку.
Но даже его тело, спокойное и прохладное, не принесло ей успокоения:
вцепившись в гладкие плечи Марка, она
разрыдалась.
- Ну, успокойся, успокойся... Я с тобой. Я с тобой, кара, слышишь?
- Сон! - сквозь рыдания, путаясь и сбиваясь, она рассказала ему о
ночном кошмаре.
И, странное дело, проговоренный вслух, он вдруг материализовался, как
будто Ольга, сама того не ведая, выпустила
джинна из бутылки. Осколки льда сверкали в темных углах комнаты, они горели в
каминном огне - горели и не могли
сгореть: языки пламени лизали их, но были так же беспомощны, как и сама Ольга.
Не нужно было ничего говорить Марку. Хотя бы до утра.
Нет, до полудня: никому нельзя рассказывать свой сон до полудня, иначе
он сбудется... Но как, как он может
сбыться?
И о чем хотела предупредить ее цыганка?
Ольге пришлось рассказать Марку о дикой сцене в аэропорту, и это понастоящему
задело его. Не испугало, нет, и
не вызвало ироническую реакцию здравомыслящего человека, а именно задело. Он был
явно обеспокоен. И только спустя
несколько минут Ольга поняла причину этого беспокойства.
- Тебе нужно отдохнуть, - сказал он.
- Только не здесь. Давай уедем отсюда. Я не хочу здесь оставаться...
Марк поцеловал ее в лоб: он всегда был практичным и уравновешенным
человеком.
- Это просто глупо, кара... Уезжать отсюда, когда мы только что
приехали! Здесь потрясающее место, тебе же самой
понравилось. Ты сама мне говорила. Говорила или нет?
- Да... Ноя боюсь.
- Уехать только потому, что тебе приснился какой-то кошмар? Не будь
ребенком.
- Ты не понимаешь. Мне никогда не снились кошмары.
Ольге действительно никогда не снились кошмары. Все ее сны, отливавшие
мягким ровным светом, были полны
рассудительности и покоя. В своих снах она никогда не летала, не пряталась от
погони; сны продолжали ее собственную
жизнь, лишенную потрясений.
- Мне никогда не снились кошмары, ты понимаешь?
- Надо же когда-нибудь начинать, - в голосе Марка вдруг послышалось
незнакомое ей раздражение, даже губы
жестко сомкнулись.
- Что? Что ты сказал?
- Ничего. - Марк сразу же осекся, плечи его опали. - Просто... Каждому
хоть раз в жизни снились кошмары. Но это
не повод для паники, кара.
- Я хочу уехать. Я чувствую, что должно случиться что-то плохое.
Ольга вдруг замерла. Она явственно вспомнила, как начинались депрессии
Мананы: ее мать забивалась в дальний
уголок спальни, между кроватью и сентиментальным японским торшером, и говорила
именно это: "Я чувствую, что
должно случиться что-то плохое". Ольге вдруг стало страшно - точно так же, как в
этом ее ледяном сне.
- Ничего не случится, кара. Ведь я же с тобой.
- Обними меня, - жалобно попросила Ольга.
Его не пришлось просить дважды: он крепко прижал Ольгу к себе, и,
защищенная его руками, его грудью, его
подбородком, Ольга начала медленно приходить в себя. Конечно же, пока Марк с ней
- ничего не случится. Как она могла
даже в мыслях пытаться флиртовать с его братом? Вот он, рядом, ее муж, который
никогда не предаст и никогда не
оставит...
- Ты не оставишь меня?
- Как ты могла такое подумать? Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Тебе
нужно просто успокоиться, отдохнуть,
поспать...
Я всегда говорил, что эти переводы не доведут тебя до добра.
- А при чем здесь переводы?
- Ты тратишь на них много сил. И вообще...
- Что - "вообще"?
- Не нравится мне этот твой божок Сесар Вальехо. Мрачная личность. От
таких откровений у кого угодно крыша
поедет. А не то что...
У кого угодно крыша поедет, а не то что у тебя. Вот что хотел сказать
Марк. Ты - даже не тема для разговоров.
Когда-то, в самом начале их отношений, она рассказала ему о Манане, она не
хотела, чтобы он узнал эту затянувшуюся
хрупким ледком покоя страшную тайну от кого-то другого. От кого-то, кто бросит
вскользь, за теннисной партией,
постукивая по пятке ракеткой "Адидас": "А ты знаешь, Марик, что мать твоей жены
была сумасшедшей и покончила с
собой?"
И он оказался на высоте, он все воспринял спокойно. Никогда больше они
не возвращались к этому разговору, но,
оказывается, Марк не забыл его. И все два с половиной года семейной идиллии он
следил за собой. Он следил, чтобы с его
губ не сорвалась фраза, подобная этой.
Нет, Ольга не давала ему никаких поводов, она никогда не впадала в
депрессию, она была на редкость спокойным,
здравомыслящим человеком. Но теперь, стоило ей только хоть немного выйти из
себя, как он сразу же усомнился в ней.
Отчаяние накрыло ее с головой. Нет, нельзя давать ему волю, этому отчаянию, -
нужно успокоиться самой и успокоить
Марка.
- Ты несправедлив, Марк. Это очень хороший поэт, - тихо сказала Ольга.
- Да ради бога! Пусть он будет самым лучшим поэтом...
Но если это касается моей жены... Если это касается ее душевного
равновесия...
- Я вполне уравновешенный человек.
Он с сомнением посмотрел на нее.
- Конечно. - Она видела, как лгут его губы, но уже ре, могла ничего
сделать. - Конечно, уравновешенный. Просто...
Ты действительно переутомилась.
Он поднялся с кровати - голый, хорошо сложенный, ни в чем не
сомневающийся - и прошлепал босиком в другую
комнату. Спустя минуту он вернулся со стаканом минеральной воды и пузырьком
каких-то таблеток.
- Вот, выпей, пожалуйста! - попросил он.
- Что это? - сразу насторожилась Ольга.
- Это снотворное... Тебе не повредит...
- Снотворное? Откуда у тебя снотворное? - Это был вполне естественный
вопрос, и Марк оказался готов к нему.
Даже слишком готов. Подозрительно готов.
Он присел на край кровати и приподнял ее подбородок.
- Я люблю тебя, кара...
- Откуда у тебя снотворное? - упрямо повторила Ольга. - Ты взял его для
меня?
- Нет. Для себя... Видишь ли... Я не говорил тебе, но последнее время у
нас возникли некоторые проблемы... Это не
должно тебя касаться, это моя работа. В общем, я взял его для себя... Ты сама
знаешь, каким тяжелым был год, сплошные
аукционы, слияние, поглощение мелких фирм крупными... Нам пока удалось
удержаться на рынке. Ты даже не знаешь, чего
нам это стоило. Здесь у кого угодно нервы сдадут...
Марк просительно посмотрел на жену.
Ну конечно же, год и вправду был тяжелым: концерн перестало лихорадить
только в феврале. И только в марте он
смог позволить себе этот краткосрочный отпуск. Несправедливо лишать его десяти
дней в горах. Ольга почувствовала
угрызения совести, хотя где-то в глубине души еще теплилась обида на Марка: еще
полчаса назад он спал так сладко -
совсем не как человек, нуждающийся в средствах от бессонницы.
- Что-то ты не очень похож на человека, страдающего бессонницей, -
сказала она.
- Это горы. Целый день на воздухе. И не захочешь, а заснешь, как
младенец. - Он извинительно улыбнулся. - Я
давно так не отдыхал. Только Венеция могла дать мне такой покой. Можно ни о чем
не думать, и ты рядом...
Венеция - это был запрещенный прием. Единственное место на земле, где
они были одним целым - двадцать
четыре часа в сутки. Где они не разлучались ни на секунду. Даже в крошечных
антикварных лавках, которые Ольга обожала,
а Марк терпеть не мог: "Синьора не говорит по-итальянски?
О, у вас хороший вкус, синьора! Это очень старинный фарфор.
А эта чашка принадлежала Наполеону". Ни черта она не принадлежала
Наполеону, в лучшем случае - Бенито
Муссолини, но какое это имеет значение?.. Венеция - единственное место на земле,
где они были по-настоящему счастливы.
Конечно, Марк хочет, чтобы они были по-настоящему счастливы... Он стремится
оградить ее от всего. Ольга подняла руку и
коснулась его волос.
- Тебе нужно постричься, - неожиданно сказала она.
- Прямо сейчас? - засмеялся Марк.
- Можно подождать до утра.
- Если я постригусь, ты будешь больше меня любить?
- Невозможно любить тебя больше, чем сейчас.
- Выпей снотворное, кара. Я не хочу, чтобы что-то тебя терзало Завтра
будешь как новенькая.
- Ну хорошо, - наконец-то согласилась Ольга. - Давай свои таблетки.
- Не таблетки, а таблетку. Одной будет вполне достаточно.
Она выпила розоватую овальную таблетку, протянутую Марком, и вытянулась
на кровати.
- Закрывай глазки, кара! - Марк поцеловал ее: сначала в один глаз, а
потом во второй...
- Прости меня, пожалуйста...
- Глупенькая!..
- Ты никуда не уйдешь?
- Куда же я могу уйти от своей жены? Я здесь. - Он поднялся с кровати и
направился к столику с компьютером.
- Марк! - укоризненно сказала Ольга.
- Я немного поработаю, кара.
- Нет, пожалуйста... Побудь со мной, пока я не засну.
- Хорошо.
Марк снова прилег рядом с ней на кровать, обнял ее, и в кольце его рук
Ольга сразу успокоилась, ночной кошмар
отступил, съежился, он больше не имел на нее прав. Все будет хорошо, кара, все
будет хорошо...
Когда она открыла глаза. Марка в комнате не было.
По деревянным стенам бродили тени от сосен: солнце было высоко,
...Закладка в соц.сетях
