Жанр: Боевик
Охота на изюбря
...ого и ждал.
По городу прокатилось несколько громких скандалов, связанных с задержанием
рэкетиров в форме, всякий лавочник понял, что князь города гарантирует ему
защиту от Могутуева и полное разоблачение милицейского рэкета, и вскоре
после официального пересох и неофициальный источник милицейских доходов.
Могутуев первое время еще пытался мириться, просиживал штаны в приемной
Извольского, а когда начались скандалы, плавно переросшие в уголовные дела,
махнул рукой, сдался и по-черному запил. Самое удивительное, что уголовные
процессы Могутуева никак не затронули, место свое он сохранил и, по неясным
слухам, Извольский был крайне этим доволен. Ему важно было
продемонстрировать всем не просто одномоментный гнев, а целое федеральное
ведомство, поверженное в прах гневом ахтарского хана.
Более чем нестандартный способ, примененный ханом Извольским для того,
чтобы покончить с преступностью в городе Ахтарске, дал совершенно блестящие
результаты. Вовка Калягин (и его друг Юра Брелер), лично знавшие каждого
областного авторитета, быстро разъяснили браткам, что в Ахтарске им ловить
нечего. Владельцы ларьков и магазинов были избавлены от рэкета, в том числе
и со стороны самой промполиции. У Сляба существовала твердая договоренность
с Калягиным на предмет того, что торговец платит только после того, как
влетел в блудняк: потерял товар или деньги, и обратился к Калягину за
помощью.
После того, как Калягин выловил банду, промышлявшую грабежом автобусов с
"челноками" и на пару с Черягой раскрыл, - к изумлению и досаде самого
Извольского - организованную шайку, которая крала с комбината ферросплавы,
об "ахтарском феномене" заговорили в Москве. Высокое начальство в МВД даже
созвало совещание и обсудило опыт сибирского городка. Итог дискуссии подвел
председательствовавший генерал: "Никогда этому не быть, - сказал он, - это
что же? Нас всех повыгонять, а на наше место воров в законе назначить, что
ли?"
К тому же в это время в Ахтарске случилась другая история, вызвавшая
довольно неоднозначную реакцию. В городе, где рабочим платили зарплату до
тысячи долларов и где даже пенсионеры получали от комбината добавку по
триста рублей в месяц, денег было, понятное дело, много. В связи с чем
большие люди сочли Ахтарск чрезвычайно перспективным местом в том, что
касается продажи наркотиков. В скором времени в городе возникло несколько
дискотек, на которых без малейшего труда можно было получить "экстази", а
добродушного вида дяденьки зашныряли возле школ, предлагая ребяткам на пробу
совершенно бесплатную дурь.
Вскоре после создания промполиции патруль Калягина застрелил одного из
таких дяденек. "Мы взяли его и стали сажать в машину, - дал показания
сержант, - а он вырвался и убежал. Я выстрелил ему по ногам, а он в этот
момент поскользнулся и упал". Это был молодой еще парень, тридцати лет, сын
заслуженной в Ахтарске учительницы. Выстрел снес ему пол-лица. У него в
кармане нашли пять грамм маковой соломки.
В следующие две недели было убито еще пять пушеров. Все они пытались
бежать и всех их угораздило поскользнуться в момент выстрела. А потом в
городе сгорела любимая молодежная дискотека, вместе со всем оборудованием и
с хозяином. Два областных авторитета, Моцарт и Ирокез, забили стрелку
Калягину и Черяге. Подробности разговора на стрелке так и остались между
этими четырьмя. Было известно, что разговор сначала велся на повышенных
тонах, но закончился тем, что Моцарт и Ирокез оценили такт ахтарской
ментовки, которая не порывалась бить себя в грудь и выкорчевывать
наркоторговлю на всей территории России или хотя бы во всей Сунженской
области. Было негласно решено, что Ахтарск - это поляна комбината, который,
таким образом, вписывался в структуру существующих понятий и окрестными
ворами воспринимался как еще одно, равновеликое им формирование. Сунженские
воры не лезли в Ахтарск со своими наркотиками, ахтарские авторитеты, хотя бы
они и назывались "полковником Калягиным" и "замдиректора Черягой" - не лезли
в Сунжу.
И тем не менее не только в бандитских, но и в самых цивилизованных кругах
об этой акции ахтарских изюбрей говорили без всякого восторга.
Как несложно было догадаться, особой любви между "промышленной" и обычной
милицией не было, но, что гораздо важнее, - не было любви между Черягой и
Калягиным. Функции начальника промышленной полиции и заместителя директора
по безопасности постоянно пересекались, и Извольский ненавязчиво, но
совершенно сознательно поощрял соперничество между своими двумя сателлитами.
Теперь, когда Черяга стал и.о. султана, Калягину пришлось туго. Одним из
первых своих, декабрьских еще распоряжений Черяга отменил было согласованную
уже покупку десяти новых патрульных "фордов".
- У комбината сложное положение, - объяснил Черяга при свидетелях прямо в
окаменевшее лицо Калягина, - надо беречь деньги.
Начальник промполиции покачался с носка на пятку, смерил Черягу
рассеянным взором и сказал:
- Мелкий ты человек, Денис.
Повернулся и вышел.
Другой жертвой перемен оказался зам по финансам Михаил Федякин. По
финансовой опытности, сроку службы у Извольского, и вообще здравому смыслу
именно он, а не бывший следователь должен был принять на себя текущее
финансовое руководство огромным металлургическим хозяйством. Вместо этого
Федякин оказался аккуратно оттерт от рычагов управления. Федякин погрустнел,
ходил злой, расстроенный, и с некоторых пор не упускал возможность заочно
высмеять некомпетентность Черяги.
Денису, естественно, высказывания Федякина довольно быстро передали, и
Черяга начал по понятным причинам все больше его отдалять. Как-тот так
получилось, что основное бремя технических решений теперь нес на себе бывший
зам Федякина, Чарко, и был он этому обстоятельству несказанно рад. Денис
даже переселил Чарко в свой собственный кабинет, а сам он пока занимал
кабинет Извольского, огромный, роскошный, с целой батареей средств связи и с
двумя портретами людей в погонах: Дмитрия Чернова5 и адмирала Колчака,
расстрелянного неподалеку от этих мест.
Ситуация складывалась неприятная: чем чаще Денис поручал дела Чарко, тем
язвительней становился Федякин, чем язвительней становился Федякин, тем
больше отдалял его Денис.
Окончательная драка произошла где-то в середине января, на совете
директоров. Совет состоялся в большом уютном кабинете, выходившем окнами на
заставленный машинами заводской двор, и Денис занял за круглым столом место
Извольского. Пока обсуждали тактику комбината на арбитражном суде,
назначенном на послезавтра, все шло нормально, но минут через пятнадцать
Федякин поднял голову и спросил:
- Денис Федорович, не могли бы вы объяснить, почему "Стилвейл" не
заплатила заводу за прошлую партию?
"Steelwhale, Ltd." была та самая багамская офф-шорка, которой комбинат
продавал сталь. "Стилвейл" платила комбинату ниже мировых цен и через сто
восемьдесят дней после поставки, а недостающие для жизнедеятельности деньги
комбинат брал взаймы у банка "Металлург".
- У "Стилвейл" временные трудности, - сказал Денис, - они скоро переведут
деньги.
- Но ведь мы по-прежнему остаемся должны "Металлургу", так?
- Естественно, - пожал плечами Черяга
- Я слышал, что банк "Металлург" скупает долги завода.
- Он всегда этим занимался.
- Сейчас - больше, чем раньше. И еще завод взял кредит у "Металлурга".
Семнадцать миллионов, я проверял. Эти деньги тут же куда-то слили! И опять
взяли семнадцать миллионов!
- Ты меня обвиняешь в финансовой нечистоплотности, Михаил Иваныч?
- Ты гробишь завод, Денис Федорович, - сказал зам по финансам, - еще
месяц такой жизни, и у нас не будет ни копейки. А долг перед "Металлургом"
перемахнет за пятьсот миллионов.
Черяга помолчал.
- Михаил Иванович, - сказал он, - если тебе не нравится, как управляют
комбинатом, у тебя два пути: пожаловаться директору или подать заявление по
собственному желанию.
Федякин побледнел, потом покраснел - и выбежал из зала заседания, хлопнув
дверью.
- Есть еще вопросы? - скрестив перед собой пальцы, справился Черяга.
Если вопросы у кого-то и были, то их решили приберечь до возвращения
Сляба. Все хорошо помнили кадры с трупами расстрелянных рэкетиров, которые
демонстрировали по местному телеканалу. Демонстрировали, кстати, гораздо
чаще и дольше, чем это было бы с обыкновенной криминальной разборкой - Денис
Черяга лично позвонил руководителю канала и намекнул, что трупы неплохо было
бы впихнуть в каждую приличествующую передачу.
Спустя два дня (когда очередное арбитражное слушание было отложено, на
этот раз оттого, что кто-то позвонил и сообщил, что в здании суда заложена
бомба) Федякин полетел в Москву, к Извольскому.
Директор принял его после полуторачасового ожидания. О чем они говорили,
было неизвестно, но беседа продолжалась всего двадцать минут и Федякин вышел
из палаты с таким лицом, будто вот-вот собирался заплакать.
Из больницы Федякин поехал по каким-то московским делам, заехал в
Центробанк, а потом зашел в Петровский пассаж, расположенный в двух шагах от
величавого здания за чугунной оградой. Если бы кто-то следил за замом
генерального, он бы заметил, что тот провел в Центробанке (где ему надо было
получить для комбината разрешение на операцию по капитальным счетам) вдвое
меньше времени, чем в торговых рядах, и такое соотношение было для Федякина
довольно необычным. Раньше в этой долбаной Москве ни на какие магазины
времени у зама не оставалось, а теперь, вот поди ж ты...
Побродив по центру, Федякин купил билеты в Большой театр, а перед
спектаклем забрел поужинать в "Савой". Он ковырялся в тарелке довольно уныло
и глядел в скатерть рассеянными глазами, и потому даже не заметил, как на
стул напротив него опустился красивый сорокалетний человек с приятной
улыбкой и блещущими искренностью очами.
- Ба! Михаил Иванович! Какая встреча! Федякин поднял глаза и узрел пред
собой малознакомого человека, которого, впрочем...
- Серов. Геннадий Серов, вице-президент "Иве-ко", - напомнил человек,
протягивая через столик руку. Рука так и осталась висеть в воздухе, Серов,
чтобы скрыть смущение, поднял ее вверх и щелкнул пальцами, подзывая
официанта.
- Коньяка нам! Михал Иваныч - вы что предпочитаете?
- Что хотите, - буркул Федякин.
Однако от пития не отказался, проглотил сначала одну рюмку, потом другую,
а когда прибыл заказанный Федякиным молочный поросенок, охотно запил его
терпким красным вином.
Серов оказался прекрасным собеседником. У него была необычная судьба,
Геннадий по профессии был не финансист, а военный летчик, покалечился
смолоду в Афганистане и как-то от тоски по небу приткнулся снабженцем на
Иркутском авиационном заводе. Потом Серов попал в "Росвооружение" и оттуда -
в банк, где быстро вырос от военспеца до начальника департамента,
курирующего оборонную промышленность и далее - до вице-президента. Его связи
в российском ВПК были огромны, запас анекдотов неистощим, и он умел легко
находить общий язык с самыми замшелыми красными директорами, которые
недолюбливали беловоротничковых финансистов и души не чаяли в этом слегка
прихрамывающем пилоте, так обаятельно рассказавшем, как они на транспортном
АНе возили из Нигерии зеленых крокодильчиков. Очень потом удивлялись
директора, когда обнаруживалось, что душка-пилот кинул их почище
беловорот-ничкового жида и всякого прочего дерьмократа, ответственного за
развал военной промышленности.
- А садился я на вынужденную с заглохшим движком три раза, - говорил,
улыбаясь, Серов, - два в Афгане, а первый раз было так: лечу я на полигон,
ракеты в кассетах, под крыльями бомбы, - и на высоте семьсот метров движок
глохнет. Подо мной река, вперед город, а "Су" без движка, надо вам сказать,
обладает аэродинамическими свойствами кирпича. Слава богу, зима, мороз минус
сорок, Иртыш в этом месте прямой, словно палку проглотил, я перевожу самолет
в пикирование - и на реку.
Сел на брюхо и скольжу по реке. Проскользил километра два, этак с
ветерком, бесшумно. Остановился. Открываю фонарь - в десяти метрах сидит
мужик, закутался по уши и рыбу удит. И не слышит, натурально, ничего. Я
маску отстегнул и как заору: "Слышь, кореш! Ты мою лунку занял!"
Тут мужик повернулся, и как увидел, на чем я на рыбалку приехал,
подхватился - и к берегу. На форсаже не догнать. Снасть он свою оставил, я
подхожу, заглядываю в ведро, а там во-от такой сом!
Серов заглотил кусок осетрины, вытер красивый, немного чувственный рот и
вздохнул:
- Ни до ни после мы такого сома не едали, голодно было... А вот еще был
случай: летит "Антей" из Анголы домой...
Федякин понемногу развеселился. Глаза его заблестели от коньяка, он уже
не отказывался чокаться с неожиданным сотрапезником, и он давно уже так от
души не смеялся, слушая байку о летчике, который отказался выпить второй
стакан водки: "Что, боишься машину не посадить?" "Посадить-то я ее посажу, а
вот потом домой через пост ГАИ ехать..."
Потом Серов вдруг посерьезнел, попросил официанта принести кофе, и
внезапно спросил:
- Вы, говорят, с Черягой чего-то там не поделили?
- Да что я там не поделил, - с досадой сказал федякин, - на глазах гробят
завод.
- Как - гробят? Вы уж извините, я в этих финансовых делах хуже вас
рублю...
И хотя было чрезвычайно сомнительно, что вице-президент крупного банка
понимает в финансах хуже, чем сибирский замдиректор, сейчас, при уютном
свете свечей и за бокалом коньяка, это казалось так естественно: ну что, в
самом деле, взять с бывшего военного пилота....
- А что объяснять-то? "Стилвейл" с декабря за металл не платит. А у нас
прокат отгружен вперед на шесть месяцев. И контракт Черяга со "Стилвейл"
подписал на всякий случай, мол, комбинат обязуется поставлять ей сталь до
2008 года... То есть она может не платить, а по контракту комбинат обязан
поставлять!
- Совсем не платит? - изумился Серов.
- Совсем, Ни копейки за месяц комбинат не получил.
- А зарплаты?
- А на зарплаты ссуды из банка берем. Налоги платит кредитами... Через
два месяца при таких темпах мы "Металлургу" полмиллиарда задолжаем. А что
это значит?
- Что? - со вниманием поддакнул Серов.
- Что они считают, что проиграют иск! Тактика выжженной земли! Уж если
отдавать крепость врагу, то не иначе как одни головешки. Уж если отдавать
завод, так не иначе как с долгом в полмиллиарда... То есть может, иск они и
выиграют. Но страхуются. Мол, если выиграем, все обратно вернем, а если
проиграем, то уедем на Сейшелы.
- Почему на Сейшелы? - поинтересовался Серов. - У Черяги там что, вилла?
- Да нет, я к слову... Знаете, если кто вложил в экономику Сейшел
двенадцать миллионов баксов, так тут же становится почетным гражданином. Вот
и вложат.
- Ну, за такие дела можно и с Сейшел вытащить.
- Вытащишь, как же. За такие деньги все Сейшелы можно купить. Сказать -
давайте, ребята, я в вас сто миллионов вложу, но законы у вас должны быть
такие и такие...
Федякин с досадой стукнул кулаком по столу.
- Это все Черяга! - заявил он. - Откуда он взялся на нашу голову! Пришлый
человек, почти москвич...
- Ну, вряд ли Черяга действует без санкции Извольского...
- Не порите чепухи! Вы Сляба не знаете! Он бы сам завод гробить не стал,
если бы этот следак возле него не крутился! Сидит, как регент.
- Но ведь вы у Извольского были? Он разве вас не выслушал?
- Да чего - выслушал! - Федякин с ожесточением махнул рукой. - Ему Черяга
что вдует в уши, то он и слышит... А Черяга уже меня расписал...
Зам обиженно всхлипнул.
- Вон, - добавил он с каким-то детским ожесточением, - я ему баночку с
женьшенем привез. Настоящий женьшень, по моему наказу друзья у китайской
границы собирали... Велел Ирине в тумбочку поставить, даже спасибо не
сказал....
- Да, надо что-то делать, - с сочувствием вздохнул Серов.
Но Федякин как будто и не слышал.
- Кто он такой, вообще! Как финансист - ноль! Как производственник - ниже
нуля! И.о. султана! Нет директора, кроме Сляба, и Черяга - пророк его! Ведет
себя как бандит, ну ладно отморозков этих расстреляли, так ведь начальнику
налоговой инспекции угрожал! И это ему Сляб спустил с рук! Зато как влез
наверх, всех начал давить, У Володи Калягина помещение отобрал,
представляете?
- А Калягин - это кто? - уточнил Серов.
- Начальник промполиции. Они всегда друг с другом не ладили, потому что
оба отвечали за безопасность. А теперь он Камаза на смену Калягину растит!
Ну ладно, Калягин хоть бывший мент, а Камаз кто? Долголаптевский бригадир.
Дожили!
Федякин спохватился, посмотрел на часы, и крикнул официанта: - Счет,
пожалуйста! Черт, в кои-то веки в театр выбрался, и то опаздываю...
- Я заплачу, - поспешно сказал Серов.
- Да уж сиди ты, банкир! Вы, что ли, лучше? Из-за вас, козлов, весь
бардак...
И взъерошенный зам, получив из рук официанта счет и карточку, поднялся и
решительным шагом поспешил к выходу.
Было уже девять часов вечера, в громадном здании "Ивеко" в большинстве
кабинетов погас свет, и только на десятом - директорском этаже - горел он
еще почти в каждом помещении.
В комнате отдыха Иннокентия Михайловича Лучкова, начальника службы
безопасности банка, сидели двое: сам Иннокентий Михайлович и душка-пилот
Серов. Перед ними работал видеомагнитофон, и смотрели они самый
увлекательный на свете фильм - недавнюю беседу Серова с Федякиным, снятую
потайной камерой из небрежно брошенной на стол папки.
Иннокентий Михайлович включил перемотку, дошел до того места, где Серов
спросил: "Ведь вы же говорили с Извольским", нажал на "стоп" и
прокомментировал:
- Вот здесь ты прокололся. Никак ты не можешь при случайной встрече
наверняка знать, что Федякин утром у Извольского был...
Серов насупился.
- Он пьяный был. Не заметил. Лучков помолчал.
- Пожалуй, что и не заметил. А даже если заметил, - то и черт с ним.
Молодец, Генка. Вербанул ты его классически.
- Какое ж - вербанул? - хмуро сказал Серов. - Аж козлами в конце
обозвал...
- Это неважно. Девка - и та с первого раза в постель не ложится, ежели
воспитание, имеет... Никуда ему. Гена, не деться. С козлами так о начальстве
не разговаривают.
Потянулся и добавил:
- Да, крепко нам повезло с этим Черягой.
- Чем же повезло?
- Потому что выскочка и хам. Видал я таких пачками... Оказался возле
Извольского в нужный момент и уже думает, что держит господа бога за яйца.
Ведь казалось бы, ума должно хватить понять, что не стоит в такой ситуации
иметь людей в рот и сзади, ан - не может. Слишком долго в дерьме сидел.
Слишком хочется показать, какой он сильный. Вот я этого отымел так, а этого
эдак... Я Урфин Джюс, могучий и ужасный, я даже у Калягина игрушечный "мере"
отнял. Тоже, кстати, готовый клиент - Калягин...
Лучков хлопнул бывшего пилота по плечу.
- Так что не огорчайся! В следующий раз встретитесь - из рук будет
есть...
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КАГЕБЕШНИК И ВОР
Иннокентий Михайлович Лучков навсегда запомнил тот жаркий июльский день,
когда председатель правления банка "Ивеко" Александр Арбатов вызвал его в
кабинет. Кабинет у Арбатова был роскошный: из огромного сорокаметрового
помещения, увешанного коврами и заставленного мебелью розового дерева, шел
небольшой коридорчик. Справа в коридорчике находился вход в комнату отдыха,
слева шли туалет и душевая, а кончался коридорчик тридцатиметровой залой,
где всегда стоял стол, крытый белоснежной скатертью, со свернутыми в конус
салфетками, покоящимися на тарелках дрезденского фарфора. В этой столовой
время от времени устраивались камерные обеды.
Арбатов позвал Иннокентия Михайловича именно в комнату отдыха, откинулся
на спинку кожаного кресла, скрестил перед собой полные пальцы и, неприятно
улыбаясь, сказал:
- Извольский все-таки умудрился вывернуться из крысоловки. Жаль - Аузинып
так просился на должность генерального. Что там произошло?
Вопрос застал Иннокентия Михайловича врасплох.
Он знал, что всю прошедшую неделю шахтеры из соседнего с Ахтарском
городка блокировали железную дорогу, и комбинат стоял на грани краха: еще
несколько дней, и у него вульгарно закончился бы кокс, стали бы коксовые
батареи, а после этого комбинат можно было выкидывать на помойку.
Правительство заняло твердую позицию и сказало, что на поводу у шахтеров не
пойдет и денег им не выплатит. Твердая позиция правительства была очень
хорошо оплачена банком "Ивеко". Одновременно гендиректору Извольскому
намекнули, что если бы он согласился продать банку часть акций комбината, то
твердая позиция правительства могла бы измениться. А если еще точнее - то
банк "Ивеко" предоставил бы правительству кредит, который пошел бы на
выплату денег протестующим шахтерам.
Иннокентий Михайлович не отслеживал ситуации, поскольку вся комбинация в
целом задумывалась на самых верхах, и даже комбинации-то как таковой не
было: просто в тот момент, как Арбатов узнал о забастовке, он понял, что ему
подвернулся капитальный случай наложить лапу на комбинат. Поэтому Иннокентий
Михайлович не знал, что ответить, но так как отвечать было нужно, он
повторил только то, что узнал из информагентств:
- Как-то они там договорились с шахтерами. Подумал и добавил:
- По моим сведениям, значительную роль в забастовке играл чернореченский
положенец Негатив. Вор в законе. Он так кормился - сдаивал деньги из бюджета
и пускал через свои структуры. Был убит через несколько часов после
прекращения забастовки.
Арбатов поднял брови.
- Слябом?
- Трудно сказать. Вместе с ним застрелен ахтарский вор Премьер. Был на
побегушках у Сляба. Возможно, они перестреляли друг друга.
Арбатов помолчал. У банкира было породистое, худое англосаксонское лицо,
на котором неожиданными пуговками сидели маленькие славянские глазки, слегка
увеличенные толстыми стеклами очков: комсомолец Арбатов с детства был
близоруким отличником.
- Я хочу этот комбинат, - сказал Арбатов.
Таким тоном дети говорят "Я хочу эту шоколадку". И прибавил, в качестве
объяснения:
- Извольский оскорбил меня.
Иннокентий Михайлович несколько раз сморгнул. Конечно, Ахтарский
металлургический комбинат был завидным куском. По реальной прибыльности с
ним могли сравниться только "Северсталь" и НЛМК ', всякие там Магнитки и
полузадохшиеся Нижние Тагилы плелись далеко в хвосте. Однако у АМК не было
ни враждующих акционеров, ни разрозненных пакетов в руках трудового
коллектива, ни крупной доли у областного или федерального фонда имущества.
Семьдесят пять процентов акций было сосредоточено в руках самого директора,
и, собственно, именно этим и объяснялись и отсутствие дрязг, как на
Магнитке, и процветание комбината. Еще пять процентов находились у банка
"Ивеко", три процента - у какого-то молодого сунженского банкира, вовремя
подсуетившегося при приватизации, остальные принадлежали трудовому
коллективу, и Извольский целым рядом хитроумных мер практически обезопасил
себя от возможной продажи этих акций.
Пытаться завладеть комбинатом было все равно что пытаться вырвать кусок
мяса у крокодила после того, как тот его съел. Иннокентий Михайлович
вознамерился объяснить это шефу, и даже привел вышеупомянутый пример с
крокодилом, но шеф только посмотрел блеклыми глазами и сказал:
- Если надо будет вспороть крокодилу живот - вспори его.
Деревянно улыбнулся и добавил:
- Извольский - опасный человек. Сепаратист. Десять таких, как он - и от
России останется одна Москва. Мы сумеем получить в федеральном центре
одобрение на любые действия, направленные против феодализации России.
"Блин! Тоже мне нашелся собиратель земли Русской", - сурово про себя
подумал Иннокентий Михайлович, а вслух ничего не сказал и откланялся.
И через две недели (как было ведено) пришел с планом.
Первой мыслью Иннокентия Михайловича, совершенно банальной, была
следующая: если акции завода Новолипецкий металлургический комбинат нельзя
купить - нельзя ли его обанкротить? Тут же оказалось, что у завода есть куча
векселей, которые можно было бы скупить и обратить долги на имущество. Но
при ближайшем рассмотрении оказалось, что векселя АМК выпущены не самим
заводом, а вексельным центром "Металлург" с уставным капиталом аж в двести
тысяч новых рублей, и максимум, что светило банку - обанкротить этот самый
вексельный центр.
Второй естественной мыслью был губернатор. Губернатору обанкротить завод
было бы так же легко, как поймать карася, нацепленного ныряльщиком на
удочку. Ведь завод хоть и не имел задолженности перед областным бюджетом,
однако платил в этот бюджет всякой невероятной дрянью по цене, завышенной
порой в десять раз. Губернатору было бы достаточно потребовать уплаты
налогов исключительно деньгами, и тут же завод, совершенно для этого
неприспособленный, влетел бы в страшные долги.
Иннокентий Михайлович сначала навел справки о губернаторе, потом пощупал
почву, потом подвел к губернатору пару человечков. Выяснилось - дело не
безнадежное, но крайне рискованное. Ахтарского хана губернатор ненавидел: да
и как же можно любить человека, который тебе налогов не платит, а вместо
этого заводит, к примеру, свою милицию и дает ей сэкономленные в налогах
деньги? Область в целом была у
...Поділитися у соцмережах
