Жанр: Боевик
Город
...ем серым, а красные глаза загорелись злобой.
— Я же вас не спрашиваю, что здесь написано? Меня интересует ваши
подлинные данные, ваша кличка, номер?
— Ну ты, мужик, даешь! Я что, автобус, под номерами ходить?! По-моему вы
ни за того меня здесь держите.
— А Командировочный — разве ни есть ваша кличка?!
Похоже, у премьер-министра предки были немцами или что-то в этом роде,
так как он до сих пор не научился до конца по-русски строить фразы. Или это от
возбуждения?
— Ну да, командировочный. Но только никакая это не кличка. Я
действительно ехал в командировку в Горновск. Но на автобусной станции случайно
сел в ваш автобус. Неужели же непонятно?
Лицо премьера стало наливаться красной спелостью, века правого глаза
вдруг задергалась-задергалась и закрылась. Левый глаз так смотрел на Орлова,
что, казалось, вот-вот выскочит из глазницы. Премьер вскочил, грохнул кулаком
по столу и, грозно насупив кустистые брови, закричал:
— Козел! Ублюдок! А ну говори с каким заданием прибыл в наш город?!
Григорий вскочил, тоже трахнул кулаком по столу и тоже заорал не менее
внушительно:
— А ну прекрати орать! А не то врежу пробеж глаз, быстро вежливости
научишься.
Премьер, будто куль с картошкой, плюхнулся обратно в кресло. Вид у него
был удивленный, даже напуганный. Он не понимал, что же происходит: кто здесь
премьер и кто — шпион? Вконец сбитый с толку, он уже более вежливо сделал ещё
одну попытку убедить Орлова, что шпионом здесь является все же Григорий:
— А нашего младшего агента Кота вы тоже случайно напоили?
— Исключительно по личной его просьбе.
— А вы знаете, что согласно Указа нашего Наисветлейшего и Наимудрейшего
Правителя Пантокрина Великого N 1928 запрещается спаивать котов? За это
предусмотрена уголовная ответственность,
— Не надо было самим их спаивать, тогда не пришлось бы издавать Указы, —
возразил Орлов.
Вероятно он сказал совершенно кощунственную вещь, так как премьер едва не
рассплакался от обиды за своего правителя. Он сделал эдак обескураживающе
ручками, сказал печально:
— Ну я уж и не знаю как с вами разговаривать. Вы никак не можете или не
хотите меня понять. Что ж, тогда поговорите с моими ребятами. Может быть они
объяснят более доходчиво. Ребятки!
И два великана, присутствие которых Григорий постоянно ощущал за своей
спиной, схватили его под белы руки, выволокли из кабинета и потащили вниз по
лестнице в какой-то подвал.
Бить будут!
— с тоской подумал Орлов. Но его предположения не
оправдались. Оказалось куда хуже — его стали пытать. Разницу он очень скоро
почувствовал на собственной шкуре, когда стали жечь каленым железом, вгонять
под ногти иголки и надувать, как резиновую бабу. Поэтому очень скоро Григорий
согласился рассказать
всю правду
.
После чего полуживым он был доставлен в кабинет премьера и вновь посажен
в кресло. Но теперь оно уже не казалось ему таким удобным, как прежде. От
прикосновения даже к мягкому все тело пронизала острая боль. Лицо, помимо его
воли, выразило состояние Григория. И это не прошло незамеченным от
премьер-министра.
Грязнов-Водкин тоненько захихикал, сочувствпенно запричмокивал губами, да
так усердно, что маленькая сладенькая конфетка монпасье
попала
, вероятно, не
в то горло. Он закашлялся. Даже посинел от натуги. Отдышавшись, сказал ласково,
растягивая слова:
— А теперь расскажите, кто вам дал задание взорвать наш город и кто ваши
сообщники?
Автобусный попутчик толстяк доложил
, — понял Орлов. Если
перефразировать крылатое выражение молочной Венеры, то здесь куда не плюнь, все
в агента тайной полиции попадешь. Что же ему ответить? Сказать, что пошутил?
Премьер все равно не поверит. Все шутки Григория здесь воспринимаются не иначе
как покушение на независимость города. Так что же делать?
— Нет, папаша, дело обстоит не совсем так, — ответил Орлов,
снисходительно, как и подобает крутому шпиону, улыбаясь. — Ту информацию в
автобусе я сознательно подкинул, чтобы сбить вас со следа.
— Так-так! — понимающе прошептал Грязнов-Водкин, приподнимаясь из-за
стола.
— Пока бы вы искали моих сообщников, я бы успел отравить ваш водоем.
— Замечательно! Гениально! — радостно воскликнул премьер и даже захлопал
в ладоши. В радужных мечтах он уже видел на своей груди самый главный орден,
дарованный правителем за спасение города. — И как же вы это должны были
сделать?!
— Очень просто, — беспечно ответил Григорий. — Побольше в него наплевать.
Честно. Если вы возьмете на анализ мою слюну, то обнаружите в ней целый набор
всевозможных ядов — от никатиновой кислоты, до сивушных масел.
Как Орлов и предполагал, шуток здесь вообще не понимали. Два дюжих
неандертальца
набросились на него здесь же, в кабинете, и принялись избивать
на глазах премьера с благополучным лицом. Избиение продолжалось не менее
двадцати минут.
— Хватит с него, — остановил Грязнов-Водкин своих уже порядком взопревших
помощников.
Избить-то Орлова избили, но слюну на анализ все же взяли. Комедия да и
только! Нет, скорее, это походило на пошлый фарс. Честно.
Затем Григория отвезли в тюрьму и бросили в камеру. Где-то здесь должна
быть и его Таня. Одна мысль об этом согревала Орлову душу.
2. Правитель принимает решение.
Правитель города Пантокрин Великий вставал рано. Еще не было и шести, а
он уже на ногах. Он говорил, что утром хорошо думается, но сам-то прекрасно
понимал, что это просто-напросто старческая бессонница. Никакие ухищрения
нечистой силы не помогали — годы брали свое. В целом он был доволен жизнью. Все
чего он в ней достиг, обязан только себе, себе одному. Н-да. Родился он в семье
бурового мастера Пантокрина Кузькина. Родители отца, биологи, всю жизнь
занимались маралами и изучением влияния чудодейственного пантокрина на
внутреннюю и внешнюю секреции человека. Отсюда и столь необычное имя сына.
Буровой же мастер дал сыну имя Казимир. Казя Кузькин — ничего ужаснее будущему
правителю слышать не приходилось. С такими именем и фамилией нечего было и
думать чего-то добиться в жизни. Ему нравилось звучное и необычное имя отца и
при получении паспорта он стал Пантокрином Надовольским. Уже с этого времени в
его голове забродили честолюбивые мысли о своем великом предназначении. В
девятнадцать лет он с головой ушел в политику, так как ничего другого просто не
умел делать. Он терпеть не мог вольнодумства и ереси, а потому всячески с ними
боролся, чем обратил на себя внимание правителей областного центра и заслужил
их расположение. Он никогда не имел своего мнения и убеждений, считал это
ненужной и вредной привычкой, потому никогда и ни в чем не ошибался, даже в
мелочах. Да. В тридцать пять его назначили руководителем одного из самых
крупных и престижных районов города. До заветной цели оставалось сделать
какой-то шаг. А затем ему предложили возглавить этот город. Он согласился.
Когда же вольнодумство было разрешено официально, он не преминул им
воспользоваться и объявил суверенитет. В истории города он навсегда останется
Пантокрином Великим, правителем, впервые обуздавшим нечистую силу и заставившим
её на себя вкалывать.
И все было бы хорошо, да стали дряхлеть тело его и ум. Пришлось завести
целую армию советников. А что делать, если он даже имя жены своей стал
забывать? С утра вроде помнил, а к вечеру забывал. Вот и развелось этих
бездельников как нерезанных собак. Был даже советник по чиреям. Правда. Однажды
у жены… Ну как ее? Тфу ты! Опять забыл. У ведь ещё только утро. Что делается,
что делается! Правитель в сердцах нажал на кнопку переговорного утройства.
— Слушаю, Ваша Гениальность! — тут же услышал голос референта.
— Как зовут мою жену?! — рявкнул Пантокрин Великий.
— Фаина Сазоновна, Ваша Гениальность!
Фаина. Точно. Так вот, как-то у Фаины соскочило сразу два чирея на самом
интересном месте. Ни лежать как положено, ни сидеть. Это сейчас смешно все это
вспоминать. А тогда было не до смеха. Знахари и колдуньи заговорить их не
смогли. Пришлось обратиться к специалисту по чиреям хирургу Кислинину. Так он,
хитрец, пока правитель Указ о назначении его своим советником по чиреям не
подписал, все канючил мерзавец, все
сомневался
как их лечить. А назначил
советником, вмиг вылечил. Сейчас ходит, бьет баклуши, а получает больше любого
министра.
Правитель закрыл глаза, вспоминая былые времена. Раньше он мог сам и
любой чирей заговорить и по два часа произносить речь без всякой бумажки.
Сейчас такое даже представить невозможно. Но ведь было. Было! Дал задание
нечистой силе создать элексир молодости. Но видно это даже ей не под силу.
О-хо-хо! А тут ещё этот шпион. Он давно подозревал, что Остальной мир что-то
против него затевает. И что только этим мерзавцам надо? Ведь полмира пользуется
его дешевым болотным газом. Нет, все им мало! Вот, шпиона, негодяи, заслали.
Никак не могут жить по-человечески. Хорошо, что у него создана отличная
агентурная сеть, а так бы могли и взорвать город, к такой матери. Об этом даже
подумать страшно. Но ничего, дай срок, они ещё его запомнят. Еще как запомнят!
Сегодня на восемь правитель пригласил к себе премьер-министра с докладом
по шпиону.
Грязнов-Водкин выглядел хмурым и озабоченным. По всему, шпион оказался
крепким орешком. По левую сторону от правителя сидел его старший советник по
экономическим вопросам Рыжих Сергей Апполонович, по правую недавно назначенный
старший советник по политическим вопросам Киндеровский Сюрприз Борисович.
Премьер терпеть не мог Рыжих, давно метившего на его место. Просто не
переваривал. И об этом правитель прекрасно знал. Рыжих был той самой козырной
картой в его руках. Периодически отстраняя и вновь приближая его, он создавал
напряжение в руководстве городом, необходимое ему для укрепления личной власти.
Из троих явным любимчиком правителя все считали молодого Киндеровского. Но так
не считал сам Пантокрин Великий. Всегда предупредительный, угодливый
Киндеровский слишком напоминал правителю его самого в молодости, а потому из
троих был самым опасным. В глубине его маслянных глаз всегда таилась хитринка.
Был слишком умен, чтобы ему доверять.
После доклада Грязнова-Водкина наступила многозначительная пауза. Все
ждали, что скажет правитель. А тот, честно признаться, растерялся. Шпион
оказался настолько серьезным противником, что обычными методами выйти на его
сообщников не удастся. Здесь нужен был какой-то неожиданный ход. Но ничего
путнего в голову не приходило. Хоть ты тресни!
— Какие будут предложения? — правитель обвел хмурым взглядом собравшихся.
— Шпион при переходе границы уплатил таможенные пошлины? — отчего-то
спросил советник Рыжих, буравя премьера взглядом. Глаза у него ещё в детстве
были либо отморожены, либо очень сильно простужены, потому взгляд всегда
оставался до неприличия наглым.
— А при чем тут это? — раздраженно ответил Грязнов-Водкин.
— Мы можем его привлечь за нарушение таможенного законодательства.
— Ему и сейчас можно вменить все статьи Уголовного кодекса, но это не
поможет выйти на его сообщников.
— Н-да. Действительно. Я как-то ни того… — стушевался Рыжих, но тут же
воспрянул духом и обратился уже к правителю: — А что если его интегрировать в
наше, так сказать, сообщество?
Правитель укоризненно покачал головой.
— Будьте проще советник и к вам потянутся люди. Расшифруйте, что хотели
сказать?
— Дать ему приличную должность, женить на этой бабе-суперменше…
— Женщине, советник, женщине, — поправил его правитель.
— Я и говорю, Великий, — кивнул Рыжих, — женить на этой сучке.
— Словом, вы предлагаете его купить? — спросил правитель.
— Вроде того.
Пантокрин Великий повернулся к премьеру, сказал заинтересованно:
— А что, мысль, по-моему, очень интересная?
— Сергей Апполонович судит о других людях, исходя из собственного опыта,
— ехидно улыбнулся Грязнов-Водкин. — Но только шпион не покупается и не
продается. Он фанатик, псих.
Правитель был крайне озадачен.
— Что же делать?
Премьер развел руками.
— Пока не знаю. Надо думать. Мы должны что-нибудь придумать. И мы
придумаем.
— Ну да. Если долго мучиться, что-нибудь получится, — нехорошо рассмеялся
Рыжих.
— А что если устроить ему побег? — подал голос Киндеровский.
Все недоуменно на него уставились.
— Вы вероятно пошутили, советник? — сочувственно проговорил правитель.
Так разговаривают с неизлечимо больными, либо приговоренными к смерти.
От тона правителя Киндеровский несколько смутился, но лишь на мгновение.
Затем, стал уверенно развивать свою мысль.
— Нисколько, Ваша Гениальность. Во-первых, все мы знаем, что он от нас
все равно никуда не денется. Во-вторых, побег надо организовать таким образом,
чтобы он бежал не один, а с нашим агентом.
— Так-так! — оживился премьер. — В этом положительно что-то есть. Вы
хотите сказать, что он сам приведет агента, а следовательно и нас, к своим
сообщникам?
— Вот именно, — кивнул Киндеровский.
— Что ж, предложение дельное, — вынужден был признать правитель. — То
только все нужно сделать так, чтобы комар носа не подточил.
— Все будет в лучшем виде, — заверил его Грязнов-Водкин. — Это дело я
поручу лично Кулинашенскому. Он специалист по таким делам. В молодости сам не
раз бывал
подсадной уткой
.
— Тогда за дело, — правитель прихлопнул по столу ладонью. — О ходе
операции меня информировать.
— Безусловно, Великий, — заверил его премьер-министр.
3. В тюрьме.
Тюрьма в городе, как и все тюрьмы, была грязная, сырая, ужасная. То ли их
строят на таких гиблых, сырых местах, то ли такова их природа? Непонятно.
Когда дюжие куклявые охранники, эти добровольные помощники смерти,
притащили Орлова в камеру и бросили на нары, он тут же уснул сном праведника.
Последние события окончательно его доконали. Даже
супершпионы
имеют право на
отдых. Верно?
Сколько он проспал, Григорий не имел ни малейшего представления. Но
проснулся от страшного зловонья. Открыл глаза. От увиденного ему стало не по
себе. Буквально рядом лежал полуразложившейся труп и вонял так, что даже чертям
бы стало тошно. Откуда он взялся? Очередные заморочки этого
милого
городка и
населявшей его нечистой силы? Не иначе. Страшно захотелось курить. Орлов
пошарил по карманам и обнаружил, что сигареты кончились. И тут услышал сиплый
голос:
— Что ты ищешь, земеля? Сигареты?
Огляделся. Никого, кроме полуразложившегося рядом трупа. Орлов похолодел.
Неужели голос принадлежал этому вот? Будто в подтверждение, труп зашевелился,
сел на краю нар, свесив тонкие полусъеденные гниением ноги, кое-где виднелись
даже кости. Он повернул к Григорию черное все в страшных язвах лицо.
По-существу это было уже не лицо, но ещё не череп. Правая щека свисала большим
лоскутом, обнажая зубы. На одном из коренных зубов золотая коронка. Но самое
удивительное было то, что в темных, изъеденных гнилью глазницах этого полутрупа
— полускелета неукротимой жизнью горели глаза. Картина была настолько ужасной и
отвратительной, что Орлов невольно закрыл глаза. Ничего омерзительнее ему ещё
не приходилось видеть! Сколько же можно испытывать его терпение? Нечисть
поганая! Ощутил, как внутри поднимается волна злобы. И это было хорошим
признаком. Голова сразу прояснилась, в ней появились свежие мысли. Главное —
взять себя в руки и не поддаваться панике.
— Послушай, приятель, ты бы не мог немного отодвинуться? Невозможно
дышать от твоей вони.
— Да?! — удивился он. — А я совершенно ничего не чувствую.
Представляешь?!
— Ничего удивительного. Когда постоянно живешь в дерьме, то свыкаешься с
запахом настолько, что перестаешь его замечать.
— Да, да, ты совершенно прав, — охотно согласился
труп
.
— Откуда ты появился?
— Я был здесь всегда.
— Как так?
— Возможно у меня была другая жизнь, но только я её уже не помню. Да нет,
жить вполне можно. Крыша над головой, кормят регулярно. Чего ещё надо? Только
вот паразиты эти досаждают, спасу нет.
— Какие ещё паразиты?
— А вот, видел? — он распахнул прикрывавшие грудь лохматья.
И Орлов увидел белых, жирных, безобразных копошившихся червей. Это было
уж слишком. Приступ тошноти сорвал Григория с нар и бросил к стоявшему в углу
унитазу. Рвало его минут десять.
— Странно, — удивлялся меж тем труп, — отчего-то на этих паразитов все
одинаково реагируют? Очень странно! А ты наверное шибко крутой, да?
— Почему ты так решил?
— А ко мне всегда садят самых крутых. После меня они сразу становятся
мягкими, как валенок.
А ведь верно. Орлов мог терпеть и пытки, и побои, но одна мысль провести
остаток дней в этой вот вони была невыносимой. Нет, надо обязательно вырваться
отсюда, и чем быстрее, тем лучше. Григорий конечно же понимал, что все это
ничто иное, как очередные штучки нечисти, но перебороть колом вставшее в горле
отвращение не мог. И принялся тарабанить в дверь. Через минуту откидное окошко
на двери открылось и в нем показалась заспанная физиономия стражника. Он
добродушно рассмеялся.
— А вы, господин шпион, молодец! Целых восемь часов молчали. Нашего
мертвяка до вас никто больше двадцати минут не выдерживал. Я и сам, грешным
делом, никак не могу к нему привыкнуть. Стараюсь не смотреть. Такая погань!
Тьфу!
— Отведи меня к своему начальству, приятель.
— Ну это само-собой, — кивнул он, открывая засов.
Сырой и затхлый воздух коридора показался Орлову самым вкусным, самым
замечательным воздухом в мире. Все познается в сравнении. Это точно.
4. Статс-секретарь Бархан.
Старшему демону Бархану, имеющему ещё и высокий пост статс-секретаря и
отвечающему за пятый уровень жизни, где отбывали повинность разного рода
казнокрады, взяточники, муже — и женоубийцы и прочие мелкие и ничтожные
личности, в такие вот дни, когда Земля входила в созвездие Водолея, было
особенно худо. Худо ему было многие тысячи лет пребывания на первом уровне, но
в такие вот дни — особенно. Голова буквально пылала, будто в ней чертенята
костер свой развели, а в груди… Ох! В груди было больно до зубовного скрежета и
такая клокотала звериная злоба и ненависть, что так бы всех порвал к шутам.
Когда все это кончится?! Бессчетное количество раз задавал он этот вопрос, хотя
заранее знал ответ — это не кончится никогда. Он обречен на вечные муки и
страдания. Хоть волком вой, хоть землю жри от бессилия и безысходности — ничем
не поможешь. Пятьдесят лет мнимого величия, непомерного самодовольства и
великой гордыни на нулевом уровне, и бессрочные страдания здесь. Пропади все
пропадом! Если бы он тогда знал, чем все закончится. Если б знал! Эти
ничтожества пятого уровня своим примерным поведением могут заслужить перехода
на последующие уровни жизни или, в крайнем случае, права умереть. Большие же
злодеи лишены и этой малой малости, как смерть. Они не подлежат амнистии ни при
каком раскладе.
Бархан когда-то имел человеческое имя. А эта кличка, ставшая его именем,
возникла уже здесь. В день его рождения было знамение. Как говорила ему потом
повивальная бабка Гурам, служившая ключницей у одного из вельмож фараоновых,
небо тогда прочертила большая падучая звезда с хвостом в полнеба. А в год тот
была большая беда. Громкие трубы кричали:
У-у-у, у-у-у!
, — возвещая о
постигшем людей несчастье. И воздух оглашался стенаниями и воплями умирающих. А
темные египетские ночи освещались страшными кострами из сложенных штабелями
человеческих трупов. Чума косила людей. Страшно было. Многие умерли. Он выжил.
Повивальная бабка Гурам говорила, что у изголовья его колыбели стоял сам
Господь. Это он спас его. Так и было. Только, что это за
Господь
, он узнал
много позже.
А потом Бархан вырос. Возмужал. Стал сильным и красивым с волосами до
плеч и бородой. Тогда он пас овец на Горючей горе. Нет, Горючей — она стала
потом. А тогда она звалась Лысой. Он пас овец на Лысой горе. Лежал под терновым
кустом. Вдруг, куст загорелся пламенем ярким, но не сгорел. И затряслась гора.
И возникло над ней густое облако. И повалил черный дым. И раскалились камни от
жара великого. А в воздухе запахло серой. И возник большой огонь. И в огне
явился Он. И сказал:
— Я есть твой Бог. И Бог отца твоего. И Бог отца отца твоего. И Бог всего
народа твоего. А вы есть мои любимые чада. Если будете слушаться меня, я помогу
вам стать первыми на Земле. А тем, кто будет противиться этому, пошлю великие
беды. А ты будешь первым среди царей и уподобишься Богу. О тебе будут сложены
легенды. И ты будешь почитаем во всех народах Земли. Иди и скажи народу своему
— Я пришел!
И наполнилось сердце Бархана великой радостью и великой гордостью, что
пал на него выбор Господа. И сошел он с горы и рассказал народу своему о
встрече с Богом. Сказал, что отныне могучая длань Господа простирается над
ними. Она и защитит их, и укажет верный путь к славе, богатству и могуществу.
Но не поверили многие, даже родной его брат не поверил. И тогда явился
народу сам Господь в грозном обличье своем и сказал:
— Он сказал правду. Я Бог ваш. А он — мой помазанник. Слушайтесь его.
И тогда поверил народ и пошел за Барханом. И тот повел его в конец
пустыни, а Бог был впереди и указывал путь. Там стали жить. Много раз
встречался Бархан с Богом, внимая заповеди его. А потом учил свой народ жить по
заповедям Бога. И смутил разум людей. Поверили они, что являются избранниками
Бога и сильно возгордились. И стали жить по заповедям этим. После много было
чего: и мор, и войны, и расселение по другим народам. Но свято чтили они
заповеди Господа своего, верили, что будут управлять миром.
Лишь на суде Создателя Бархан понял, что господь, смутивший его, есть сам
сатана. И понял еще, что гордыня — есть самый великий грех перед Космосом. Но
уже ничего нельзя было исправить. За деяния его назначили Антихристом, обрекли
на вечные муки и страдания. Но больше всего терзало его душу раскаяние перед
народом своим, что смутил их разум гордыней непомерной. Как хотел бы он
искупить свою вину и открыть народу своему правду. Но он не мог этого сделать.
Таковы законы Космоса. Каждое благое намерение лишь увеличивало его душевные и
физические страдания. Он хотел делать добро, а вынужден был творить зло. И он
возненавидел свой народ, слепо идущий за сатаной. И возненавидел другие народы,
поклоняющиеся ему. Лучшим местом на Земле для него стали пустыни. Он вызывал
суховеи, гнал пески и радовался, видя как пустыни поглощают все новые, некогда
цветущие пространства. Он мечтал со временем превратить Землю в сплошную
пустыню. Тогда он и был прозван Барханом. Он люто ненавидел своего хозяина, но
обязан был ему служить. Со временем новые, более страшные злодеи сменяли его на
постах и он дошел до простого демона, чему был только рад, так как с понижением
в должности, ослабевали и муки его. Но новый дьявол, сменивший прежнего,
приблизил его к себе, назначив на должность статс-секретаря и поручив
возглавить пятый уровень жизни.
От мрачных воспоминаний и размышлений Бархана оторвал секретарь Самого,
сообщивший, что его вызвает Хозяин.
Нового хозяина пяти первых уровней жизни здесь, как и при его
биологической жизни, называли
бесноватым фюрером
(за глаза, конечно). Он не
избавился от своих дурных земных привычек. Наоборот, они здесь лишь
увеличились. Он постоянно бегал, совал везде свой несимпатичный нос, размахивал
руками, кричал, топал ногами, стучал по столу кулаком. Бархан очень его не
уважал, даже презирал. И, глядя на кривляния дьявола, невольно думал:
Как мог
этот неумный и ничтожный человечишка завладеть умами миллионов, внушить им
мысль о превосходстве арийской расы, всучить в руки оружие и направить
завоевывать мир? Уму непостижимо! Да, мельчают нынче вожди и деградируют
народы. Похоже, скоро мир придет к общему знаменателю, за которым — мрак, холод
и пустота. Скорее бы.
Когда Фюрер бывает на Земле, то либо принимает облик
прежнего дьявола, либо романтический образ главного злодея, созданный
литераторами, понимая всю тщетность попыток завладеть душами людей в своем
настоящем облике. Слишком свежа ещё была у людей память о нем.
Дьявол сидел за своим огромным столом и смотрел на вошедшего враждебно и
настороженно. Его одутловатое бледное лицо подергивалось в нервном тике,
выпуклые глаза были все сплошь в красных прожилках. Ба
...Закладка в соц.сетях
