Жанр: Боевик
Город
...; Начальник сразу стал деловым, подтянутым, сосредоточенным.
— Ребята, заберите у него пистолет и снимите наручники, — сказал Григорий
Толе и Коле. — И, на всякий случай, держите его на мушке.
— Хорошо, Гриша, — ответил Толя.
Парни быстро выполнили указание Орлова. Теперь предстояло подумать о
составе ударной группы захвата. Григорий внимательно оглядел своих
единомышленников, ждущих указаний своего предводителя. Настроение у всех было
приподнятым. Кого же включить в группу? Кукляйвых, Григорьева… Кого же еще?
Может быть
Лошать Прживальского
? Точно. С его-то дурной силушкой он может
очень даже пригодится. Этот тридцатипятилетний великан работал раньше силачем в
цирке, потешал почтенную публику тем, что гнул на крутой шее ломы, жонглировал
двухпудовыми гирями, поднимал грузовик за передок, таскал на загривке по арене
к всеобщему восторгу тяжеленных куклявых красавиц. Словом, пользовался успехом.
Но по пьянке сболтнул что-то лишнее о правителе и моментально оказался здесь.
Какой-то юморист дал ему кличку
Лошать Пржевальского
. В шутку конечно дал. Но
кличка эта на удивление прижилась. Все его теперь иначе и не называли.
Разумеется за глаза. В глаза кто ж рискнет, верно? А вообще то его зовут Васей
Теркиным. Кроме шуток. Он полный тезка популярнейшего литературного героя.
Орлов включил его в группу. Березина брать не хотел. Но тот так разнервничался,
так раскипятился, что пришлось взять.
В сопровождении Кулинашенского они без всяких хлопот покинули сумасшедший
дом. Орлов очень надеялся, что навсегда. Хотя, всякое бывает. Жизнь
непредсказуема. В народе говорят:
От тюрьмы да от сумы не зарекайся
. Тем
более от этого, столь
почтенного
заведения. Верно?
8. Последнее препятствие.
Не успели они отойти и пятидесяти метров от ворот сумасшедшего дома, как
из кустов выскочила Танюша и бросилась Орлову на шею. И в голос запричитала, да
так громко, что в городе залаяли собаки.
— Гришенька! Любимый! Родной! Живой! Господи, как я рада! Как счастлива!
А похудел-то! Глаза вон ввалились. Ты меня любишь, Гришенька?! — Она осыпала
его лицо поцелуями.
— Да. Танюша!
— Скучал ли обо мне?
— Да, Татюша!
— А как я скучала по тебе трудно даже высказать. Правда. Думала — умру от
тоски. Ты меня любишь, Гришенька?
— Да, Танюша!
— А я тебя как люблю, Гришенька! Просто умереть можно! Вот — как люблю!
Григорий обнимал и целовал эту удивительную неземной красоты девушку и
чувствовал себя счастливым до неприличия и глупым до самоунижения. А все
смотрели на них и улыбались. По-хорошему так улыбались. А если и завидовали, то
по-доброму, светлой завистью.
— Господа! А вам не кажется, что они пошли на второй круг? — сказал
ехидный Тимка.
— Тсс. Замолчи, негодник! — сказал ему Березин.
Но Тимка был, как всегда, прав, напомнив, что впереди их ждут великие
дела. Поэтому личное счастье придется на время отложить. Орлов забрал у Тани
ключи и сказал, чтобы дожидалась у памятника несимпатичного правителя
Пантокрина. Но она наотрез отказалась, заявив. что теперь она с ним ни за что
не расстанеться, даже на минуту. Как Григорий уже успел понять, спорить с ней
было бесполезно. Пришлось брать её с собой.
Открыть двери входа, ведущего внутрь понтонов, оказалось делом техники.
Куклявые стражники при виде Кулинашенского превратились в восковые фигуры. Но
внизу группу захвата ждал неприятный сюрприз.
В небольшой квадратной комнате за грубо сколоченным столом сидели трое
леших и играли в карты, как Орлов понял, в
очко
. Были они зеленые, замшелые и
до того страшные и противные, до того мерзкие и гнусные, что ни только
разговаривать, но и смотреть на них было жутко и до тошноты неприятно.
Оторвавшись от игры, они недобро глянули на вошедших. Вид Кулинашенского им
ничего не говорил. По-всему, они его даже не знали и подчинялись, вероятно,
лишь Пантокрину. И это было скверно. Обойти их не было никакой возможности, а
иначе не попадешь в понтоны. Эти три
чучела
были страшнее и опаснее
станкового пулемета. Захотят они, чтобы Орлов с товарищами, к примеру, плясали.
И никуда не денешься — будешь плясать хоть до конца дней своих. Захотят, чтобы
на загривках друг друга возили. И будешь возить. Короче, дело было совсем
дрянь. Ситуация безрадостная во всех отношениях. О такой говорят — нарочно не
придумаешь.
— Вы кто такие? — грозно проговорил самый большой из леших и самый
неприятный. Он у них был старшим.
Орлов мысленно перекрестился и выступил вперед.
— Комиссия Госпожнадзора, — проговорил он строго официально. — Хотим
посмотреть, в каком состоянии у вас оборудование и средства пожаротушения.
— Каво? — тупо уставился на него старший. Интеллект в его взгляде не
просматривался, а лишь угадывался. — А разрешение Правителя у вас есть?
— Нет. Но у нас есть представитель его администрации — начальник полиции
города Кулинашенский. — Григорий указал на главного полицейского.
Но это не произвело на леших никакого впечатления.
— А нам без разницы. Должна быть гумага от Самого, с подписью и печатью.
А без гумаги мы вас не могем пропустить. Это нарушение инструкции. Вот.
Орлов решил зайти с другого конца.
— А в карты во время дежурства вы, мать вашу, по инструкции играете?! —
закричал он, что было мочи.
От его крика лешие немного подрастерялись.
— Дык, чё ж ещё делать-то здеся? — проговорил старший несколько
подрастерявшись.
— Охранять важный государственный объект — вот что делать! Совсем,
понимаете ли, разленились!
— Дык, мы и охраням.
— А мозет быть ви нам и кусать во влемя дезульства заплетите?! — ехидно
спросил самый маленький и от того, наверное, самый симпатичный леший. Из
тридцати трех букв словаря он, похоже, не выговаривал половину.
— Разговорчики, туды вашу растуды! Оборзели! Не положено по инструкции
играть в карты — значит, не положено! Ясно?
— Ну чё ты расшумелся, начальник, — сказал старший, оправдываясь. И это
было хорошим признаком. Инициатива постепенно переходила к Орлову. — Здесь же
от скуки офонареть можно.
Производство в
начальники
очень понравилось Григорию. Необходимо было
развить успех и немного сбавить обороты. Он важно продефилировал к столу, взял
карты и тут же обнаружил, что они крапленые. Это можно было использовать.
Поинтересовался:
— Во что играете, ребята?
— В двасать одно, — пропищал маленький леший.
— На интерес?
— Какой там интилес, сто ви. Ми денег с плослого года в глаза не видили.
На силбани.
— А почему вам денег не платят? Нечистая сила ведь в фаворе у правителя.
— Это там — наверху. А пло нас, похозе, совсем забили. — Маленький
печально рассмеялся.
— А кто у вас в карты выигрывает?
— Вот этот вот, — маленький указал пальцем на среднего лешего. — Узе лоб
от его силбанов ласкаливается.
У среднего лешего были такие огромные, затянутые то ли болотной ряской,
то ли мхом, уши, что ими можно было спокойно отмахиваться от гнуса. Хозяином
крапленой колоды был несомненно он.
— А хотите, рябята, я вам фокус покажу? — предложил Орлов.
— Хотим! — в один голос воскликнули старший и маленький лешие. В кои веки
в их скучной и однообразной жизни появилось настоящее развлечение. Ушастый же
леший насторожился.
Григорий собрал карты в колоду, тщательно перетасовал.
— Сейчас я каждому из вас раздам по три карты и отгадаю какие у вас карты
и сколько вы набрали очков.
— Не может быть! — не поверил старший.
— Ви пламо факил какой-то, — возбужденно захихикал маленький, потирая
ручками.
Ушастик лишь кисло улыбнулся. Похоже он понял, что Орлов его раскрыл.
Григорий раздал карты. Долго
гипнтизировал
взглядом старшего лешего и
его карты, затем
ушел в себя
и после некоторого раздумья выдал:
— У тебя, приятель, валет, король и десятка. Шестнадцать очков. Так?
— Точно! — восхищенно заорал старший. — Ну надо же! Как же это ты
делаешь?!
Настала очередь маленького.
— Дама, шестерка, восьмерка. У тебя, маленький, семнадцать очков.
Поздравляю!
— Ви, насальник, плям, сисе фсякого факила! — едва не захлебнулся от
восторга собственными слюнями леший.
— А тебе, приятель, повезло, — сказал Орлов ушастику. — У тебя два туза.
— Ему, падлюке, всегда везет, — мрачно сказал старший.
Члены группы захвата уже обступили их со всех сторон и с интересом
следили за развитем событий. Тимка неожиданно вскочил на стол, распушил свой
роскошный хвост и сказал важно старшему:
— Но это же естественно. Так и должно быть.
— О, коты уже заговорили! — удивился леший. Но тут же вспомнил о
полученной только-что информации, спросил с обидой в голосе: — Это почему же —
естественно? Он чё, умнее здеся всех чё ли?
— Он не умнее. Он хитрее. — Тимка потянулся, вздохнул. — Охо-хо! Учит их
жизнь, учит, а им все что об стенку горох.
— Это как это — хитрее?
Кот повернулся к Орлову.
— Гриша, сам скажешь, или мне разрешишь?
— Говори.
— Карты-то крапленые, господа лешие. — Тимка коротко и часто замяукал. —
Не зря трещали ваши крутые лбы!
— Не может быть! — воскликнул старший.
Он схватил карты и стал их щупать и просматривать на просвет. Маленький
последовал его примеру. Очень скоро оба обнаружили аферу.
— Ах ты, сука! — взревел старший.
Оба лешего набросились на ушастика и принялись его волтузить. Но очень
скоро уморились. Безделье сказалось на их физической подготовке. Ушастик
забился в угол и жалобно скулил, не помышляя о сопротивлении.
— Ну ты, молоток, начальник! — восхищенно проговорил старший леший,
любовно глядя Орлова. — Как ты его! Здорово! Как это тебе удалось?!
Григорий снисходительно усмехнулся.
— Все было не так сложно. Это среди леших он, может быть, один такой. А
среди нас, людей, таких много.
— Засланис! — пропищал маленький, злобно оглядываясь на ушастика. — А я
визу ему плям все везет и везет, он нас селкает и селкает. Но дазе и не подумал
нисего такого. А ты, насальник, его сходу ласкалол. Молодес! Ухаль! Люблю
таких.
После разоблачения их приятеля Орлов для старшего и маленького леших стал
прямо, как отец родной. По глазам видел, что они готовы последнюю рубашку с
себя отдать.
— Отчего же вам денег не платят? — спросил Григорий.
— А кто их, знает, — недовольно ответил старший. — Говорят, что в банке
какой-то нет. Можа и врут. Дают маненько жратвой. А денег, говорят, нет. А без
них кака же жисть, правильно? Раньше, бывало, пошлешь куклявых. Они водяры
наберут, куклявок приволокут. Жисть была! А щас никакой тебе жисти! Эх, чё
спрашивать-то!
— Вы давно интересовались насчет денег?
— Давно. Были бы, так соопчили.
— Ну да — сообщили?! Забыли про вас, ребята. Я вчера сам видел, как
кассир деньги получил. Точно. Говорят, что и всю задолженность вам вернут.
— Правда что ли?! — встрепенулся старший.
— Обижаешь, приятель! Кассир сейчас уж, наверное, их выдает.
Старший и маленький заволновались, засуетились.
— Слушай, начальник, — не выдержал старший, — ты не поторчишь здесь
покудова мы деньги получим, а?!
— Конечно, что за вопрос, —
великодушно
ответил Орлов. — А мы пока ваш
инвентарь проверим.
— Каво? А! Ну да, конечно! — обрадовался старший. Он и думать забыл о
какой-то там инструкции.
Леших в одно мгновение будто ветром сдуло. Ушастик же продолжал жаться в
углу, опасливо на них посматривая.
— А ты что не бежишь вслед за ними?
— А можно? — с надеждой в голосе спросил он.
— Конечно. Беги, пока не передумали, — разрешил Орлов.
Леший бросился следом за приятелями, только пятки засверкали.
Порядок! Путь в понтоны был открыт.
9. Вселенский переполох.
Премьер-министру Грязнову-Водкину снился чудный сон, будто он со своей
первой женой Настенькой отдыхал на Черном море. Небо было голубым-голубым, а
море — синими-синим, а солнце — ярким, ласковым. И чайки над волной. Благодать!
Кстати, к слову сказать, когда по молодости лет Петр Антонович работал в
Остальном мире буровым мастером, они с Настей каждое лето отдыхали на юге. Его
имя уже тогда знала вся Россия, поэтому проблем с деньгами у них не было. Могли
они себе тогда позволить. Очень даже могли. И люкс в гостинице могли. И
ресторан могли. А уж фруктов и все такое — ешь, не хочу. Было дело. А, что
говорить, только душу растраивать! А потом он получил задание отправляться в
город, осваивать новое месторождение. Сейсмологи утверждали, что под великим
болотом скрываются несметные запасы нефти. Настолько они в это уверовали, что
смогли убедить тогдашнее правительство в стопроцентном успехе. Вот почему и
начали тогда со строительства города. Был даже образован новый трест
Болотнефть
, а Грязнова-Водкина назначили его руководителем. Словом, как все
началось через эту самую, так и продолжилось через неё же. Когда он прибыл на
место, то город уже стоял, а вернее, плавал на понтонах, как огромный
безобразный кит. Ну. Приступили к работам. Пробурили одну скажину — пусто.
Пробурили вторую — дубль-пусто. Пробурили третью — тот же результат. А ведь
каждое бурение, это вам, извините-подвиньтесь, не просто так, вроде как чихнул
— и все тут, в копеечку влетало. Этак и
прочихаться
можно, верно? Словом,
хотели как лучше, а получилось — как всегда. Когда пятая скважина не дала
нефти, на месторождении поставили жирный крест, а трест расформировали. И
остался Петр Антонович ни у дел. Куда бедному крестьянину податься? К тому
времени в России уже набрала силу перестройка, так её перетак, в бога, в душу,
в мать! Все везде разваливалось, трещало, рушилось. Нет, Грязнова-Водкина с
его-то квалификацией взяли бы с руками и ногами буровым мастером на любое из
уже разведанных месторождений. Но тут Пантокрин, воспользовавшись моментом,
объявил суверенитет города, назначил себя верховным правителем, а ему предложил
возглавить правительство. Он, дурак, и польстился на высокую должность. Он
думает, что без нечистой силы тут никак не обошлось. Точно. Бес попутал. А
потом скважины вдруг стали давать болотный газ. Обзавелся он тремя женами,
огромной квартирой,
мерседессом
, охраной, прислугой из куклявых. Словом, все,
как у людей. А что толку? По ночам все равно Настенька снится. Эта шалава,
так-перетак, спуталась с каким-то капитаном дальнего плавания ещё до приезда
Петра Антоновича в город и бросила его. Вот такие вот дела, в бога, в душу, в
мать!
Так о чем это мы говорили? Ах, да…
Снился, значит, премьеру сон, будто они с Настенькой, бл…ю этой, отдыхали
на Черном море. И будто бы оба ещё молодые, сильные, красивые. Опять же погода
и все такое. Хорошо! Катались на лодке. Он, значит, на веслах, а она на корме —
такая симпампулька, — заглядение просто! И, вдруг, лодку стало раскачивать. Что
за черт! На небе ни облачка, на море штиль, а её швыряет, как при
девятибалльном шторме. Не иначе водяной какой колобродит. А потом так
тряхонуло, что она бортом зачерпнула воду, а они с Настей оказались в воде.
Тут-то премьер и проснулся. И сразу почувствовал неладное. Город трясет
так, что посуда в шкафу позванивает. Землетрясение? Какое ещё к шутам на болоте
землетрясение. И тут Петр Антонович едва не закричал от страшной догадки.
Понтоны, так-перетак! Кто-то добрался до понтонов и открыл люки. Не иначе опять
шпион
этот чертов! Затеяли комедию с парнем себе на беду. Все Пантокрин,
сучара этот старый, жить спокойно не хочет, все катаклизмы ему подавай, не
навоевался ещё пень трухлявый!
Грязнов-Водкин вскочил с постели, накинул халат и шасть к окну. А там все
куда-то бегут, кричат, скарб свой на загривках тащат. Словом, конец света, —
спасайся кто может! Оделся премьер по-быстрому, жен разбудил. Они, самки
ненасытные, как всегда, с телохранителями его спали.
— Одевайтесь, так-перетак! Барахло собирайте. Готовьтесь к эвакуации.
— Ах, ах! В чем дело, Петр Антонович! — затрендели шалавы.
— Тонем, в бога, в душу, в мать! — заорал премьер-министр, а сам прямиком
побежал к Пантокрину. Пусть связывается там с кем надо. Одна надежда на
нечистую силу, только она сейчас может помочь.
Правителя он нашел беспробудно спящим на диване в своем кабинете. Все
суперагентшу, стерву эту красивую, сторожит старый дуралей. Угораздило его так
втюриться на старости лет. Тронул он его за плечо. Прокричал:
— Пантокрин, проснись. Беда!
Ноль внимания, фунт презрения. Спит так, что щеки его дряблые
раздуваются. И такая злость зверинная на этого козла, виновного во всех
злоключениях, в груди Грязнова-Водкина заклокотала, что потерял он к правителю
последнее почтение, схватил за грудки, приподнял да так тряхнул, что сон с
того, будто ветром сдуло. Открыл свои осоловелые зенки, лупит ими — ничего
понять не может.
— А?!… Что?!… Ты почему это?! Почему позволяешь?! — наконец окончательно
проснулся Пантокрин, впомнив, что он не просто, с кем можно вот так, а
Наисветлейший.
— Да пошел ты! — премьер с сожалением отпустил правителя. — Тонем мы.
Понял, старый дурак?!
— Как это?! — Маленькие черные глазки Пантокрина округлились от страха. —
Ты чего этого?… Чего мелешь-то что попало?! Шутишь, что ли? — спросил с
надеждой.
— Какие могут быть шутки! — возмутился Грязнов-Водкин. — Выгляни в окно —
убедишься.
В это время в кабинет ворвался отец Валаам в рассупониной рясе, волосы
всклокочены, глаза щальные. Заорал своим мощным басом, да так, что от его мощи
едва стекла на окнах не полопались:
— Спаси, Великий! Вся надежда на тебя. Гибнем! На корню гибнем! Свят!
Свят! Свят! — Валаам принялся истово креститься.
И Пантокрин окончательно понял, что никто с ним шутить не собирается, но
никак не мог взять в толк — что же случилось? Панический страх парализовал не
только тело, но и разум.
— Как же это?!… Что же это?!… Почему?! — лепетал он помертвевшими губами.
В сознании возникали картины одна страшнее другой.
Танечка!
— вспомнил вдруг.
Вскочил и меленькими шажками побежал к комнате отдыха. Открыл дверь, но кроме
начальника охраны, дрыхнувшего в кресле, никого там не увидел.
А где же девочка?! Куда ж это она?! Делась куда?!
— подумал правитель и
едва не рассплакался от своей беспомощности что-либо исправить. И ему стало
совершенно безразлично, что станет с ним, городом и всем прочем. Главное — его
покинула Танечка. А без неё жизнь для Пантокрина потеряла всякий смысл. Он
подскочил к генералу и так звезданул того кулаком в лоб, что тот вскочил и,
ничего не соображая спросонок, дурнинушкой заревел:
— Стража! Ко мне! Наших бьют!
Но никто не откликнулся на его призыв. Стражники уже давно покинули
резиденцию правителя.
— Ты почему орать, дурак?! Где девочка, дурак?! Ты почему спать, дурак?!
Я тебя расстреляю, сукин сын! — затопал правитель ногами и, не сдержавшись,
вновь наладил начальника охраны кулаком, теперь в живот. — Где Танечка, дурак?!
Генерал охнул, побелел лицом, понимая, что его карьере пришел конец, и,
вытягиваясь во фрунт, растеряно проговорил:
— Так ушла.
— Куда ушла?! А ты для чего тут, дурак?! Почему позволил?!
— Так на танцы, Ваша Гениальность. Кот сказал, что вы разрешили.
— Какой кот сказал?! Ты чего мелешь, сукин сын?! Белены что ли объелся? —
Правитель ударил начальника охраны коленом в пах.
Тот взвыл от боли, согнулся в три погибели, захныкал:
— Пошто деретесь, Наисветлейший! Я как на духу, чистую правду. Кот
сказал, что вы девушку на танцы отпустили. А мне приказал спать.
— Какие ещё танцы среди ночи, дурак?!
— А я почем знаю. Так кот сказал.
И тут в вялом мозгу правителя возникла смутная, полустершаяся гипнозом
картина — здоровущий сибирский котина, которого Березин принес Танечке, смотрит
на него разбойничьми глазами и требует какие-то ключи. Ключи? Какие ещё ключи?!
Бог ты мой! Он добровольно отдал этому мезавцу коту ключи от входа в понтоны.
Березин, кот, Танечка. Это заговор! Заговор!! Его, Пантокрина, провели, как
какого-нибудь мальчишку. Вот что эта самая треклятая любовь с людьми делает.
Теперь все, все погибло!
Страх отнял у правителя последние силы, парализовал волю. Он ссутулился и
старческой шаркающей походкой вернулся в кабинет, увидел там премьера и отца
Валаама, вяло подумал:
А эти зачем тут?… Ах, да. Они ж за помощью ко мне, дураки. Сами ничего,
ни того… Сволочи.
Он доплелся до дивана, сел и заплакал. Сидел этакий жалкий, вконец
изношенный старикашка и захлебывался собственными слезами и соплями.
Грязнов-Водкин смотрел на правителя с нескрываемым презрением. Злорадно
подумал:
Отпрыгался, старый козел, в бога, в душу, в мать! Эка тебя, обмылок,
скрутило! Поделом тебе. Поделом! Сколько же ты, паучина, кровушки людской
выпил. А теперь, тьфу на тебя, слизняк, смотреть противно!
Однако, понимая, что именно от этого хлюпающего ничтожества сейчас
зависит и его судьба, премьер подошел к стоящему в углу столику, налил из
граненого графина полный стакан
Косорыловки
, протянул его Пантокрину.
— На, выпей вот,
— А? Это зачем еще? Не-не, не буду, — запротестовал тот, отводя руку
премьера.
— Пей, в бога, в душу, в мать! — заорал Грязнов-Водкин.
— Ты что это, Петя?! — растерянно и удивленно проговорил правитель, но
стакан взял. — Пошто кричишь? Я тебя, можно сказать, из грязи, а ты… Нехорошо!
— Пей! — прорычал премьер-министр и так нехорошо посмотрел на правителя,
что тот тут же сделал несколько глотков из стакана. Но сегодня все было
наперекосяк. Даже привычный напиток не шел, попал не в то горло. Пантокрин
закашлялся. Но самогон привел его в чувство и он понял, что надо спасать
положение.
В это время в кабинет ворвались председатель общества сексуальных
меньшинств Моисеев-Касаткина, генеральный прокурор Василий Хитрый, председатель
Верховного суда Баглай Вяткин и недавно назначенная директором телестудии Клара
Иосифовна Тятькина. Моисеев-Касаткина бухнулся на колени, отвесил правителю
низкий поклон и, как худая баба, с надрывом и завываниями заголосил:
— Спаси, Наисветлейший! Одна надежда на вас, Ваша Гениальность! Не
выпускает он нас! Никак не выпускает.
— Кто не выпускает? — не понял Пантокрин.
— Город-сука, я извиняюсь, не выпускает! Он.
— Как это?
— Сковывает тело и все тут. Обратно — пожалуйста, а туда, на волю, — ни в
какую!
— На какую ещё волю?! — насупился Пантокрин, вспомнив, что он все ещё
здесь правитель.
— Ох, извините, Ваша Генмальность! — испугался главный гомосек. —
Оговорился малость. Спасите! Попросите нечистую силу, чтобы не хулиганила.
— И правильно делает, — вмешался в разговор Грязнов-Водкин. — Пусти козла
в огород. Ты, каналья, всех нормальных пацанов совратишь. Нечего тебе там
делать.
— Но он и нас не пускает! Ах, ах, ах! — захлебнулась избытком чувств
эмоциональная Тятькина, а её безразмерная грудь заколыхалась будто свиной
студень.
— А тебе что там делать со своим
Пятым колесом
. Ты кроме как искажать
факты и пудрить людям мозги ничего другого не умеешь, — саркастически
рассмеялся премьер.
— Ах, ах, ах! Как вы ко мне несправедливы, Петр Антонович! Это все
потому, что я однажды ответила отказом на ваши притязания. Вы мне мстите!
— Да кому ты нужна, каракатица! — презрительно фыркнул Грязнов-Водкин.
— Ах! — выдохнула Тятькина и лишилась чувств.
— Ты, понимаете ли, Петя, того… Прекрати это, — сказал Пантокрин
укоризненно.
— Понимаете ли, не понимаете ли, — проворчал премьер. — Ты лучше сделай
то, что они говорят.
— Он что, всех не выпускает? — обратился правитель к Василию Хитрому, как
наиболее здравомыслящему.
— Нет, только членов правительства и администрации, Наисветлейший, —
ответил прокурор.
— Что же делать? — беспомощно спросил Пантокрин.
— Вызывай старшего беса, — ответил Грязнов-Водкин. — Его обязали тебе
помогать. Вот пусть и помогает.
— Ты думаешь? — с надеждой спросил
...Закладка в соц.сетях
