Жанр: Боевик
Убить зверя
...а мужчины в кожанке были пусты и казались совершенно безжизненными. Левый бок его
куртки довольно заметно оттопыривался, и егерь не сомневался, что там прицеплена наплечная кобура с
пистолетом. Опасный человек, решил про себя Егор Павлович.
- Если я вам помешал - извините, - пожал плечами егерь. - Отдайте мне карабин и я пойду дальше. Будем
считать, что мы друг друга не видели.
- Братва... Кирилл Петрович! - вдруг вскричал битюг, который до этого стоял в полном ступоре, глазея на
Егора Павловича как на нечистого, неожиданно выскочившего из преисподней. - Это... это Сатана! Мать
твою...
- Что ты буровишь, Гриб?! - с удивлением воззрился на него полный. - Мы еще не пили, а у тебя крыша уже
набекрень.
- Кирилл Петрович, век свободы не видать, я его узнал! Перед вами местный егерь, он скольких зэков
отправил вперед ногами - не пересчитать. Мне его портрет деловые "нарисовали" еще в зоне во всех
подробностях. При случае они просили этого пса вогнать в землю по уши. Сатана - всего лишь кликуха.
- Это правда? - жестко и требовательно спросил Кирилл Петрович, который для остальных, видимо, был
боссом.
- Да, я и впрямь старший егерь заказника, - невозмутимо ответил Егор Павлович. - Ну и что с того?
По-моему, я прав не качаю /хотя мог бы/, иду себе по своим делам, никого не трогаю...
- Дрейфит, сука! - победоносно воскликнул Гриб. - Он это, даю рубль за сто. Кирилл Петрович, отдайте мне
этого старого козла. Я его кишки на сосну намотаю. Братва мне при жизни памятник поставит.
- Помолчи! - резко оборвал его Кирилл Петрович. - Ты от "старого" и "козла" тоже недалеко ушел.
Битюг хотел было возмутиться, но, к счастью, вовремя понял причину раздражительности босса - Кирилл
Петрович, как и егерь, тоже был далеко не молод. А на людей преклонных лет любой негативный отзыв о
возрасте - пусть и другого человека - нередко вызывает реакцию неприятия и даже гнева.
- Документы есть? - Мужчина в кожаной куртке подошел к Егору Павловичу.
- В боковом кармане, - ответил егерь, понимая, что сопротивление бесполезно.
- Значит, Егор Павлович Велтистов... Егерь. Все верно... - Мужчина обернулся к боссу и показал ему
удостоверение пленника с фотографией. - Очень нежелательная встреча, Кирилл Петрович... - Он
многозначительно прищурил свои темные глаза.
- Позволь, Равиль, мне решать как относиться ко всему этому. - Босс явно не отличался сдержанностью. -
Так тебя действительно кличут Сатаной? - спросил он Егора Павловича.
- Мало ли что люди болтают, - осторожно ответил егерь. - А мне недосуг чужие басни слушать.
- Во брешет, пес... - не выдержал Гриб. - В расход его - и все дела.
- Ты лучше смотри за сохатиной, - неодобрительно сказал Равиль. - А то она скоро обуглится.
- Если он и впрямь Сатана, то нам какое дело? - в раздумье сказал Кирилл Петрович. - Подумаешь, шлепнул
несколько зэков. Меньше в тюряге народу - больше кислороду.
- Воры "в законе" просили... - опять начал свою волынку побагровевший от распиравшей его злобы битюг.
- Мне на них наплевать, - высокомерно ответил босс. - И тебе, Гриб, не советую идти у деловых на поводу.
Это, знаешь ли, может завести не туда, куда нужно. Не забывай, что ты работаешь на меня.
- Извините, Кирилл Петрович... - разом стушевался Гриб.
- То-то... - Босс задумчиво смотрел на егеря - видимо, соображал, как с ним поступить.
- В этой истории есть одно "но", - вступил Равиль. - Он вас видел, Кирилл Петрович. Видел, - подчеркнул
он.
- М-да... Это и впрямь может превратиться в большую проблему... - Немного рыхловатые черты лица босса
вдруг затвердели, а в глазах появился нехороший блеск. - Печально...
- Ничего не поделаешь, издержки повышенных мер безопасности, - равнодушно сказал Равиль.
- Только без всяких там садистских штучек... - Кирилл Петрович брезгливо поморщился. - Кровожадность,
Гриб - большой порок. Отведите господина Велтистова - пардон, Сатану - в сторону... подальше... Мне не
хочется портить аппетит. У меня чересчур развито воображение. По-моему, мясо уже дошло...
Егор Павлович слушал и не верил своим ушам. Они разговаривали в его присутствии так, будто он был
бессловесной скотиной, приготовленной на убой! И если совсем недавно егерь намеревался уйти с поляны
мирно - пусть их, раз такая нынче жизнь пошла - то теперь своими словами эти живодеры разбудили в нем
то, что в свое время побудило видавших виды зэков дать ему многозначительную кличку Сатана.
Он не стал ни упрашивать сохранить ему жизнь, ни напирать на такие понятие как человечность, совесть и
прочие мудреные вещи. Егерь так долго ходил по острой, как лезвие бритвы, границе между светом и тьмой,
что в конце концов перестал бояться очутиться в загробном мире раньше времени. Егор Павлович был
законченным фаталистом, чего, на свое несчастье, не поняли его будущие палачи...
Неожиданно для всех егерь резко крутанулся на месте и в один миг очутился сбоку от Глеба, который,
обманутый покорностью пленника, несколько утратил бдительность. Позвав свистом Грея, он коварной
подножкой свалил своего стража на землю, и пока тот кувыркался, чтобы побыстрее встать на ноги -
молодой парень и впрямь был обучен разным бойцовским премудростям - Егор Павлович схватил
оброненный им карабин. Однако Глеб оказался побыстрее уже немолодого егеря. Когда он успел вытащить
нож, Егор Павлович так и не заметил; серебристая рыбина выскочила из руки парня в тот момент, когда
егерь нажимал на курок.
Нож вонзился в левое плечо. Егор Павлович поначалу даже не почувствовал боли, и только когда понял, что
шустрый Глеб уже не встанет и быстро обернулся к остальным, ему показалось, что клинок провернулся в
ране, вызвав при этом невыносимое жжение. Но егерю было не до такого, с его точки зрения, пустяка. Пока
он возился с Глебом, действующие лица разыгравшейся трагедии вовсе не дремали. Гриб, несмотря на свою
внушительную комплекцию, бежал, словно спринтер, к вертолету, где, похоже, находилось оружие, Кирилл
Петрович, ошеломленный неожиданным поворотом событий, безуспешно пытался достать из кармана
пиджака зацепившийся за подкладку пистолет, и лишь не потерявший рассудительность и хладнокровие
Равиль ловко обнажил ствол, хранившийся, как Егор Павлович и предполагал, в наплечной кобуре. От
немедленной смерти егеря спасло лишь то, что татарин - так определил его национальность егерь - на какоето
время замешкался, расстегивая замок своей кожаной куртки.
Они нацелили оружие почти одновременно. Но ни тот, ни другой так и не успели нажать на спусковые
крючки - из зарослей бесшумно выметнулся Грей и в великолепном прыжке опустился прямо Равилю на
загривок. Татарин от неожиданности и боли вскрикнул и упал под тяжестью пса на землю, однако не
растерялся и сделал попытку воспользоваться пистолетом, чтобы застрелить зверя, полосующего клыками
его тело. Но обученный охоте на человека волкодав не дал ему ни малейшего шанса. Оставив попытки
добраться до горла своей жертвы - мешал жесткий воротник куртки - Грей вонзил зубы в запястье руки с
оружием. На этот раз Равиль испугался по настоящему. Уже не соображая, что он делает, татарин прижал к
себе сломанную клыками пса правицу, свернулся в клубок и заорал благим матом.
Тем временем Гриб наконец достал из кабины вертолета автомат, а Кирилл Петрович справился с
подкладкой и выхватил достаточно внушительную никелированную "дуру". Егор Павлович, весь во власти
холодной, беспощадной ненависти, не стал изображать из себя законника и требовать, чтобы они бросили
оружие и сдались на его милость. Впрочем, Гриб и не пошел бы на такой компромиссный вариант - для это
нужно было иметь чуть больше мозгов, нежели в его узколобой башке, и поменьше злобы в черной
душонке, покрашенной в такой цвет многочисленными "ходками" на зону, как давно уже понял Егор
Павлович по наколкам битюга.
Егерь вогнал ему пулю точно в лоб. Затем он перевел ствол карабина в сторону Кирилла Петровича,
который уже целился в него неверной, дрожащей рукой, и с каким-то садистским наслаждением нажал на
спусковой крючок еще раз...
После схватки, перевязав рану, Егор Павлович долго сидел на земле, обхватив голову руками. Рядом
крутился и Грей, который все-таки попробовал на зуб крепость шеи Равиля; татарин так и остался лежать в
нелепой позе - скукожившись, будто ему было холодно. С горестным томлением в сердце егерь думал о том,
что вот и пришла пора прощаться со своим единственным в этом мире родным и любимым домом - тайгой.
Егор Павлович был уверен, что смерть Кирилла Петровича и его подручных вряд ли свяжут с именем
старшего егеря заказника. И то если разыщут поляну и вертолет - он почти не сомневался, что о своем
маршруте босс не докладывал никому. Но Егор Павлович знал и другое: эта винтокрылая машина не первая
и не последняя ласточка в заповедных местах. А сражаться с мельницами, как некий испанский рыцарь,
книгу о котором он прочитал совсем недавно, старик уже не хотел.
Перетащив тела в кабину вертолета, Егор Павлович отошел на безопасное расстояние и, почти не целясь,
расстрелял остаток обоймы в бак с горючим. Металлическая стрекоза взорвалась и загорелась ярким
пламенем. Теперь он был абсолютно уверен, что никакой следопыт не определит истинную причину гибели
Кирилла Петровича и компании...
Вечер застал его на взгорье. Егор Павлович Велтистов смотрел на уже поблекший солнечный диск,
выщербленный снизу вершинами дальнего хребта. Да, решение принято - он уезжает. Навсегда. Где-то там,
на западе, в призрачном оранжевом мареве, старика ждал Город. Возможно, его последнее в этой жизни
пристанище...
Глава 27. Гуга
Он не любил заходить на Подкову, хотя по долгу службы ему приходилось шляться и по более гнусным
местам. Барахолка, она и есть барахолка. Невероятный сплав патологической жадности, человеческого горя,
жизненной неустроенности и жажды наживы. Торговля с рук и лотков, детище убогой демократии,
приносила доход, помогала свести концы с концами, и в то же время развращала, обнажая перед наивными
"совками" с виду благоухающее дно общественной формации под названием капитализм. Глупые бабочки в
человеческом обличье слетались к растущим на дне цветам, чтобы вкусить их нектар, насытиться и зажить
красивой жизнью, назойливо и каждодневно преподносимой обывателям в виде аппетитных женских попок
на фоне ласкового южного моря, белоснежных яхт и экзотических растений голубым экраном наркотика под
названием "телевизор", но не зная правил игры, в итоге попадали не в фиалковые кущи, а в вязкую
субстанцию тропического цветка-людоеда. Некоторым удавалось вырваться из его цепких объятий, а коекто,
вместе с надеждами на безоблачное будущее, терял честь, совесть и свою душу - нередко в прямом
смысле.
Клевахин искал Гугу. Этот нищий здорово заинтересовал майора, после того, как он в конце концов
разыскал его досье... в райвоенкомате! Настоящее имя Гуги было Родион Матвеевич Волков. И в свое время
несчастный попрошайка служил в Афгане старшиной автороты. Служил на совесть - список боевых наград
Гуги впечатлял. Однако, как узнал Клевахин в райсобесе, Волков никакими льготами, предназначенными
для воинов-афганцев, не пользовался; и мало того - он даже пенсию по инвалидности не хотел получать.
Впрочем, этот факт у майора вызывал сильные сомнения. Скорее всего, полубезумный нищий просто был не
в состоянии собрать кучу разнообразных бумажек, которые требовали совсем зажравшиеся чиновники
пенсионного фонда с намертво приклеенными к стульям и креслам задницами. Для них подняться и помочь
убогому и беспомощному человеку документально оформить причитающееся по закону пособие было
равносильно восхождению на Эверест, куда нормальный человек в здравом уме не попрется ни под каким
видом.
Нашел Клевахин и квартиру, где когда-то проживал Гуга. Там теперь обитали другие люди, которые о
бывшем хозяине своего жилища не имели ни малейшего понятия. Или - что было более достоверно -
успешно постарались его забыть. И было из-за чего.
Вернувшись с афганской войны, Родион Волков устроился автомехаником на одном из предприятий города.
Вскоре ему, как воину-интернационалисту, выделили и двухкомнатную квартиру, куда он въехал с молодой
женой и годовалым сыном. Жили они дружно, весело и отличались особым бескорыстием - может, потому,
что и Родион, и его жена были детдомовскими. Казалось, что никакие житейские бури не смогут разрушить
их счастливое гнездышко, любовно свитое и тщательно охраняемое.
Но коварная судьба имела на этот счет свое мнение. Она явилась семье Волковых в образе мафиозной
разборки - среди бела дня, в парке, где жена Родиона прогуливала малыша. Шальная пуля угодила
трехлетнему пацану точно в сердце. Не помнящая себя от горя жена бывшего воина-афганца бросилась к
вооруженным "быкам" и едва не выцарапала одному из них глаза. Ее убили походя, одним ударом ножа -
чтобы под ногами не путалась. И чтобы не "настучала" кому следует.
С той поры Волкова будто подменили. Он не стал пить, как многие в подобных ситуациях, а просто
замкнулся в себе. Наверное, все-таки в его мозгах произошел какой-то сдвиг, потому что Родион бросил
хорошо оплачиваемую работу и стал перебиваться случайными, чаще всего мизерными, заработками. Он
мог неделями сидеть в квартире, а когда наконец выходил на свет ясный, то люди просто пугались его вида.
Так прошло три года. А затем случилось то, что называется "демократической" справедливостью. Волков
конечно же не был в состоянии со своих копеек вносить квартплату, растущую не по дням, а по часам. И
"кристально-честный" начальник ЖЭУ, депутат горсовета от компартии, который старый партбилет держал
в красном углу личного трехэтажного дома - как икону, быстренько сварганил необходимые бумаги, отнес
их в суд, где, не мудрствуя лукаво, вынесли соответствующее решение. Правда, в иске Родион предстал
перед ликом закона как горький пьяница и вообще нехороший человек. Но то были частности. Итогом
судебного разбирательства стало лишение Волкова прав на квартиру /между прочим, расположенную в
самом центре города/, на которую спустя неделю исполком выдал ордер личному водителю мэра.
После выселения Родион исчез из города года на два. А затем возвратился уже в образе юродивого Гуги. Где
он бы все это время, чем занимался - никто не знал. Но самое странное заключалось в том, что Гуга опять
стал улыбчивым, контактным человеком, а главное - начал говорить на тарабарском языке, безбожно
картавя и заикаясь. Впрочем, что с него возьмешь - больной на голову, он и есть больной на голову. Так
решили все, кто его знал прежде, и на том успокоились. Эти сведения выложили Клевахину бывшие соседи
Гуги, люди в общем сердобольные и порядочные. Но чем они могли ему помочь, забитые и запуганные
новой властью, которая покоилась на плечах мордоворотов в погонах и без, вскормленных из одной титьки?
В каком районе города сейчас обитал Волков-Гуга, им было неведомо. Майору лишь подсказали, где его
"рабочее" место...
Подкова напомнила Клевахину разворошенный муравейник. И покупатели, и продавцы, и вообще
праздношатающиеся суетились, бестолково шныряли туда-сюда, тащили в руках или везли на тележках туго
набитые сумки, о чем-то спорили, торговались до хрипоты, а иногда и хватались за грудки. Лишь одни
контингент барахольного сообщества выглядел солидным и никуда не торопящимся: коротко стриженный
"быки" деловито и не спеша обходили свои "кормушки", собирая ежедневную дань и зорко отслеживая
чужих, иногда имеющих наглость забираться на их территорию. "Чужими" они считали таких же
мордоворотов, только из конкурирующих банд; менты и налоговики были для них своими в доску, потому
что стояли "на довольствии" и отрабатывали положенное им содержание с не меньшим рвением, чем их
"кормильцы".
С майором едва не случился конфуз. Пробираясь среди людского месива, он неожиданно наткнулся на
соседку с верхнего этажа Грачиху. Здоровенная бабища как обычно вещала своим трубным гласом
сдвинутые набекрень истины, почерпнутые из "желтой" прессы. И самое интересное - в благодарных
слушателях, судя по собравшейся возле ее лотка толпе, у Грачихи недостатка не было. Трусливо втянув
голову в плечи, Клевахин поторопился шмыгнуть в толпу - от греха подальше. Ему вовсе не хотелось, чтобы
гром-баба, увидев его, заорала на всю Подкову, как это случалось при встречах в их дворе: "Здорово, мент!
Тебя еще не грохнули?". Майор даже не пытался возмущаться - что с нее возьмешь? Он уже точно знал, что
единственным противоядием от этой наглой и бесцеремонной стервы была только пуля. К своему глубокому
сожалению, он не был настолько кровожадным...
Гугу опер нашел на самом бойком, "проходном", месте. Нищий сидел прямо на земле и тоже, как и Грачиха,
болтал без умолку, притом со смешочками. Наверное, по Подкове гуляла зараза словесного поноса -
наподобие эпидемии гриппа. К удивлению Клевахина, Гуга не просил подаяния, как другие его товарищи по
несчастью, но шапка перед ним была полна. И притом не мелочью, а достаточно солидными купюрами.
Наверное, Гуга слыл достопримечательностью Подковы, потому что возле него иногда останавливались,
чтобы потрепаться, достаточно солидные люди; возможно, еще и потому, что, не в пример остальным
попрошайкам, достаточно ветхая заплатанная одежда юродивого была чистой и от него не несло запахом
старого вонючего козла.
Клевахин, пристроившись возле одного из лотков - там продавали дешевые импортные очки-однодневки,
диоптрические стекла которых вываливались из оправы максимум через неделю - некоторое время
наблюдал за Гугой, пытаясь понять на самом ли деле у нищего не все в порядке с головой. Но составить
определенное мнение так и не смог: юродивый нес то абсолютную чепуху, то высказывал вполне здравые
мысли. Скорее всего, он напоминал майору придворного шута, реликта другой эпохи, чудом попавшего в
наше время. Иногда суждения Гуги были настолько точны и остры, что вполне могли составить
конкуренцию косноязычным высказываниям некоторых депутатов и министров. Но только по форме - всетаки
юродивый здорово коверкал слова, а по содержанию - монологи Гуги составили бы честь любому из
власть имущих. И не только. Наверное, его вполне нормальные собеседники все же отдавали должное
необычному нищему, потому что разговаривали с ним будто и не всерьез, но с каким-то странным
уважением и сочувствием. Будто перед ними сидел не изгой, к которому обыватели относятся в общем-то с
пренебрежением, а нищенствующий мудрец со странностями.
Так ничего и не прояснив для себя, Клевахин наконец решил брать быка за рога и подошел к Гуге.
- Здравствуй, Родин Матвеевич! - сказал майор, бросив купюру в шапку Гуги.
Казалось, что на лице нищего не дрогнул ни один мускул. Но в глазах, поднятых на Клевахина, вдруг
появилось тревожное, тоскливое выражение. Которое, впрочем, тут же стерла искра сумасшествия,
выскочившая на миг и спрятавшаяся в глубине зрачков.
- Г-гажданин начальник... гы... - безумно осклабился юродивый, сразу признав кто на самом деле стоит
перед ним.
- Да, Волков, у тебя глаз-алмаз... - добродушно улыбнулся ему в ответ майор.
- Я Гуга... гы... - Нищий был сама невинность.
- Пусть будет так, - согласился Клевахин. - Мне нужно с тобой поговорить. Без свидетелей... - Он
многозначительно обвел взглядом толпу.
- Б-будете бить? - спокойно спросил Гуга.
- С чего ты взял? - удивился майор.
- М-меня все бьют. Б-больно...
- Родион Матвеевич, я не простой мент, я опер и работаю в уголовном розыске. Да и за что тебя бить?
- Не знаю. Что-нибудь пгидумаете. Вы - власть. А я чеговек м-магенький. Все бьют...
- Даю слово, что я тебя и пальцем не трону. Веришь?
- Куда д-денешься... - Гуга, порастыкав деньги по карманам, встал. - П-пойдемте...
Клевахин шел позади юродивого, который пронизывал толпу, как горячий нож коровье масло.
- Ты куда меня ведешь? - спросил озадаченный майор, когда нищий свернул в проулок.
- Д-домой... гы...
- Ну, если так... - Клевахин от удивления не нашелся, что сказать, и ляпнул первую попавшуюся фразу; в
общем, достаточно обычную, но не в этом случае - он точно знал, что у Гуги нет ни дома, ни квартиры; по
крайней мере, в адресном бюро Родион Волков не значился.
Гуга привел майора к полуразваленному дому старой постройки. Клевахин знал, что его хотели
реставрировать как архитектурный раритет, но городская казна, из которой местные боссы давно вычерпали
все денежки на строительство своих загородных дач, могла потянуть разве что ремонт собачьей будки, а
потому работы на доме благополучно свернули, и жилище какого-то дореволюционного нувориша с
нимфами и наядами на фасаде постепенно рушилось, так как реставраторы первым делом сняли с него
крышу.
Поводив майора по коридорчикам, Гуга наконец спустился в подвал, вход в который был до половины
завален. Потому Клевахину пришлось, согнувшись в три погибели, пробираться по битым кирпичам как
мартовскому коту за своей желанной подругой в укромное местечко для свершения брачного таинства.
В конце тесного прохода оказалась крепкая дубовая дверь с внутренним замком, который Гуга открыл
замысловатым, явно старинным, ключом.
- Пгоходите, п-пожалуйста... - вежливо пригласил он майора, пытающегося выровнять свою скособоченную
спину.
Щелкнул выключатель, и подвальное помещение осветилось. Проводка была временной - наверное, Гуга
/или кто-то другой/ подсоединился к электросети соседнего дома. Отопление здесь тоже имелось - через
подвал проходила толстая труба с горячей водой. Под самым потолком виднелось крохотное зарешеченное
оконце, служившее не по своему прямому назначению, а как вентиляционное отверстие. Обстановка
"квартиры" юродивого была выдержана в спартанском стиле: топчан, стол, два стула и умывальник - скорее
всего, эту мебель Гуга добыл на свалке. В дальнем углу на кирпичах стояла самодельная электроплитка; там
же Клевахин рассмотрел кастрюлю, чайник, сковородку, солдатскую кружку и алюминиевую миску с
ложкой. Чуть поодаль находился оцинкованный бак для воды. Пол прикрывали разномастные куски старого
линолеума. Несмотря на крайнюю убогость интерьера, помещение поражало чистотой. Оно больше
смахивало на солдатскую казарму, чем на жилище бомжа.
- Чай б-будете? - с надеждой спросил Гуга.
Похоже, ему было приятно чувствовать себя хлебосольным хозяином и он боялся, что майор откажется
изображать из себя гостя.
- Конечно, - одобрительно улыбнулся Клевахин. - А у тебя тут ничего...
- Гы... - осклабился нищий и начал колдовать над чайником и электроплиткой.
- Родин Матвеевич, а зачем ты позвал меня сюда? - спросил майор. - Мы могли бы поговорить и на Подкове.
- Нельзя, - Гуга боязливо поежился. - Т-там эти... большие... П-подумают, что я стучу. Б-будут бить...
- И то верно, - согласился Клевахин.
И подумал, что Гуга не так глуп, как кажется. Впрочем, возможно он всего лишь не утратил инстинкт
самосохраненния.
Чай оказался отменным. Майору досталась чашка с позолоченным ободком, которую нищий достал из
своего сидора, который лежал под топчаном. Наверное она была какой-то реликвией, потому что Гуга нес ее
с благоговейным видом. Странное дело, но Клевахин не ощущал присущей ему брезгливости и пил чай с
удовольствием, а не для того, чтобы замылить глаза юродивому.
- Расскажи мне о том, что ты видел, когда фура въехала в "Малибу", - попросил он, когда с чаем было
покончено.
- О-о... - Гуга сделал испуганные глаза. - М-машина - бум! Стекло упало... мне было б-больно.
- Ты водителя видел?
- Пух! Пух! Стгеляли... - продолжал нести свое Гуга, будто и не слыша вопроса. - Кгасиво... - с нелогичным
восхищением закончил фразу юродивый.
- Тебе понравился фейерверк, когда начали взрываться шутихи?
Гуга энергично закивал головой, блаженно улыбаясь.
- Так что там водитель? Ты должен был его заметить, потому что находился рядом, - с нажимом сказал
майор, требовательно глядя на юродивого.
- Гуга не знает, Гуга ничего не видел, - неожиданно твердо ответил нищий; но тут же сменил тон и
заискивающе заглянул в глаза Клевахина: - А вы точно б-бить меня н-не будете?
- Я ведь пообещал, - с укоризной ответил майор. - Значит, ты ничего не видел? А скажи мне...
Они беседовали еще час. Правда, большей частью говорил Клевахин, а Гуга отделывался совершенной
ахинеей. И все же старый опер чувствовал - нищий что-то умалчивает. Он рассказывал о чем угодно, только
не о конкретных вещах. К вопросу о водителе КАМАЗа майор возвращался несколько раз, но его
настойчивость неизменно натыкалась на явное нежелание Гуги разговаривать на эту тему.
Возвращаясь в управление, Клевахин думал лишь об одном: настолько, все-таки, Гуга ненормален? И не
является ли его нищенствование одной из форм самоуничижения, являющейся производной от постигшего
Родиона Волкова горя? Ведь нельзя назвать шута полным идиотом, так же, как и бомжа - сумасшедшим. По
крайней мере в разговоре, когда майор менял тему, Гуга иногда высказывал такие перлы, что оперу впору
было обращаться к энциклопедии. И тем не менее нищий все-таки явно был не в своем уме. Или уж очень
умело изображал из себя юродивого.
Так и не определившись, кем считать Гугу, майор вошел в свой кабинет, где его уже ждал Тюлькин.
Старлей, судя по его виду, был напуган до крайности.
- Что у тебя стряслось?! - спросил Клевахин - в таком незавидном состоянии он видел Тюлькина впервые.
- Мне хана, Николай Иванович... - у старлея зуб на зуб не попадал от волнения, а возможно и от страха.
- В каком смысле?
- В прямом. На меня открыли охоту. Сегодня утром пытались похитить. К счастью, мне здорово повезло... -
Морщась, Тюлькин помассировал шею.
- И в чем заключалось твое везение?
- За мною пообещал заехать на своей тачке Берендеев. Я вышел из дому пораньше, а тут эти...Меня уже
запихивали в машину, но тут подоспел капитан и начал стрелять. Я тем временем отбился...
- Хреново, парень... - Клевахин был озабочен и удручен.
Он совершенно не сомневался, что попытка похищения Тюлькина - дело рук боевиков Джангирова. Видимо
...Закладка в соц.сетях
