Жанр: Триллер
Рассказы
...-таки лучше вам...
- Отдавай концы!
- Ничего! - кричит господин на берегу, порывшись в собственном
бумажнике. - Сейчас все устроим! Вот вам пятьдесят долларов, обеспеченные
Североамериканским банком. Бросайте мне бумажник!
Совестливый пассажир с видимой неохотой берет пятьдесят долларов и
бросает господину на берегу бумажник, между тем как пароход отчаливает,
пыхтя и пуская пары. Примерно через полчаса после его отплытия
обнаруживается, что "банкноты на большую сумму" - не более как грубая
подделка и вся эта история - первосортное надувательство.
А вот смелое надувательство. Где-то назначен загородный митинг. К
месту, где он должен состояться, дорога ведет через мост. Надуватель
располагается на мосту и вежливо объясняет всем, кто хочет пройти или
проехать, что в графстве принят новый закон, по которому взимается пошлина -
один цент с пешехода, два - с лошади или осла, и так далее, и тому подобное.
Кое-кто ворчит, но все подчиняются, и надуватель возвращается домой,
разбогатев на пятьдесят - шестьдесят тяжким трудом заработанных долларов.
Взимание денег с большого количества народу - занятие в высшей степени
утомительное.
А вот тонкое надувательство. Знакомый надувателя владеет долговым
обязательством последнего, написанным красными чернилами на обычном бланке и
снабженным подписью. Надуватель покупает дюжины две таких бланков и
ежедневно окунает по одному бланку в суп, а затем заставляет свою собаку
прыгать за ним и в конце концов отдает ей его на съедение. По наступлении
срока расплаты по долговому обязательству надуватель и надувателева собака
являются в гости к знакомому, и речь тут же заходит о долге. Знакомый
вынимают расписку из своего бювара и готов протянуть ее надувателю, как
вдруг надувателева собака подпрыгивает и пожирает бумагу без следа.
Надуватель не только удивлен, но даже раздосадован и возмущен подобным
нелепым поведением своей собаки и выражает полную готовность расплатиться по
своему обязательству, как только ему его предъявят.
Очень мелкое надувательство такое. Сообщник надувателя оскорбляет на
улице даму. Сам надуватель бросается ей на помощь, и любовно отколотив
своего дружка, почитает своим долгом проводить пострадавшую до дверей ее
дома. Прощаясь, низко кланяется, прижав руку к сердцу. Она умоляет своего
спасителя войти с ней в дом и быть представленным ее старшему братцу и
папаше. Он со вздохом отказывается. "Неужели, сэр, - лепечет она, - нет
никакого способа мне выразить мою благодарность?"
- Почему же, мадам, конечно, есть. Не будете ли вы столь добры, чтобы
ссудить меня двумя-тремя шиллингами?
В первом приступе душевного смятения дама решается немедленно упасть в
обморок. Но затем, одумавшись, она развязывает кошелек и извлекает требуемую
сумму. Это, как я уже сказал, очень мелкое надувательство, поскольку ровно
половину приходится отдать джентльмену, взявшему на себя труд нанести
оскорбление и быть за это поколоченным.
Небольшое, но вполне научное надувательство вот какое. Надуватель
подходит к прилавку в пивной и требует пачку табаку. Получив, некоторое
время ее разглядывает и говорит:
- Нет, не нравится мне этот табак. Нате, возьмите обратно, а мне взамен
налейте стакан бренди с водой.
Бренди наливается и выпивается, и надуватель направляется к дверям. Но
голос буфетчика останавливает его:
- По-моему, сэр, вы забыли заплатить за стакан бренди с водой.
- Заплатить за бренди? Но разве я не отдал вам взамен табак? Что же вам
еще надо?
- Но, сэр, прошу прощения, я не помню, чтобы вы заплатили за табак.
- Что это значит, негодяй? Разве я не вернул вам ваш табак? Разве это
не ваш табак вон там лежит? Или вы хотите, чтобы я платил за то, что не
брал?
- Но, сэр, - бормочет буфетчик, совершенно растерявшись, - но, сэр...
- Никаких "но", сэр, - обрывает его надуватель в величайшем
негодовании. - Знаем мы ваши штучки, - и ретируясь, хлопает дверью.
Или еще одно очень хитрое надувательство, самая простота которого
служит ему рекомендацией. Кто-то действительно теряет кошелек или бумажник и
помещает подробное объявление о пропаже в одной из многих газет большого
города.
Надуватель заимствует из этого объявления факты, изменив заглавие,
общую фразеологию и адрес. Оригинал, скажем, длинный и многословный, дан под
заголовком: "Утерян бумажник" и содержит просьбу о возвращении сокровища,
буде оно найдется, по адресу: Том-стрит, N 1. А копия лаконична, озаглавлена
одним словом: "Потерян" и адрес указан: Дик-стрит, N 2, или Гарри-стрит, N
3. Кроме того, копия помещена одновременно в пяти или шести газетах, а во
времени отстает от оригинала всего на несколько часов. Случись, что ее
прочитает истинный пострадавший, едва ли он заподозрит, что это имеет
какое-то отношение к его собственной пропаже. И разумеется, пять или шесть
шансов против одного, что нашедший принесет бумажник по адресу, указанному
надувателем, а не в дом настоящего владельца. Надуватель уплачивает
вознаграждение, получает сокровище и сматывает удочки.
Другое надувательство совсем в том же роде. Светская дама обронила
что-то на улице, скажем, перстень с особо ценным бриллиантом. Тому, кто его
найдет и возвратит, она предлагает вознаграждение в сорок - пятьдесят
долларов, прилагая к объявлению подробнейшее описание самого камня и оправы,
а также специально оговаривает, что доставившему драгоценность в дом помер
такой-то по сякой-то улице вознаграждение будет выплачено на месте, безо
всяких расспросов. Дня два спустя, в то время, как дама отлучилась из дому,
у дверей такого-то номера по сякой-то улице раздается звонок; слуга
открывает; посетитель спрашивает хозяйку дома, слышит, что ее нет, и при
этом потрясающем известии выражает глубочайшее разочарование. У него очень
важное дело и именно к самой хозяйке. Видите ли, ему посчастливилось найти
ее бриллиантовый перстень. Но, пожалуй, будет лучше, если он зайдет позже.
"Ни в коем случае!" - восклицает слуга. "Ни в коем случае!" - восклицают
хозяйкина сестра и хозяйкина невестка, немедленно призванные к месту
переговоров. Перстень рассматривают, шумно признают за подлинный,
выплачивают вознаграждение, и посетителя чуть ли не взашей выталкивают на
улицу. Возвращается дама и выражает сестре и невестке свое неодобрение, ибо
они заплатили сорок или пятьдесят долларов за facsimile [Копию (лат.).] ее
бриллиантового перстня - facsimile, сделанное из настоящей железки и
неподдельного стекла.
Но как нет, в сущности, конца надувательствам, так не было бы конца и
моему исследованию, вздумай я перечислить хотя бы половину тех
разновидностей и вариантов, которые допускает эта паука. И потому я вынужден
завершить мое сочинение, для каковой цели лучше всего послужит
заключительное описание одного весьма пристойного, хотя и замысловатого
надувательства, которое было сравнительно недавно проделано у нас в городе,
а впоследствии не без успеха повторено и в некоторых других, не менее
злачных местностях Союза. В город неведомо откуда приезжает пожилой
джентльмен. По всему видно, что это человек положительный, аккуратный,
уравновешенный и разумный. Одет безупречно, по скромно, просто - белый
галстук, просторный жилет, покрой которого продиктован исключительно
соображениями удобства; мягкие штиблеты на толстой подошве и панталоны без
штрипок. Словом, с ног до головы зажиточный, респектабельный, трезвый делец
par excellence [Прежде всего (франц.).] - один из тех суровых и по видимости
жестоких, а в душе мягких людей, вроде героев современных возвышенных
мелодрам, которые, как известно, одной рукой раздают гинеи, а другой, просто
из коммерческого принципа, вытрясут из человека все до сотой доли последнего
фартинга.
Господин этот с большой разборчивостью принимается за поиски квартиры.
Он не любит детей. Привык к тишине. Образ жизни ведет весьма размеренный. И
вообще предпочитает снять комнату н поселиться в почтенной семье,
отличающейся религиозным направлением ума. При этом за ценой он не постоит,
единственное его условие - это что за квартиру он будет платить точно по
первым числам каждого месяца (сегодня второе); и он умоляет свою квартирную
хозяйку, когда наконец находит таковую себе по вкусу, ни под каким видом не
забывать этого его правила и присылать ему счет, а заодно и квитанцию, ровно
в десять часов утра первого числа каждого месяца и ни при каких
обстоятельствах не откладывать на второе.
Устроившись с квартирой, наш господин снимает себе помещение под
контору в квартале скорее солидном, чем фешенебельном. Ничего на свете он
так не презирает, как пускание пыли в глаза.
"За богатой вывеской, - провозглашает он, - редко бывает по-настоящему
солидное дело", - замечание, столь глубоко поразившее воображение его
квартирной хозяйки, что она спешит записать его для памяти карандашом в
своей толстой семейной Библии на широких полях Притчей Соломоновых.
Следующий шаг - объявление, вроде нижеследующего, которое помещается в
главной деловой газете города. (При этом шесть пенсов за его помещение не
вносятся - во-первых, это несолидно, а во-вторых, нечего требовать платы
вперед; наш господин, как в святое Евангелие, верит в то, что ни за какую
работу не следует платить до того, как она сделана.)
"Требуется. - Податели сего объявления намерены начать в этом городе
широкие деловые операции, в связи с чем им потребуются услуги трех или
четырех образованных и высококвалифицированных клерков, которым будет
выплачиваться значительное жалованье. Рекомендации и свидетельства
представлять только самые лучшие и не столько о деловых качествах, сколько о
нравственной безупречности. Более того, так как будущие обязанности клерков
связаны с большой ответственностью и так как через их руки будут проходить
значительные суммы, было сочтено желательным, чтобы каждый из нанимаемых
клерков вносил залог в размере пятидесяти долларов. В силу этого лиц, не
располагающих указанной суммой для внесения залога и не имеющих убедительных
свидетельств о строгих нравственных правилах, просят не беспокоиться.
Предпочтение будет отдано молодым людям с религиозным направлением ума.
Обращаться между десятью и одиннадцатью часами утра и четырьмя и пятью
часами дня к господам
Кошкью, Вошкью, Мошкью, Печкью, Лавочкью и Ко
в доме N 110 по Сучкью-стрит".
К тридцать первому числу указанного месяца объявление привело в контору
господ Кошкью, Вошкью, Мошкью, Печкью, Лавочкью и Компания человек
пятнадцать - двадцать молодых людей с религиозным направлением ума. Но наш
почтенный делец ни с одним из них не спешит заключить контракт, - какой же
делец в таких вопросах торопится? - так что каждый молодой человек
подвергается весьма тщательному допросу касательно религиозности направления
своего ума, прежде чем принимается на службу и получает квитанцию на свои
пятьдесят долларов - просто для порядка - от респектабельной фирмы Кошкью,
Вошкью, Мошкью, Печкью, Лавочкью и Компания. Утром первого числа следующего
месяца хозяйка квартиры не вручает, как обещала, своего счета - упущение, за
которое почтенный глава торгового дома, оканчивающегося на -кью, без
сомнения, сурово выбранил бы ее, когда бы его удалось задержать для этой
цели в городе еще на день или два.
Между тем полицейские с ног сбились, бегая по городу, и все, что им
удалось, это объявить, что почтеннейший господин - n.e.i., каковые буквы
расшифровываются людьми знающими как начальные классической латинской фразы:
поп est inventus [Не возвратился (лат.).]. Между тем молодые люди, все как
один, стали отличаться несколько менее религиозным направлением ума, а
хозяйка квартиры покупает на шиллинг лучшей резинки и тщательно стирает
карандашную запись, которую какой-то дурак сделал в ее толстой семейной
Библии на широких полях Притчей Соломоновых.
Эдгар Аллан По.
Литературная жизнь Какваса Тама, Эсквайра
Перевод М.Урнова
OCR: Alexander D. Jerinsson
(Бывший редактор журнала "Абракадабра")
Написано им самим
Я уже в летах, и так как мне известно, что Шекспир и мистер Эммонс
скончались, то не исключено, что даже я могу умереть. Мысль об этом
побуждает меня оставить литературное поприще и почить на лаврах. Но я горю
желанием ознаменовать мое отречение от литературного скипетра каким-нибудь
ценным даром потомству, и, пожалуй, самое лучшее - это описать начало моей
карьеры. Право же, имя мое так долго и часто мелькало перед глазами публики,
что я не только считаю совершенно естественным вызванный им интерес, по и
готов удовлетворить то крайнее любопытство, которое им возбуждено.
Действительно, долг всякого, кто достигает величия, - оставлять на пути
своего восхождения вехи, которые могут помочь другим стать великими. Поэтому
в настоящем труде (у меня была мысль озаглавить его "Материалы к абрису
литературной истории Америки") я предполагаю подробно рассказать о тех пусть
еще слабых и робких, но знаменательных первых шагах, которые вывели меня на
широкую дорогу, ведущую к вершине славы.
Об очень отдаленных предках распространяться излишне. Мой отец, Томас
Там, эскв., в течение многих лет был самым известным в Фат-сити парикмахером
- фирма "Томас Там и Ко". Его заведение служило прибежищем для знатных людей
города, особенно журнальной братии - сословия, которое всем внушает глубокое
почтение и страх. Что касается меня лично, я смотрел на представителей этого
сословия как на богов и с жадностью впивал живительную влагу мудрости и
остроумия, которая потоками лилась с их священных уст во время операции,
именуемой "намыливанием". Появление у меня первой вспышки творческого
вдохновения следует отнести к той достопамятной эпохе, когда знаменитый
редактор "Слепня" в перерывах упомянутой выше знаменитой операции прочел
конклаву наших подмастерьев неподражаемую поэму в честь "Настоящего
брильянтина Тама" (названного так по имени его талантливого изобретателя,
моего отца), за сочинение каковой был вознагражден с королевской щедростью
фирмой "Томас Там и Ко, парикмахеры".
Гениальные строфы во славу "Брильянтина Тама" впервые, говорю я,
заронили во мне искру божию. Не долго думая, я решил стать великим
человеком, а для начала - великим поэтом. В тот же вечер упал я перед отцом
на колени.
- Отец, - сказал я, - прости меня! Но душа моя не приемлет мыльной
пены. Я не хочу быть парикмахером. Я хочу стать редактором... хочу стать
поэтом... хочу слагать стихи во славу "Брильянтина Тама". Прости меня и
помоги стать великим!
- Дорогой мой Каквас, - отвечал отец (меня окрестили Каквасом в честь
богатого родственника, носившего это прозвище), - мой дорогой Каквас, -
сказал он, поднимая меня с пола за уши, - Каквас, дитя мое, ты славный малый
и душой весь в отца. Голова у тебя огромная, и в ней должно быть много
мозгов. Я давно это приметил и потому имел намерение сделать тебя адвокатом.
Но адвокаты теперь не в моде, а профессия политика невыгодна. Словом, ты
рассудил мудро, нет ничего лучше, чем ремесло редактора, а если ты станешь
еще и поэтом, - ими, кстати, становится большинство редакторов, - ты сразу
убьешь двух зайцев. Я поддержу тебя на первых порах. Я предоставлю в твое
распоряжение чердак, дам перо, чернила, бумагу, словарь рифм и экземпляр
"Слепня". Надеюсь, ты не станешь требовать большего?
- Я был бы неблагодарной свиньей, если б посмел, - с подъемом отвечал
я. - Щедроты ваши беспредельны. Я отплачу вам тем, что сделаю вас отцом
гения.
Так закончилась моя беседа с лучшим из людей, и сразу же по ее
окончании я ревностно принялся сочинять стихи, так как на них главным
образом основывал свои надежды воссесть со временем на редакторское кресло.
Первые пробы моего пера убедили меня, что строфы "Брильянтина Тама"
служат мне скорее помехой, чем подспорьем. Их великолепие не столько
просветляло, сколько ослепляло меня. Созерцание их совершенств и
сопоставление с недоносками моего поэтического воображения повергало меня в
уныние, и долгое время усилия мои оставались тщетными. Наконец меня осенила
одна из тех неповторимо оригинальных идей, которые время от времени все же
озаряют ум гения. Вот ее сущность, точнее - вот как она была осуществлена.
Роясь в старой книжной лавчонке, на глухой окраине города, я откопал среди
хлама несколько древних, никому не известных или совершенно забытых книг.
Букинист уступил мне их за бесценок. Из одной, по-видимому перевода "Ада"
какого-то Данте, я с примерным усердием выписал большой отрывок о некоем
Уголино, у которого была куча детей-сорванцов. Из другой, содержавшей
множество старинных театральных пьес какого-то автора (фамилию не помню), я
тем же способом и о таким же тщанием извлек множество стихов о "неба
серафимах", "блаженном духе", "демоне проклятом" и тому подобном. Из
третьей, сочинения слепца, не то грека, не то чоктоса, - не стану же я
утруждать себя запоминанием всякого пустяка, - я заимствовал около
пятидесяти стихов о "гневе Ахиллеса", "приношениях" и еще кое о чем. Из
четвертой, написанной, помнится, тоже слепцом, я взял несколько страниц, где
говорилось сплошь о "граде" и "свете небесном"; и, хотя не дело слепого
писать о свете, стихи все же были недурны.
Сделав несколько тщательных копий, я под каждой поставил подпись
"Оподельдок" (имя красивое и звучное) и послал, каждую в отдельном конверте,
во все четыре ведущих наших журнала с просьбой поместить немедленно и не
тянуть с выплатой гонорара. Однако результат этого столь хорошо продуманного
плана (успех которого избавил бы меня от многих забот в дальнейшем) убедил
меня, что не всякого редактора можно одурачить, и нанес coup de grace
[Последний удар, которым добивают жертву, чтобы прекратить ее страдания
(франц.).] (как говорят во Франции) по моим зарождающимся упованиям (как
говорят на родине трансценденталистов).
Словом, все журналы, все, как один, учинили мистеру "Оподельдоку"
полный разгром в своих "Ежемесячных репликах корреспондентам". "Трамтарарам"
отделал его таким манером:
"Оподельдок (кто бы он ни был) прислал нам длинную тираду о сумасброде,
названном Уголино, многодетном родителе, которому следовало драть своих
сорванцов ремнем и отправлять их спать без ужина. Вся эта история не только
банальна, но и скучна до зевоты. Оподельдок (кто бы он ни был) лишен всякого
воображения, а воображение, по нашему скромному мнению, не только душа
ПОЭЗИИ, но и сердце ее. Оподельдок (кто бы он ни был) имеет наглость
требовать, чтобы мы немедленно напечатали его чепуху и "не тянули с выплатой
гонорара". Мы не печатаем и не поднаем подобной галиматьи. Впрочем, можно не
сомневаться, что всю ту дрянь, которую он способен намарать своим пером,
охотно возьмут в редакциях "Горлодера", "Сластены" или "Абракадабры".
Надо сказать, что с Оподельдоком обошлись слишком немилосердно, но
обиднее всего было слово ПОЭЗИЯ, напечатанное крупным шрифтом. Сколько желчи
было влито в эти шесть букв!
Не менее бесцеремонно отделали Оподельдока в "Горлодере", который писал
так:
"Мы получили крайне странное и возмутительное послание от субъекта (кто
бы он ни был), подписавшегося "Оподельдок" и оскорбившего тем самым величие
прославленного римского императора, носившего это имя. К письму Оподельдока
приложены бессмысленные и омерзительные вирши о "неба серафимах" и "демоне
проклятом", столь омерзительные, что их мог сочинить только сумасшедший
вроде Оподельдока или Ната Ли. И вот нас скромно просят выплатить гонорар за
этот архивздор. Нет, сэр, увольте! За такую чепуху мы не платим. Обратитесь
в "Трамтарарам", "Сластену" или в "Абракадабру". Эти _повременные_ издания
охотно примут у вас всякую литературную дребедень и охотно пообещают
заплатить за нее".
Бедному Оподельдоку крепко досталось; но в данном случае острие сатиры
было обращено против "Трамтарарама", "Сластены" и "Абракадабры", которые
язвительно - и к тому же курсивом - названы "повременными", что должно было
поразить их в самое сердце.
Не менее взыскательным оказался "Сластена", который изъяснился так:
"Некий субъект, коему доставляет удовольствие называть себя
"Оподельдоком" (в сколь низменных целях употребляют порой имена
прославленных мертвецов!), препроводил нам свои стишонки (строк
пятьдесят-шестьдесят), начинающиеся таким манером:
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам: тысячи бедствий соделал... -
и т. д. и т. п.
Почтительно уведомляем Оподельдока (кто бы он ни был), что самый
захудалый наборщик нашей типографии сочиняет куплетики получше этих.
Оподельдок не в ладу с размером. Ему надо научиться подсчитывать слоги. И
как ему пришло в голову, что мы (никто другой, а именно мы!) решимся
осквернить страницы нашего журнала такой беспардонной чепухой, - уму
непостижимо. По совести сказать, вся эта белиберда едва-едва подойдет для
"Трамтарарама", "Горлодера", "Абракадабры" - органов печати, которые без
зазрения совести публикуют "Напевы Матушки-Гусыни" как оригинальное
лирическое произведение. И Оподельдок еще имеет наглость требовать гонорар
за свою галиматью! Да понимает ли Оподельдок (кто бы он ни был) в состоянии
ли он понять, что, озолоти он нас, мы не станем его печатать!"
Вчитываясь в эти строки, я чувствовал, как становлюсь все меньше и
меньше; когда же я увидел, с каким презрением редактор называет мое
произведение "стишонками", весу во мне осталось не более унции. И мне стало
искренне жаль беднягу Оподельдока. Но "Абракадабра" оказалось, если это
возможно, еще менее снисходительной, чем "Сластена". Именно "Абракадабра"
писала:
"Жалкий стихоблуд, подписывающийся "Оподельдоком", настолько глуп, что
вообразил, будто МЫ поместим и оплатим бессмысленную, безграмотную и
выспреннюю белиберду, которую он прислал нам и представление о которой можно
составить по следующим хоть сколько-нибудь вразумительным строкам:
О, свет небес, их отпрыск первородный, Священный град...
"Хоть сколько-нибудь вразумительным", говорим МЫ. Не будет ли
Оподельдок (кто бы он ни был) столь любезен разъяснить вам, каким это
образом "град" может быть "священным"? До сих пор мы полагали, что град -
это замерзший дождь. Не сообщит ли он вместе с тем, каким образом замерзший
дождь может быть одновременно "священным градом" (оставим это выражение на
совести автора) и "отпрыском", - ибо последним термином (если мы хоть
чуточку смыслим в английском языке) обозначают только грудных младенцев в
пределах шестинедельного возраста. Не стоит и обсуждать подобную нелепость.
А вот Оподельдок (кто бы он ни был) с беспримерным нахальством полагает, что
мы не только поместим его напыщенный вздор, но и (он так и пишет, черным по
белому) выплатим за него гонорар!
Прелестно, не правда ли? Бесподобно! Мы не прочь проучить этого
новоиспеченного строчкогона за его самомнение, действительно опубликовав его
поэтические излияния verbatim et literatim [Дословно (лат.)] так, как они
вышли из-под его пера. Мы не знаем худшего наказания, и мы применили бы его,
если б не боялись наскучить нашим читателям.
Рекомендуем Оподельдоку (кто бы он ни был) посылать свои будущие
произведения, написанные в том же духе в "Трамтарарам", в "Сластену" или в
"Горлодер". Эти напечатают. Эти ежемесячно печатают такую же дрянь.
Посылайте им. МЫ же не позволим безнаказанно оскорблять себя".
Этот отзыв доконал меня; что до "Трамтарарама", "Горлодера" я
"Сластены", то я не могу себе представить, как они это вынесли. Их тиснули
мельчайшим миньоном (ядовитый намек: вот, мол, какие вы маленькие и
подленькие), а "МЫ" взирали на них с высоты гигантских прописных!.. О, это
убийственно!.. Им плевали в лицо, их втаптывали в грязь! Будь я на месте
любого из этих журналов, я бы не пожалел сил - уж я бы посадил "Абракадабру"
на скамью подсудимых, я бы подвел ее под статью закона "Об охране животных
от жестокого обращения"! Что до Оподельдока (кто бы он ни был), то этот
субъект окончательно вывел меня из терпения и больше не вызывал у меня
сочувствия. Он остался в дураках (кто бы он ни был) и получил пинков ровно
столько, сколько засиживал.
Результат моих опытов с древними книгами убедил меня, во-первых, в том,
что "честность - лучшая политика" и, во-вторых, что если мне не удалось
написать стихи удачнее мистера Данте, обоих слепцов и других представителей
допотопной литературной братии, то хуже их писать невозможно. Я собрался с
духом и решил сочинить нечто "совершенно оригинальное" (как пишут на
обложках журналов), каких бы трудов мне это ни стоило. За образец я снова
взял великолепные строфы редактора "Слепня", написанные в честь "Брильянтина
Тама", и, воспылав духом соперничества, решился создать оду на ту же
возвышенную тему. Первая строка не вызвала серьезных затруднений. Вот она:
Писать стихи о "Брильянтине Тама"...
Однако, внимательно просмотре
...Поділитися у соцмережах
