Жанр: Триллер
Рассказы
...каза - а это все-таки
будет рассказ - подъехать к моему двоюродному деду Скупердэю возможно было
только на его собственном коньке. В остальном же он только хохотал да
отмахивался руками и ногами. И вся его несложная политика сводилась к
положению, высказанному Хорслеем, что "человеку нечего делать с законами,
как только подчиняться им".
Я прожил со стариком всю жизнь. Родители мои, умирая, завещали ему
меня, словно богатое наследство. По-моему, старый разбойник любил меня, как
родного сына, - почти так же сильно, как он любил Кейт, - и все-таки это
была собачья жизнь. С года и до пяти включительно он потчевал меня
регулярными трепками. С пяти до пятнадцати, не скупясь, ежечасно грозил
исправительным домом. С пятнадцати до двадцати каждый божий день сулился
оставить меня без гроша в кармане. Я, конечно, был не ангел, это приходится
признать, но такова уж моя натура и таковы, если угодно, мои убеждения. Кейт
была мне надежным другом, и я это знал. Она была добрая девушка и прямо
объявила мне со свойственной ей добротой, что я получу ее вместе со всем ее
состоянием, как только уломаю дядюшку Скупердэя. Ведь бедняжке едва
исполнилось пятнадцать лет, и без его согласия, сколько там ни было у нее
денег, все оставалось недоступным еще в течение пяти бесконечных лет,
"медлительно длину свою влачащих". Что же в таком случае оставалось делать?
Когда тебе пятнадцать и даже когда тебе двадцать один (ибо я уже завершил
мою пятую олимпиаду), пять лет - это почти так же долго, как и пятьсот.
Напрасно наседали мы на старика с просьбами и мольбами. Этот "piece de
resistance" [В кулинарии - самое сытное блюдо в меню (франц.).] (в
терминологии господ Юда и Карема) как раз пришелся ему по вкусу. Сам
долготерпеливый Иов возмутился бы, наверное, при виде того, как он играл с
нами, точно старый многоопытный кот с двумя мышатами. В глубине души он и не
желал ничего иного, как нашего союза. Он сам уже давно решил нас поженить и,
наверное, дал бы десять тысяч фунтов из своего кармана (денежки Кейт были ее
собственные), чтобы только изобрести законный предлог для удовлетворения
нашего вполне естественного желания. Но мы имели неосторожность завести с
ним об этом речь сами. И при таком положении вещей он, я думаю, просто не
мог не заупрямиться.
Выше я говорил, что у него были свои слабости: но при этом я вовсе не
имел в виду его упрямство, которое считаю, наоборот, его сильной стороной -
"assurement ce n'etait pas sa faible" [Это, безусловно, не было его
слабостью (франц.).] Под его слабостью я подразумеваю его невероятную, чисто
старушечью приверженность к суевериям. Он придавал серьезное значение снам,
предзнаменованиям et id genus omne [И всей такого рода (лат.).] ерунде. И,
кроме того, был до мелочности щепетилен. По-своему он, безусловно, был
человеком слова. Я бы даже сказал, что верность слову была его коньком. Дух
данного им обещания он не ставил ни во что, но букву соблюдал
неукоснительно. И именно эта его особенность позволила моей выдумщице Кейт в
один прекрасный день, вскоре после моего с ним объяснения в столовой
неожиданно обернуть все дело в нашу пользу. На сем, исчерпав но примеру
современных бардов и ораторов на prolegomena [Введение (греч.).] имевшееся в
моем распоряжении время и почти все место, я теперь в нескольких словах
передам то, что составляет, собственно, суть моего рассказа.
Случилось так - по велению Судеб, - что среди знакомых моей нареченной
были два моряка и что оба они только что вновь ступили на британскую землю,
проведя каждый по целому году в дальнем плавании. И вот, сговорившись
заранее, мы с моей милой кузиной взяли с собой этих джентльменов и вместе с
ними нанесли визит дядюшке Скупердэю - было это в воскресенье десятого
октября, ровно через три недели после того, как он произнес свое
окончательное слово, чем сокрушил все наши надежды. Первые полчаса разговор
шел на обычные темы, но под конец нам удалось как бы невзначай придать ему
такое направление:
Капитан Пратт: М-да, я пробыл в отсутствии целый год. Как раз сегодня
ровно год, по-моему. Ну да, погодите-ка, конечно! Сегодня ведь десятое
октября. Помните, мистер Скупердэй, год назад я в этот же самый день
приходил к вам прощаться? И, кстати сказать, надо же быть такому совпадению,
что наш друг капитан Смизертон тоже отсутствовал как раз год - ровно год
сегодня, не так ли?
Смизертон: Именно! Точнешенько год! Вы ведь помните, мистер Скупердэй,
я вместе с капитаном Праттом навестил вас в этот день год назад и
засвидетельствовал вам перед отплытием мое почтение.
Дядя: Да, да, да, я отлично помню. Как, однако же, странно. Оба вы
пробыли в отсутствии ровнехонько год! Удивительное совпадение! То, что
доктор О'Болтус назвал бы редкостным стечением обстоятельств. Доктор
О'Бол...
Кейт (прерывая): И в самом деле, папочка, как странно. Правда, капитан
Пратт и капитан Смизертон плыли разными рейсами, а это, вы сами знаете,
совсем другое дело.
Дядя: Ничего я такого не знаю, проказница. Да и что тут знать?
По-моему, тем удивительнее. Доктор О'Болтус...
Кейт: Но, папочка, ведь капитан Пратт плыл вокруг мыса Горн, а капитан
Смизертон обогнул мыс Доброй Надежды. Дядя. Вот именно! Один двигался на
запад, а другой на восток. Понятно, стрекотунья? И оба совершили
кругосветное путешествие. Между прочим, доктор О'Болтус...
Я (поспешно): Капитан Пратт, приходите к нам завтра вечером - и вы,
Смизертон, - расскажете о своих приключениях, сыграем партию в вист...
Пратт: В вист? Что вы, молодой человек! Вы забыли: завтра воскресенье.
Как-нибудь в другой раз...
Кейт: Ах, ну как можно? Роберт еще не совсем потерял рассудок.
Воскресенье сегодня.
Дядя: Разумеется.
Пратт: Прошу у вас обоих прощения, по невозможно, чтобы я так ошибался.
Я точно знаю, что завтра воскресенье, так как я...
Смизертон (с изумлением): Позвольте, что вы такое говорите? Разве не
вчера было воскресенье?
Все: Вчера? Да вы в своем ли уме!
Дядя: Говорю вам, воскресенье сегодня! Мне ли не знать?
Пратт: Да нет же! Завтра воскресенье.
Смизертон: Вы просто помешались, все четверо. Я так же твердо знаю, что
воскресенье было вчера, как и то, что сейчас я сижу на этом стуле.
Кейт (вскакивая в возбуждении): Ах, я понимаю! Я все понимаю! Папочка,
это вам перст судьбы - сами знаете в чем. Погодите, я сейчас все объясню. В
действительности это очень просто. Капитан Смизертон говорит, что
воскресенье было вчера. И он прав. Кузен Бобби и мы с папочкой утверждаем,
что сегодня воскресенье. И это тоже верно, мы правы. А капитан Пратт убежден
в том, что воскресенье будет завтра. Верно и это, он тоже прав. Мы все
правы, и, стало быть, на одну неделю пришлось три воскресенья!
Смизертон (помолчав): А знаете, Пратт, Кейт ведь правду говорит. Какие
же мы с вами глупцы. Мистер Скупердэй, все дело вот в чем. Земля, как вы
знаете, имеет в окружности двадцать четыре тысячи миль. И этот шар земной
вертится, поворачивается вокруг своей оси, совершая полный оборот
протяженностью в двадцать четыре тысячи миль с запада па восток ровно за
двадцать четыре часа. Вам понятно, мистер Скупердэй?
Дядя: Да, да, конечно. Доктор О'Бол...
Смизертон (заглушая его): То есть, сэр, скорость его вращения - тысяча
миль в чае. Теперь предположим, что я переместился отсюда на тысячу миль к
востоку. Понятно, что для меня восход солнца произойдет ровно на чае раньше,
чем здесь, в Лондоне. Я обгоню ваше время на один час. Продвинувшись в том
же направлении еще на тысячу миль, я опережу ваш восход уже на два часа; еще
тысяча миль - на три часа, и так далее, покуда я не возвращусь в эту же
точку, проделав путь в двадцать четыре тысячи миль к востоку и тем самым
опередив лондонский восход солнца ровно на двадцать четыре часа. Иначе
говоря, я на целые сутки обгоню ваше время. Вы понимаете?
Дядя: Но О'Болтус...
Смизертон (очень громким голосом): Капитан же Пратт, напротив, отплыв
на тысячу миль к западу, оказался на час позади, а проделав весь путь в
двадцать четыре тысячи миль к западу, на сутки отстал от лондонского
времени. Вот почему для меня воскресенье было вчера, для вас оно сегодня, а
для Пратта наступит завтра. И главное, мистер Скупердэй, мы все трое
совершенно правы, ибо нет никаких философских резонов, почему бы мнению
одного из нас следовало отдать предпочтение.
Дядя: Ах ты, черт, действительно... Ну, Кейт, ну, Бобби, это в самом
деле, как видно, перст судьбы. Я - человек слова, это каждому известно. И
потому ты можешь назвать ее своею (со всем, что за ней дается), когда
пожелаешь. Обошли меня, клянусь душою! Три воскресенья подряд, а? Интересно,
что скажет О'Болтус на это?
Эдгар Аллан По.
Поместье Арнгейм
Перевод В. Рогова.
OCR: Alexander D. Jurinsson.
Прекрасной даме был подобен сад,
Блаженно распростертой в полусне,
Смежив под солнцем утомленный взгляд.
Поля небесные синели мне,
В цветении лучей сомкнувшись в вышине.
Роса, блестя у лилий на главе
И на лазурных листьях и в траве,
Была что звездный рой в вечерней синеве.
Джайлс Флетчер
От колыбели до могилы в паруса моего друга Эллисона дул попутный ветер
процветания. И я употребляю слово "процветание" не в сугубо земном смысле.
Для меня оно тождественно понятию "счастье". Человек, о котором я говорю,
казался рожденным для предвозвещения доктрин Тюрго, Прайса, Пристли и
Кон-дорсе - для частного воплощения всего, что считалось химерою
перфекционистов. По моему мнению, недолгая жизнь Эллисона опровергала догму
о существовании в самой природе человека некоего скрытого начала,
враждебного блаженству. Внимательное изучение его жизни дало мае понять, что
нарушение немногих простых законов гуманности обусловило несчастье
человечества, что мы обладаем еще неразвитыми началами, способными принести
нам довольство, и что даже теперь, при нынешнем невежестве и безумии всех
мыслей относительно великого вопроса о социальных условиях, не лишено
вероятности, что отдельное лицо, при неких необычайных и весьма
благоприятных условиях, может быть счастливым.
Мнений, подобных этому, целиком придерживался и мой молодой друг, и
поэтому следует принять во внимание, что ничем не омраченная радость,
которой отмечена его жизнь, была в значительной мере обусловлена заранее. И
в самом деле, очевидно, что, располагай он меньшими способностями к
бессознательной философии, которая порою так успешно заменяет жизненный
опыт, мистер Эллисон обнаружил бы себя ввергнутым самою своею невероятною
жизненною удачею во всеобщий водоворот горя, разверзтый перед всеми,
наделенными чем-либо незаурядным. Но я отнюдь не ставлю себе целью сочинение
трактата о счастии. Идеи моего друга можно изложить в нескольких словах. Он
допускал лишь четыре простые основы или, точнее говоря, четыре условия
блаженства. То, что он почитал главным, были (странно сказать!) всего лишь
физические упражнения на свежем воздухе. "Здоровье, достигаемое иными
средствами, - говорил он, - едва ли достойно зваться здоровьем". Он приводил
как пример блаженства охоту на лис и указывал на землекопов как на
единственных людей, которые как сословие могут по справедливости почитаться
счастливее прочих. Его вторым условием была женская любовь. Третьим, и
наиболее трудно осуществимым, было презрение к честолюбивым помыслам.
Четвертым была цель, которая требовала постоянного к себе стремления; и он
держался того мнения, что степень достижимого счастья пропорциональна
духовности и возвышенности этой цели. Замечателен был непрерывный поток
даров, которые фортуна в изобилии обрушивала па Эллисона. Красотою и грацией
он превосходил всех. Разум его был такого склада, что приобретение познаний
являлось для него не трудом, а скорее наитием и необходимостью. Он
принадлежал к одной из знатнейших фамилий империи. Его невеста была самая
прелестная и самая верная из женщин. Его владения всегда были обширны; но,
когда он достиг совершеннолетия, обнаружилось, что судьба сделала его
объектом одного из тех необычайных своих капризов, что потрясают общество и
почти всегда коренным образом переменяют моральный склад тех, на кого
направлены.
Оказалось, что примерно за сто лет до совершеннолетия мистера Эллисона
в одной отдаленной провинции скончался некий мистер Сибрайт Эллисон. Этот
джентльмен скопил огромное состояние и, не имея прямых потомков, измыслил
прихотливый план: дать своему богатству расти в течение ста лет после своей
смерти. Мудро, до мельчайших подробностей распорядившись различными
вложениями, он завещал всю сумму ближайшему из своих. родственников но
фамилии Эллисон, который будет жить через сто лет. Было предпринято много
попыток отменить это необычайное завещание; но то, что они посиди характер
ex post facto [Предпринятых задним числом (лат.).] обрекало их на провал;
зато было привлечено внимание ревностного правительства и удалось провести
законодательный акт, запрещающий подобные накопления. Этот акт, однако, не
помешал юному Эллисону в свой двадцать первый день рождения вступить во
владение наследством своего предка Сибрайта, составлявшим четыреста
пятьдесят миллионов долларов [Случай, подобный вымышленному здесь, не так
давно произошел в Англии. Фамилия счастливого наследника - Теллусон. Впервые
я увидел сообщение об этом в "Путевых заметках" принца Пюклера-Мускау,
который пишет, что унаследованная сумма составляет девяносто миллионов
фунтов, и справедливо замечает, что "в размышлениях о столь обширной сумме и
о службе, которую она может сослужить, есть даже нечто возвышенное". Для
соответствия со взглядами, исповедуемыми в настоящем рассказе, я последовал
сообщению принца, хотя оно и непомерно преувеличено. Набросок и фактически
первая часть настоящего произведения была обнародована много лет назад - до
выхода в свет первого выпуска восхитительного романа Сю "Вечный жид", на
идею которого, быть может, навели записки Мускау.].
Когда стали известны столь огромные размеры унаследованного богатства,
то, разумеется, начала строить всяческие предположения относительно того,
как им распорядятся. Величина и безусловное наличие суммы привели в
растерянность всех, размышлявших об этом предмете. Про обладателя
какого-либо умопостигаемого количества денег можно было вообразить что
угодно. Владей он богатствами, только превосходящими богатства любого
гражданина, легко было представить себе, что он пустится в безудержный
разгул соответственно модам своего времени, или займется политическими
интригами, или начнет метить в министры, или купит себе высокий титул, или
примется коллекционировать целые музеи virtu [Произведений искусства,
редкостей (итал.).] или станет щедрым покровителем изящной словесности,
наук, искусств, или свяжет свое имя с благотворительными учреждениями,
известными широкою сферою деятельности. Но при столь невообразимом
богатстве, действительным владельцем которого сделался наследник,
чувствовалось, что эти цели, да и все обычные цели представляют слишком
ограниченное поле. Обратились к цифрам, и они лишь привели в смущение. Стало
ясно, что даже при трех процентах годовых капитал принесет не менее
тринадцати миллионов пятисот тысяч годового дохода, что составляло миллион
сто двадцать пять тысяч в месяц, или тридцать шесть тысяч девятьсот
восемьдесят шесть долларов в день, или тысячу пятьсот сорок один доллар в
час, или двадцать шесть долларов в каждую быстролетную минуту. И вследствие
этого обычные предположения решительно отбросили. Не знали, что и
вообразить. Некоторые даже предположили, будто мистер Эллисон избавится, по
крайней мере, от половины своего состояния, ибо такое множество денег уж
совершенно ни на что не нужно, и обогатит целую рать родственников разделом
избытков. Ближайшим из них он и в самом деле уступил то весьма необычное
богатство, которым владел до получения наследства.
Однако я не был удивлен, узнав, что он давно принял решение по вопросу,
послужившему среди его друзей поводом для многих обсуждений. И я не очень-то
изумился, обнаружив, что именно он решил. В отношении частной
благотворительности он успокоил свою совесть. В возможность отдельного
человека хоть как-либо, в прямом значении слова, улучшить общее состояние
человечества он (мне жаль в этом признаться) мало верил. В целом, к счастью
или пет, он в значительной степени был предоставлен самому себе.
Он был поэт в самом благородном и широком смысле слова. Кроме того, он
постиг истинную природу, высокие цели, высшее величие поэтического чувства.
Он бессознательно понял, что самое полное, а быть может, единственно
возможное удовлетворение этого чувства заключается в созидании новых форм
прекрасного. Некоторые странности, исходящие то ли из его раннего
образования, то ли из самой природы его ума, придали всем его этическим
представлениям характер так называемого материализма; и, быть может, это и
внушило ему убеждение, что наиболее плодотворная, если только не
единственная область воистину поэтического деяния заключается в создании
новых видов чисто материальной красоты. И случилось так, что он не стал ни
музыкантом, ни поэтом - если употреблять последний термин в его повседневном
значении. А может быть, он пренебрег такою возможностью просто в
соответствии со своим убеждением, что одно из основных условий счастья па
земле заключается в презрении к честолюбивым помыслам. И, право, не вероятно
ли, что если высокий гений по необходимости честолюбив, то наивысший
чуждается того, что зовется честолюбием? И не может ли быть так, что иной,
более великий, нежели Мильтон, оставался доволен, пребывая "немым и
бесславным"? Я убежден, что мир никогда не видел - и если только цепь
случайностей не вынудит ум благороднейшего склада к низменным усилиям, то
мир никогда и не увидит - полную меру победоносного свершения в самых
богатых возможностями областях искусства, на которую вполне способна природа
человеческая.
Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не жил на свете человек,
более глубоко поглощенный музыкой и поэзией. Весьма возможно, что при других
обстоятельствах он стал бы живописцем. Скульптура, хотя она и сугубо
поэтична по природе своей, слишком ограничена в размахе и результатах, и
поэтому не могла когда-либо обратить на себя его пристальное внимание. Я
успел упомянуть все отрасли искусства, па которые поэтическое чувство, по
общепринятому мнению, распространяется. Но Эллисон утверждал, что наиболее
богатая возможностями, наиболее истинная, наиболее естественная и, быть
может, наиболее широкая отрасль его пребывает в необъяснимом небрежении.
Никто еще не относил декоративное садоводство к видам поэзии; но друг мой
полагал, что оно предоставляет истинной Музе великолепнейшие возможности. И
вправду, здесь простирается обширнейшее поле для демонстрации фантазии,
выражаемой в бесконечном сочетании форм невиданной ранее красоты; и
элементы, ее составляющие, неизмеримо превосходят все, что может дать земля.
В многообразных и многокрасочных цветах и деревьях он усматривал самые
прямые и энергичные усилия Природы, направленные на сотворение материальной
красоты. И в направлении или в концентрации этих усилий - точнее, в
приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на земле, в
применении лучших средств, в трудах ради полнейшего совершенства - и
заключалось, как он понял, исполнение не только его судьбы как поэта, но и
высокой цели, с коей божество наделило человека поэтическим чувством.
"В приспособлении этих усилий к глазам, что должны увидеть их на
земле". Объясняя это выражение, мистер Эллисон во многом приблизил меня к
разгадке того, что всегда казалось мне загадочным: разумею тот факт (его же
оспорит разве лишь невежда), что в природе не существуют сочетания элементов
пейзажа, равного тем, что способен сотворить гениальный живописец. Не
сыщется в действительности райских мест, подобных там, что сияют нам с
полотен Клода. В самых пленительных из естественных ландшафтов всегда
сыщется избыток или недостаток чего-либо - многие избытки и многие
недостатки. Если составные части и могут по отдельности превзойти даже
наивысшее мастерство живописца, то в размещении этих частей всегда найдется
нечто, моющее быть улучшенным. Коротко говоря, на широких естественных
просторах земли нет точки, внимательно смотря с которой взор живописца не
найдет погрешностей в том, что называется "композицией" пейзажа. И все же,
до чего это непостижимо! В иных областях мы справедливо привыкли считать
природу непревзойденной. Мы уклоняемся от состязаний с ее деталями. Кто
дерзнет воспроизводить расцветку тюльпана или улучшать пропорции ландыша?
Критическая школа, которая считает, что скульптура или портретная живопись
должны скорее возвышать, идеализировать натуру, а не подражать ей, пребывает
в заблуждении. Все сочетания черт человеческой красоты в живописи или
скульптуре лишь приближаются к прекрасному, которое живет и дышит. Этот
эстетический принцип верен лишь применительно к пейзажу; и, почувствовав
здесь его верность, из-за опрометчивой тяги к обобщениям критики почли,
будто он распространяется на все области искусства. Я сказал: почувствовав,
ибо это чувство - не аффектация и не химера. И в математике явления - не
точнее тех, которые открываются художнику, почувствовавшему природу своего
искусства. Он не только предполагает, но положительно знает, что такие-то и
такие-то, на первый взгляд произвольные сочетания материи образуют - и лишь
они образуют - истинно прекрасное. Его мотивы, однако, еще не дозрели до
выражения. Потребен более глубокий анализ, нежели тот, что ведом ныне, дабы
вполне их исследовать и выразить. Тем не менее художника в его инстинктивных
понятиях поддерживают голоса всех его собратьев. Пусть в "композиции" будет
недостаток, пусть в ее простое расположение форм внесут поправку, пусть эту
поправку покажут всем художникам на свете, необходимость этой поправки
признает каждый. И даже еще более того: для улучшения композиционного изъяна
каждый из содружества в отдельности предложил бы одну и ту же поправку.
Повторяю, что материальная природа подлежит улучшению лишь в
упорядочении элементов пейзажа и, следственно, лишь в этой области
возможность ее усовершенствования представлялась мне неразрешимою загадкою.
Мои мысли о настоящем предмете ограничивались предположением, будто природа
вначале тщилась создать поверхность земли в полном согласии с человеческими
понятиями о совершенной степени прекрасного, высокого или живописного, но
что это начальное стремление не было выполнено ввиду известных геологических
нарушений - нарушений форм я цветовых сочетаний, подлинный же смысл
искусства состоит в исправлении и сглаживании подобных нарушений. Однако
убедительность такого предположения значительно ослаблялась сопряженною о
ним необходимостью расценивать эти геологические нарушения как
противоестественные и не имеющие никакой цели. Эллисон высказал догадку, что
они предвещают смерть. Объяснил он это следующим образом: допустим, что
вначале на долю человека предназначалось бессмертие. Тогда первоначальный
вид земной поверхности, отвечающий блаженному состоянию человека, не просто
существовал, но был сотворен но расчету. Геологические же нарушения
предвещали смертность, приуготовленные человеку в дальнейшем.
"Так вот, - сказал мой друг, - то, что мы считали идеализацией пейзажа,
может таковою быть и в действительности, но лишь со смертной, или
человеческой, точки зрения. Каждая перемена в естественном облике земли
может, по всей вероятности, оказаться изъяном в картине, если вообразить,
что картину эту видят целиком - во всем ее объеме - с точки, далекой от
поверхности земли, хотя и не за пределами земной атмосферы. Легко понять,
что поправка в детали, рассматриваемой на близком расстоянии, может в то же
время повредить более общему или цельному впечатлению. Ведь могут быть
существа, некогда люди, а теперь людям невидимые, которым издалека наш
беспорядок может показаться порядком, наша неживописность - живописною;
одним словом, это земные ангелы, и необозримые декоративные сады обоих
полушарий бог, быть может, скомпоновал для их, а не для нашего созерцания,
для их восприятия красоты, восприятия, утонченного смертью".
Во время обсуждения друг мой процитировал некоторые отрывки из
сочинения о декоративном садоводстве, автор которого, по общему мнению,
успешно трактовал свою тему:
"Собственно есть лишь два стиля декоративного садоводства. Первый
стремится напомнить первоначальную красоту местности, приспосабливаясь к
окружающей природе; деревья выращивают, приводя их в гармонию с окрестными
холмами или долинами; выявляют те приятные соче
...Поділитися у соцмережах
