Жанр: Триллер
Рассказы
... дыханье, замер.
Сначала ненасытных животных поразила и спугнула внезапная
перемена — моя новая неподвижная поза. Они отпрянули; иные
метнулись обратно к щели. Но лишь на мгновенье. Не напрасно
рассчитывал я на их алчность. Заметя, что я не шевелюсь,
две-три самых наглых вспрыгнули на мою подставку и стали
обнюхивать подпругу. Прочие будто только ждали сигнала. Новые
полчища хлынули из щели. Они запрудили все мое ложе и сотнями
попрыгали прямо на меня. Мерное движенье маятника ничуть им не
препятствовало. Увертываясь от ударов, они занялись умащенной
подпругой. Они теснились, толкались, они толпились на моем
теле, все вырастая в числе. Они метались по моему горлу; их
холодные пасти тыкались в мои губы; они чуть не удушили меня.
Омерзение, которого не передать никакими словами, мучило меня,
леденило тяжким, липким ужасом. Но еще минута — и я понял, что
скоро все будет позади. Я явственно ощутил, что ремень
расслабился. Значит, крысы уже перегрызли его. Нечеловеческим
усилием я заставлял себя лежать тихо.
Нет, я не ошибся в своих расчетах, я не напрасно терпел.
Наконец я почувствовал, что свободен. Подпруга висела на мне
обрывками. Но маятник уже коснулся моей груди. Он распорол
мешковину. Он разрезал белье под нею. Еще два взмаха — и
острая боль пронзила меня насквозь. Но миг спасенья настал.
Мановением руки я обратил в бегство своих избавителей.
Продуманным движеньем — осторожно, боком, косо, медленно — я
скользнул прочь из ремней так, чтобы меня не доставал ятаган.
Хоть на мгновенье, но я был свободен.
Свободен! И в тисках инквизиции! Едва ступил я с
деревянного ложа пыток на каменный тюремный пол, как адская
машина перестала качаться, поднялась, и незримые силы унесли ее
сквозь потолок. Печальный урок этот привел меня в отчаяние. За
каждым движением моим следят. Свободен! Я всего лишь избегнул
одной смертной муки ради другой муки, горшей, быть может, чем
сама смерть. Подумав так, я стал беспокойно разглядывать
железные стены, отделявшие меня от мира. Какая-то странность --
перемена, которую и не вдруг осознал, — без сомненья,
случилась в темнице. На несколько минут я забылся в тревожных
мыслях; я терялся в тщетных, бессвязных догадках. Тут я впервые
распознал источник зеленоватого света, освещавшего камеру. Он
шел из прорехи с полдюйма шириной, которая опоясывала всю
темницу, по низу стен, совершенно отделяя их от пола. Я
пригнулся, пытаясь заглянуть в проем, разумеется, безуспешно.
Когда я распрямился, мне вдруг открылась тайна происшедшей
в камере перемены. Я уже говорил, что, хотя роспись на стенах
по очертаниям была достаточно четкой, краски как будто
размылись и поблекли. Сейчас же они обрели и на глазах обретали
пугающую, немыслимую яркость, от которой портреты духов и
чертей принимали вид непереносимый и для нервов более крепких,
чем мои. Бесовские взоры с безумной, страшной живостью
устремлялись на меня отовсюду, с тех мест, где только что их не
было и помину, и сверкали мрачным огнем, который я, как ни
напрягал воображение, не мог счесть ненастоящим.
Ненастоящим! Да ведь уже до моих ноздрей добирался запах
раскаленного железа! Тюрьма наполнилась удушливым жаром. С
каждым мигом все жарче горели глаза, уставившиеся на мои муки.
Все гуще заливал багрец намалеванные кровавые ужасы. Я ловил
ртом воздух! Я задыхался! Так ват что затеяли мои мучители!
Безжалостные! О! Адские отродья! Я бросился подальше от
раскаленного металла на середину камеры. При мысли о том, что
огонь вот-вот спалит меня дотла, прохлада колодца показалась
мне отрадой. Я метнулся к роковому краю. Я жадно заглянул
внутрь. Отблески пылающей кровли высвечивали колодец до дна. И
все же в первый миг разум мой отказывался принять безумный
смысл того, что я увидел. Но страшная правда силой вторглась в
душу, овладела ею, опалила противящийся разум. О! Господи!
Чудовищно! Только не это! С воплем отшатнулся я от колодца,
спрятал лицо в ладонях и горько заплакал.
Жар быстро нарастал, и я снова огляделся, дрожа, как в
лихорадке. В камере случилась новая перемена, на сей раз
менялась ее форма. Как и прежде, сначала я тщетно пытался
понять, что творится вокруг. Но недолго терялся я в догадках.
Двукратное мое спасенье подстрекнуло инквизиторскую месть, игра
в прятки с Костлявой шла к концу. Камера была квадратная.
Сейчас я увидел, что два железных угла стали острыми, а два
других, следственно, тупыми. Страшная разность все
увеличивалась с каким-то глухим не то грохотом, не то стоном.
Камера тотчас приняла форму ромба. Но изменение не прекращалось
— да я этого и не ждал и не хотел. Я готов был прижать красные
стены к груди, как покровы вечного покоя. "Смерть, — думал я,
— любая смерть, только бы не в колодце! " Глупец! Как было
сразу не понять, что в колодец-то и загонит меня раскаленное
железо! Разве можно выдержать его жар? И тем более устоять
против его напора? Все уже и уже становился ромб, с быстротой,
не оставлявшей времени для размышлений. В самом центре ромба и,
разумеется, в самой широкой его части зияла пропасть. Я
упирался, но смыкающиеся стены неодолимо подталкивали меня. И
вот уже на твердом полу темницы не осталось ни дюйма для моего
обожженного, корчащегося тела. Я не сопротивлялся более, но
муки души вылились в громком, долгом, отчаянном крике. Вот я
уже закачался на самом краю — я отвел глаза...
И вдруг — нестройный шум голосов! Громкий рев словно
множества труб! Гулкий грохот, подобный тысяче громов! Огненные
стены отступили! Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя
сознанье, уже падал в пропасть. То был генерал Лассаль.
Французские войска вступили в Толедо. Инквизиция была во власти
своих врагов.
Эдгар Аллан По.
Заживо погребенные
Есть темы, проникнутые всепокоряющим интересом, но слишком
ужасные, чтобы стать законным достоянием литературы.
Обыкновенно романисту надлежит их избегать, если он не хочет
оскорбить или оттолкнуть читателя. Прикасаться к ним подобает
лишь в том случае, когда они освящены и оправданы
непреложностью и величием истины. Так, например, мы содрогаемся
от "сладостной боли", читая о переправе через Березину, о
землетрясении в Лиссабоне, о чуме в Лондоне, о Варфоломеевской
ночи или о том, как в калькуттской Черной Яме задохнулись сто
двадцать три узника. Но в таких описаниях волнует сама
достоверность — сама подлинность — сама история. Будь они
вымышлены, мы не испытали бы ничего, кроме отвращения.
Я перечислил лишь некоторые из знаменитейших и величайших
исторических трагедий; но самая их огромность потрясает
воображение ничуть не меньше, чем зловещая сущность. Мне нет
нужды напоминать читателю, что из длинного и мрачного перечня
людских несчастий я мог бы извлечь немало отдельных
свидетельств подлинного страдания, гораздо более жестоких,
нежели любое из этих всеобщих бедствий. Воистину, настоящее
горе, наивысшая боль всегда единственны, неповторимы. И коль
скоро испить до дна эту горькую чашу приходится лишь человеку,
а не человечеству — возблагодарим за это милосердного творца!
Погребение заживо, несомненно, чудовищнее всех ужасов,
какие выпали на долю смертного. И здравомыслящий человек едва
ли станет отрицать, что это случалось часто, очень часто.
Грань, отделяющая Жизнь от Смерти, в лучшем случае обманчива и
неопределенна. Кто может сказать, где кончается одно и
начинается другое? Известно, что есть болезни, при которых
исчезают все явные признаки жизни, но, строго говоря, они не
исчезают совершенно, а лишь прерываются. Возникает временная
остановка в работе неведомого механизма. Наступает срок, и
некое незримое таинственное начало вновь приводит в движение
волшебные крыла и магические колеса. Серебряная нить не
оборвана навеки, и златой сосуд не разбит безвозвратно. Но где
в эту пору обреталась душа?
Однако, кроме неизбежного заключения априори, что
соответствующие причины влекут за собой соответствующие
следствия, и поскольку известны случаи, когда жизнедеятельность
прерывается, не подлежит сомнению, что людей иногда хоронят
заживо, — кроме этого общего соображения, опыт медицины и
самой жизни прямо свидетельствует, что это действительно бывало
не раз. При необходимости я мог бы сослаться на целую сотню
самых достоверных примеров. Один такой случай, весьма
примечательный и, вероятно, еще не изгладившийся из памяти
некоторых читателей, имел место не столь давно в соседнем
городе Балтиморе и произвел на многих потрясающее, неотразимое
впечатление. Супругу одного из самых почтенных граждан --
известного юриста и члена конгресса — постигла внезапная и
необъяснимая болезнь, перед которой оказалось бессильно все
искусство медиков. После тяжких страданий наступила смерть или
состояние, которое сочли смертью. Никто даже не подозревал, да
и не имел причин подозревать, что она вовсе не умерла.
Обнаружились все обычные признаки смерти. Лицо осунулось, черты
его заострились. Губы стали белее мрамора. Глаза помутнели.
Наступило окоченение. Сердце не билось. Так она пролежала три
дня, и за это время тело сделалось твердым, как камень. Одним
словом, надо было поспешить с похоронами, поскольку труп,
казалось, быстро разлагается.
Ее похоронили в семейном склепе, и три года никто не
тревожил могильный покой. По прошествии этого времени склеп
открыли, чтобы установить там саркофаг, — но увы! — какое
страшное потрясение ожидало ее супруга, который своими руками
отворил дверь! Едва створки распахнулись наружу, что-то
закутанное в белое со стуком упало прямо в его объятия. То был
скелет его жены в еще не истлевшем саване.
Тщательное расследование показало, что она ожила через два
дня после погребения и билась в гробу, который упал на пол с
уступа или с возвышения и раскололся, так что ей удалось
встать. Случайно забытый масляный фонарь, налитый дополна,
теперь оказался пуст; впрочем, масло могло улетучиться само по
себе. На верхней ступени лестницы при входе в зловещую гробницу
валялся большой обломок гроба, которым она, по всей видимости,
колотила в железную дверь, призывая на помощь. При этом она,
вероятно, лишилась чувств или умерла от страха; падая, она
зацепилась саваном за какой-то железный крюк, торчавший из
стены. Так и осталась она на месте, так и истлела стоя.
В 1810 году во Франции был случай погребения заживо,
который красноречиво свидетельствует, что подлинные события
воистину бывают удивительней вымыслов сочинителей. Героиней
этой истории стала мадемуазель Викторина Лафуркад, юная девица
из знатного семейства, богатая и на редкость красивая. Среди ее
многочисленных поклонников был Жульен Боссюэ, бедный парижский
litterateur или журналист. Его таланты и обаяние пленили
богатую наследницу, и она, кажется, полюбила его всем сердцем;
но из сословного высокомерия она все же решилась отвергнуть его
и отдать руку мосье Ренелю, банкиру и довольно известному
дипломату. После свадьбы, однако, супруг тотчас к ней охладел
и, вероятно, дурно с нею обращался. Прожив несколько лет в
несчастном браке, она умерла — по крайней мере состояние ее
было столь похоже на смерть, что ни у кого не возникло и тени
сомнения. Ее похоронили, — но не в склепе, а в обыкновенной
могиле близ усадьбы, где она родилась. Влюбленный юноша,
терзаемый отчаяньем и все еще волнуемый былой страстью,
отправляется из столицы в далекую провинцию с романтическим
намерением вырыть тело и взять на память чудесные локоны
покойной. Он разыскивает могилу. В полночь он откапывает гроб и
принимается уже состригать локоны, как вдруг его возлюбленная
открывает глаза. Как оказалось, она было похоронена заживо.
Жизнь не вполне покинула несчастную; ласки влюбленного
пробудили ее от летаргии, ошибочно принятой за смерть. Он
поспешил перенести ее в свою комнату на постоялом дворе.
Обладая немалыми познаниями в медицине, он применил самые
сильные укрепляющие лекарства. Наконец она ожила. Она узнала
своего спасителя. Она оставалась с ним до тех пор, пока
здоровье ее понемногу не восстановилось. Женское сердце не
камень, и последний урок, преподанный любовью, смягчил его
совершенно. Она отдала свое сердце Боссюэ. Она не вернулась к
супругу, но, сохранив свое воскресение в тайне, уехала вместе с
верным возлюбленным в Америку. Через двадцать лет оба вернулись
во Францию, уверенные, что время достаточно изменило ее
внешность и даже близкие ее не узнают. Однако они ошиблись; при
первой же встрече мосье Ренель тотчас узнал супругу и
потребовал, чтобы она к нему вернулась. Она отвергла его
притязания; и беспристрастный суд решил дело в ее пользу,
постановив, что в силу особых обстоятельств, а также за
давностью времени супружеские права утрачены не только по
справедливости, но и по букве закона.
Лейпцигский "Хирургический журнал" — весьма уважаемый и
заслуживающий доверия печатный орган, достойный того, чтобы
кто-нибудь из американских издателей выпускал его в переводе на
наш язык, — сообщает в последнем номере о подобном же
прискорбном происшествии.
Один артиллерийский офицер, человек огромного роста и
несокрушимого здоровья, был сброшен норовистой лошадью и сильно
ушиб голову, отчего мгновенно лишился чувств; в черепе
обнаружилась небольшая трещина, но врачи не видели прямой
опасности для жизни. Трепанация черепа прошла успешно. Больному
пустили кровь и пользовали его прочими обычными средствами. Но
постепенно он впадал во все более глубокое оцепенение, и
наконец, казалось, наступила смерть.
Стояла жара, и его похоронили поспешно до неприличия
где-то на общем кладбище. Похороны были в четверг. В ближайшее
воскресенье многие, как обычно, пришли навестить могилы, и
около полудня один крестьянин произвел сильное волнение,
утверждая, что присел отдохнуть на могилу офицера и вдруг
почувствовал сотрясение земли, словно покойник норовил встать
из гроба. Поначалу его рассказу мало кто верил, но неподдельный
ужас и твердая убежденность, с которыми он доказывал истинность
своих слов, в конце концов возымели действие на толпу.
Бросились за лопатами, в несколько минут раскопали могилу,
такую мелкую, что стыдно было смотреть, и голова офицера
предстала на свет. Казалось, он был мертв, но сидел скорчившись
в гробу, крышку которого ему удалось приподнять отчаянным
усилием.
Его тотчас отвезли в ближайшую больницу, где выяснилось,
что он жив, хотя и лишился чувств от удушья. Через несколько
часов он пришел в себя, стал узнавать знакомых и, путаясь в
словах, рассказал о невыносимых страданиях, которые претерпел в
могиле.
Судя по его рассказу, сознание теплилось в нем более часа
после похорон, а затем он впал в беспамятство. Могила была
наспех забросана рыхлой землей, так что оставался некоторые
приток воздуха. Он услышал над головой топот множества ног и
попытался привлечь к себе внимание. Как он объяснил, шум на
кладбище пробудил его от мертвого сна, но, едва очнувшись, он
сразу понял всю безысходность своего положения.
Сообщают, что больной уже поправлялся и был на пути к
полному выздоровлению, но по вине шарлатанов пал жертвой
медицинского опыта. Они применили гальваническую батарею, и он
скончался во время бурного приступа, вызванного, как это
бывает, действием тока.
Поскольку речь зашла о гальванической батарее, мне
вспомнился, кстати, широко известный и воистину поразительный
случай, когда ее действие вернуло к жизни молодого лондонского
стряпчего, два дня пролежавшего в могиле. Случай этот произошел
в 1831 году и наделал в свое время немало шума.
Больной, мистер Эдвард Стэплтон, умер, по всей
вероятности, от тифозной горячки с некоторыми странными
симптомами, которые вызвали любопытство лечивших его врачей.
После мнимой смерти врачи попросили у его близких согласия на
посмертное вскрытие, но получили решительный отказ. Как это
часто случается, они решили выкопать труп и тайно вскрыть его
без помех. Не составляло труда сговориться с шайкой похитителей
трупов, которых так много в Лондоне; и на третью ночь после
похорон тело, которое считали мертвым, было вырыто из могилы
глубиной в восемь футов и перенесено в секционную палату одной
частной больницы.
Уже сделав изрядный надрез на животе, врачи обратили
внимание на то, что тело ничуть не разложилось, и решили
испробовать батарею. Опыт следовал за опытом без особого
успеха, разве что в некоторых случаях судорожные подергивания
более обычного походили на движения живого организма.
Время истекало. Близился рассвет, и наконец решено было
безотлагательно приступить к вскрытию. Но один из врачей
непременно желал проверить какую-то свою теорию и убедил всех
подвергнуть действию тока одну из грудных мышц. Грубо рассекли
кожный покров, кое-как присоединили проволоки; вдруг мертвец
стремительным, но отнюдь не похожим на судорогу движением
соскользнул со стола на пол, постоял немного, тревожно
озираясь, и заговорил. Понять его слова не удалось; и все же
это, безусловно, были слова, — некое подобие членораздельной
речи. Умолкнув, он тяжело рухнул на пол.
Сначала все оцепенели от ужаса — но медлить было нельзя,
и врачи вскоре овладели собой. Оказалось, что мистер Стэплтон
жив, хотя и в глубоком обмороке. С помощью эфира его привели в
чувство, а через несколько времени он совсем поправился и мог
вернуться к своим близким, от которых его воскресение скрывали
до тех пор, пока не перестали опасаться повторного приступа. Их
восторг, их радостное удивление нетрудно себе представить.
Но самое потрясающее во всей истории — это свидетельство
самого мистера С. Он уверяет, что ни на миг не впадал в полное
беспамятство, что смутно и туманно он сознавал все происходящее
с той минуты, как врачи объявили его мертвым, и вплоть до того
времени, когда он лишился чувств в больнице. "Я жив", — таковы
были невнятные слова, которые он в отчаянье пытался вымолвить,
поняв, что попал в мертвецкую.
Мне нетрудно было бы рассказать еще много подобных
историй, но я полагаю это излишним — ведь и без того не
остается сомнений, что людей в самом деле хоронят заживо. И
если учесть, как редко, в силу своего характера, такие случаи
становятся нам известны, мы вынуждены будем признать, что они,
вероятно, часто происходят неведомо для нас. Право же, едва ли
не всякий раз, как землекопам случается работать на кладбище,
скелеты обнаруживают в таких позах, что возникают самые ужасные
подозрения.
Но как ни ужасны подозрения, несравненно ужасней участь
самих несчастных! Можно с уверенностью сказать, что никакая
иная судьба не уготовила человеку столь безвыходные телесные и
душевные муки, как погребение заживо. Невыносимое стеснение в
груди, удушливые испарения сырой земли, холодные объятия
савана, давящая теснота последнего жилища, мрак беспросветной
Ночи, безмолвие, словно в пучине моря, незримое, но осязаемое
присутствие Червя-Победителя — все это и вдобавок мысли о
воздухе и зеленой траве над головой, воспоминания о любимых
друзьях, которые поспешили бы на помощь, если бы только узнали
о твоей беде, и уверенность, что этого им никогда не узнать,
что ты обречен навеки покоиться среди мертвецов, — все это,
говорю я вам, исполняет еще трепещущее сердце ледяным и
нестерпимым ужасом, перед которым отступает самое смелое
воображение. Нам не дано изведать таких страданий на Земле --
мы не в силах представить ничего подобного даже на дне
Преисподней. Вполне понятно, что рассказы об этом вызывают
глубочайший интерес; однако ж интерес этот под влиянием
благоговейного ужаса перед самой темой оправдывается
исключительно нашим убеждением в истинности самих рассказов.
То, что мне предстоит описать далее, я знаю доподлинно — все
это я пережил и испытал на себе.
Несколько лет подряд меня терзали приступы таинственной
болезни, которую врачи условно называют каталепсией, так как не
находят для нее более точного определения. Хотя не только
прямые и косвенные причины, но даже самый диагноз этой болезни
остается загадкой, внешние симптомы изучены достаточно хорошо.
Формы ее, видимо, отличаются друг от друга лишь своей тяжестью.
Иногда больной лежит всего день или того меньше, погруженный в
глубочайшую летаргию. Он теряет сознание и не может
пошевелиться; но в груди прослушиваются слабые биения сердца;
тело хранит едва ощутимую теплоту; на скулах еще заметны следы
румянца; приложив к губам зеркало, можно обнаружить редкое,
неровное, прерывистое дыхание. Иногда же оцепенение длится
недели — и даже месяцы; при этом самое пристальное наблюдение,
самые тщательные медицинские анализы не выявят никакой
осязаемой разницы между подобным приступом и тем необратимым
состоянием, которое называют смертью. От погребения заживо
такого больного обычно спасают друзья, которые знают о его
подверженности каталепсии и, естественно, начинают подозревать
неладное, в особенности если нет признаков распада. По счастью,
болезнь развивается постепенно. Первые же ее проявления, хоть и
скрытые, не оставляют сомнений. С каждым разом приступы
становятся все сильней и длительней. В этом главная гарантия от
погребения. Несчастный, с которым сразу случится тяжелый
припадок, как это порой бывает, почти неизбежно обречен заживо
лечь в могилу.
Моя болезнь не отличалась сколько-нибудь заметно от
случаев, описанных в медицинской литературе. Иногда, безо
всякой видимой причины, я мало-помалу впадал в полуобморок или
в полубесчувствие; и в этом состоянии, не испытывая боли,
утратив способность шевелиться и, в сущности, даже думать, но
смутно сознавая в летаргическом сне, что я жив и меня окружают
люди, я пребывал до тех пор, пока не наступал кризис, который
внезапно возвращал меня к жизни. Иногда же недуг одолевал меня
бурно и стремительно. Я чувствовал дурноту, скованность, холод
во всем теле, головокружение и падал замертво. После этого
целые недели меня окружали пустота, мрак, безмолвие, и весь мир
превращался в Ничто. Я погружался в полнейшее небытие. Но чем
быстрей наступали такие припадки, тем медленней я приходил в
себя. Подобно тому, как брезжит рассвет для одинокого,
бесприютного нищего, который бродит по улицам в долгую и глухую
зимнюю ночь, — так же запоздало, так же томительно, так же
радостно возвращался ко мне свет Души.
Но помимо этой наклонности к оцепенению, в остальном
здоровье мое не пошатнулось; чувствовал я себя вполне хорошо --
если не считать болезненного расстройства обычного сна.
Просыпаясь, я не вдруг приходил в себя и на время оказывался во
власти самого нелепого смятения; в такие минуты все мои
умственные способности, и в особенности память, отказывались
мне служить.
Я не испытывал никаких телесных страданий, но душа моя
изнывала от мук. Воображение рисовало мне темные склепы. Я без
конца говорил "об эпитафиях, гробницах и червях". Я предавался
бредням о смерти, и навязчивый страх перед погребением заживо
терзал меня неотступно. Зловещая опасность, нависшая надо мной,
не давала мне покоя ни днем, ни ночью. Днем мне было невыносимо
думать о ней; ночью же это превращалось в настоящую пытку.
Когда грозный Мрак поглощал Землю, я трепетал при одной мысли
об атом — трепетал, как легкие перья на катафалке. Когда же
самое мое Естество изнемогало от бессонницы, я смыкал глаза
лишь после долгой внутренней борьбы — так страшило меня
предчувствие, что я проснусь в могиле. И едва я погружался в
сон, меня тотчас обступал мир призраков, над которыми витал,
распластав широкие, черные, чудовищные крыла, тот же вездесущий
Дух смерти.
Кошмары, душившие меня во сне, были неисчислимы, но, здесь
я упомяну лишь об одном видении. Мне приснилось, будто — я
впал в каталептическое состояние, которое было длительнее и,
глубже обычного. Вдруг ледяная рука коснулась моего лба и
тревожный дрожащий голос шепнул мне на ухо: "Восстань! "
Я сел. Вокруг была непроглядная тьма. Я не мог видеть
того, кто меня разбудил. Я не помнил ни времени, когда впал в
оцепенение, ни места, где это случилось. Я не двигался и
пробовал собраться с мыслями, а хладная рука меж тем
исступленно стиснула мое запястье, встряхивая меня в
нетерпении, и дрожащий голос повторил:
— Восстань! Разве не повелел я тебе восстать от сна?
— Но кто ты? — спросил я.
— Там, где я обитаю, у меня нет имени, — печально
отвечал голос. — Некогда я был смертным, ныне я дух. Некогда я
был беспощаден, ныне я исполнен милосердия. Ты чувствуешь, я
дрожу. Я взываю к тебе, а зубы мои стучат, но отнюдь не от
хлада ночи — ночи, что пребудет во веки веков. Ибо мерзость
сия мне противна. Как можешь ты безмятежно спать? Мне не дает
покоя глас предсмертных мучений. Видеть это превыше моих сил.
Восстань! Ступай за мной в бездну Ночи, и я разве
...Поділитися у соцмережах
