Жанр: Триллер
Рассказы
... правую руку от нее сидела миниатюрная молодая особа, которой она,
видимо, покровительствовала. Дрожь исхудалых пальцев, синева губ, легкий
лихорадочный румянец, пятнами окрасивший свинцово-серое лицо этого нежного
создания, — все говорило о том, что у нее скоротечная чахотка. В манерах
молодой леди чувствовался подлинный haut ton (светский тон [фр.]); с
непринужденной грацией носила она свободную, очень элегантную погребальную
сорочку из тончайшего батиста; волосы кольцами ниспадали на шею; на губах
играла томная улыбка; но ее нос, необычайно длинный и тонкий, подвижный,
похожий на хобот, весь в угрях, закрывал нижнюю губу и, несмотря на
изящество, с каким она перебрасывала его кончиком языка туда и сюда,
придавал ее лицу какое-то непристойное выражение.
По другую сторону стола, налево то леди, страдавшей водянкой,
расположился отекший, страдающий астмой и подагрой старичок; его щеки лежали
на плечах, как два бурдюка, полных красного портвейна. Руки он скрестил на
груди, свою забинтованную ногу положил на стол и, по всей видимости,
чувствовал себя очень важной персоной. Старичок явно гордился каждым дюймом
своей наружности, но больше всего он наслаждался тем вниманием, какое
вызывал его пестрый сюртук. Еще бы — сюртук этот, наверное, стоил ему
больших денег и сидел на нем превосходно; скроен он был из причудливо
расшитого шелкового шарфа, какими обвивают щиты с пышными гербами, которые в
Англии и в других странах вывешиваются на домах старой аристократии.
Рядом с ним, по правую руку от председателя, матросы увидели
джентльмена в длинных белых чулках и бязевых кальсонах. Он уморительно
дергался всем телом в приступе "трясучки", как определил про себя Хью
Смоленый. Его гладко выбритые щеки и подбородок стягивала муслиновая
повязка, запястья ему также связали, и таким образом он был лишен
возможности злоупотреблять горячительными напитками, в изобилии стоявшими на
столе, — предосторожность, как подумал Дылда, необходимая, принимая во
внимание бессмысленное выражение лица этого закоренелого пьянчуги, который,
наверное, и забыл, когда был трезв. Но его гигантские уши уж никак не
удалось бы связать, и они тянулись вверх, судорожно настораживаясь всякий
раз, когда хлопала пробка.
Лицом к нему возлежал шестой и последний собутыльник — до странности
одеревенелый джентльмен; он был разбит параличом и, честно говоря, должен
был прескверно себя чувствовать в своем неудобном, хоть и весьма
оригинальном туалете. Одет он был в новешенький нарядный гроб. Поперечная
стенка давила на голову этого облаченного в гроб человека, нависая подобно
капюшону, что придавало его лицу неописуемо забавный вид. По бокам гроба
были сделаны отверстия для рук, скорее ради удобства, чем ради красоты. При
всем том, наряд этот не позволял его обладателю сидеть прямо, как остальные,
и, лежа под углом в сорок пять градусов, откинувшись назад к стенке, он
закатывал к потолку белки своих огромных вытаращенных глаз, словно сам
бесконечно изумлялся их чудовищной величине.
Перед каждым из пирующих стоял разбитый череп, заменивший ему кубок.
Над столом покачивался скелет, он висел на веревке, обвязанной вокруг ноги и
протянутой через кольцо в потолке. Другая нога отскакивала под прямым углом,
отчего костяк при малейшем дуновении ветерка, проникавшего в комнату,
дребезжал, подпрыгивал и раскачивался во все стороны. В черепе мерзостного
скелета пылали угли, они освещали всю эту сцену резким мерцающим светом;
между тем гробы и прочие товары похоронной конторы, наваленные высокими
кучами по всему помещению и у окон, не давали ни единому лучу света
прорваться на улицу.
При виде столь необычайного общества и еще более необычайных одеяний
наши матросы повели себя далеко не так пристойно, как можно было ожидать.
Дылда, прислонившись к стене, у который стоял, широко разинул рот, — нижняя
губа у него отвисла еще больше обычного, а глаза чуть не вылезли из орбит; а
Хью, присев на корточки так, что нос его оказался на одном уровне со столом,
и хлопая себя по коленям, разразился неудержимым и совершенно неприличным
смехом.
Все же верзила-председатель не счел оскорблением такую вопиющую
неучтивость: он милостиво улыбнулся незваным гостям и, величаво качнув
головой, утыканной траурными перьями, поднялся, взял матросов за руки и
подвел к козлам, которые услужливо притащил кто-то из пирующих. Дылда без
малейшего сопротивления сел, куда ему было указано, между тем как галантный
Хью придвинул свои козлы поближе к миниатюрной чахоточной леди в
погребальной сорочке и весело плюхнулся рядом с нею; плеснув в череп
красного вина, он осушил его за более близкое знакомство. Но возможностью
такого знакомства был крайне рассержен одеревенелый джентльмен в гробу, и
это привело бы к весьма неприятным последствиям, если бы председатель,
постучав по столу своим жезлом, не отвлек внимания присутствующих следующей
речью:
— Мы считаем своим долгом, ввиду счастливого случая...
— Стоп! — с серьезным видом прервал его Дылда. — Погоди, говорю,
минутку! Скажи нам сперва, кто вы такие, дьявол вас забери, и что вы тут
делаете, разрядившись как черти на шабаш? Почему хлебаете славное винцо и
пиво, которое гробовщик Уилл Уимбл — честный мой дружок, мы немало с ним
плавали, — припас себе на зиму?
Выслушав столь непозволительно наглую речь, чудная компания привстала и
ответила таким же неистовым гоготом, какой незадолго перед тем привлек
внимание наших моряков.
Первым овладел собой председатель и, обратившись к Дылде, заговорил с
еще большим достоинством:
— Мы готовы любезно удовлетворить любопытство наших именитых, хоть и
непрошеных гостей и ответить на любой разумный вопрос. Так знайте: я
государь этих владений и правлю здесь единодержавно под именем король Чума
Первый.
Эти покои, что вы по невежеству сочли лавкой Уилла Уимбла, гробовщика,
человека нам не известного, чье плебейское имя до сей ночи не оскверняло
наших королевских ушей, это — тронная зала нашего дворца, которая служит
нам для совещаний с сановниками, а также для других священных и возвышенных
целей. Благородная леди, что сидит напротив, — королева Чума, ее величество
наша супруга, а прочие высокие особы, которых вы здесь видите, — члены
нашего августейшего семейства. Все они королевской крови и носят
соответствующие звания: его светлость эрцгерцог Чума-Мор, ее светлость
герцогиня Чума Бубонная, его светлость герцог Чума-Смерч и ее высочество
Чумная Язва (В.А. - тут несоответствие. Либо ошибся наборщик , либо ошибка
перевода. Если у кого есть старенький томик Эдгара По, то уточните
пожалуйста).
А на ваш вопрос, — продолжал председатель, — по какому поводу мы
собрались здесь, мы позволим себе ответить, что это касается исключительно
наших личных королевских интересов и ни для кого, кроме нас, значения не
имеет. Однако, исходя из тех прав, на кои вы, как наши гости и чужеземцы,
имеете основание претендовать, объясняем: мы собрались здесь нынче ночью для
того, чтобы путем глубоких изысканий и самых тщательных исследований
проверить, испробовать и до конца распознать неуловимый дух, непостижимые
качества, природу и бесценные вкусовые свойства вина, эля и иных крепких
напитков нашей прекрасной столицы. Делаем мы это не столько ради личного
нашего преуспеяния, сколько ради подлинного благоденствия той неземной
владычицы, которая царит над всеми, владения коей безграничны, — имя же ей
— Смерть!
— Имя же ей Деви Джонс! — крикнул Хью Смоленый, наполняя вином два
черепа — для себя и для своей соседки.
— Нечестивый раб! — воскликнул председатель, окидывая взглядом
милейшего Хью. — Нечестивый жалкий ублюдок! Мы заявили тебе, что из
уважения к правам, кои мы не склонны нарушать, даже имея дело с такой
гнусной личностью, как ты, мы снизошли до ответа на оскорбительные и
дурацкие расспросы. Однако за то, что вы так кощунственно вторглись сюда на
наш совет, мы почитаем своим долгом наложить штраф на тебя и твоего дружка:
вы должны, стоя на коленях, осушить за процветание нашего королевства по
галлону рома, смешанного с патокой, после чего можете продолжать свой путь
или остаться и разделить с нами все привилегии нашего общества, как это вам
самим заблагорассудится.
— Никак невозможно, — отозвался Дылда. Достоинство, с которым
держался король Чума Первый, очевидно, внушило Дылде некоторое почтение; он
поднялся и, опершись на стол, продолжал: — С дозволения вашего величества,
невозможное это дело — спустить в трюм хоть четверть того пойла, о котором
ваше величество сейчас изволило упомянуть. Не считая жидкости, принятой на
борт утром в качестве балласта, не говоря об эле и других крепких напитках,
принятых нынешним вечером в разных портах, мой трюм доверху полон пивом,
которым я нагрузился, расплатившись за него сполна в трактире под вывеской
"Веселый матрос". Так вот, прошу ваше величество довольствоваться моими
добрыми намерениями, ибо я никоим образом не могу вместить в себя еще хоть
каплю чего-либо, а тем более этой мерзкой трюмной водички, которая зовется
ромом с патокой.
— Заткни глотку! — прервал его Хью Смоленый, ошарашенный столь
длинной речью товарища, а еще больше его отказом. — Заткни глотку,
пустомеля! Я скажу — а я зря болтать не стану: в моем трюме еще найдется
место, хоть ты, видать, и перебрал лишнее. А что до твоей доли груза, так я
найду и для нее место, нечего поднимать бурю!..
— Это не отвечает смыслу приговора, — остановил его председатель. --
Наше решение как мидийский закон: оно не может быть ни изменено, ни
отменено. Условия должны быть выполнены неукоснительно и без малейшего
промедления. А не выполните, прикажем привязать вам ноги к шее и, как
бунтовщиков, утопить вон в том бочонке октябрьского пива!
— Таков приговор! Правильный и справедливый! Прекрасное решение! Самое
достойное, самое честное и праведное! — хором завопило чумное семейство.
На лбу у короля собрались бесчисленные складки; старичок с подагрой
запыхтел, как кузнечные мехи; молодая особа в погребальной сорочке вертела
носом во все стороны; леди в саване ловила ртом воздух, словно издыхающая
рыба; а тот, что был облачен в гроб, лежал, как колода, и таращил свои
чудовищные глаза.
— Хи-хи-хи! — посмеивался Хью Смоленый, словно не замечая общего
волнения. — Хи-хи-хи! Хи-хи-хи! Я же говорил, когда мистер король стучал
своей свайкой, что такому крепкому, малонагруженному судну, как мое, ничего
не стоит опрокинуть в себя лишних два галлона рома с патокой. Но пить за
здоровье сатаны (да простит ему Господь!), стоя на коленях перед этим
паршивым величеством, когда я уверен, что он еще больший грешник, чем я, и
всего-навсего Тим Херлигерли, комедиант, — нет, дудки! По моим понятиям это
дело другого сорта и совсем не по моим мозгам.
Ему не дали кончить. Едва он упомянул имя Тима Херлигерли, все разом
вскочили.
— Измена! — закричал его величество король Чума Первый.
— Измена! — проскрипел человек с подагрой.
— Измена! — взвизгнула ее высочество Чумная Язва.
— Измена! — прошамкал человек со связанной челюстью.
— Измена! — прорычал человек, облаченный в гроб.
— Измена! Измена! — завопила ее величество Рот-щелью и, ухватив
злополучного Хью Смоленого сзади за штаны, высоко подняла его и без всяких
церемоний бросила в огромный открытый бочонок с его излюбленным октябрьским
пивом. Несколько секунд он то погружался на дно, то всплывал, словно яблоко
в чаше с пуншем, пока не исчез в водовороте пенистого пива, которое
забурлило еще больше от судорожных усилий Хью.
Видя поражение своего товарища, в дело вмешался долговязый матрос.
Столкнув короля Чуму в открытый люк, отважный Дылда с проклятием захлопнул
за ним дверцу и вышел на середину комнаты. Он сорвал качавшийся над столом
скелет и принялся молотить им по головам пирующих, да с таким усердием и
добросовестностью, что с последней вспышкой гаснущих углей вышиб дух из
подагрического старикашки. Навалившись потом изо всей силы на роковой
бочонок с октябрьским пивом и Хью Смоленым, он тут же опрокинул его. Из
бочонка хлынуло пиво потоком, таким бурным и стремительным, что сразу залило
всю лавку от стенки до стенки. Уставленный напитками стол перевернулся,
козлы для гробов поплыли ножками вверх, кадка с пуншем скатилась в камин, и
обе леди закатили истерику. Оплетенные соломой фляги наскакивали на
портерные бутылки; кубки, кружки, стаканы — все смешалось в общей (((((
(схватке [фр.]). Человек-трясучка захлебнулся тут же, одеревенелый
джентльмен выплыл из своего гроба, а победоносный Дылда, обхватив за талию
могучую леди в саване, ринулся с нею на улицу, беря прямой курс на
"Независимую"; следом за ним, чихнув три или четыре раза, пыхтя и задыхаясь,
под легкими парусами несся Хью Смоленый, прихватив с собою ее высочество
Чумную Язву.
Между 1833 и 1835
Эдгар Аллан По.
Черт на колокольне
Перевод В.Рогова
Источник: "Эдгар По. Стихотворения. Проза", Изд-во "Худ.лит.", Москва, 1976,
Библиотека Всемирной литературы, Серия вторая - литература XIX в.
OCR: Alexander D.Jurinsson
"Который час?"
Известное выражение
Решительно всем известно, что прекраснейшим местом в мире является -
или, увы, являлся - голландский городок Школькофремен. Но ввиду того, что
он расположен на значительном расстоянии от больших дорог, в захолустной
местности, быть может, лишь весьма немногим из моих читателей довелось в
нем побывать. Поэтому ради тех, кто в нем не побывал, будет вполне уместно
сообщить о нем некоторые сведения. Это тем более необходимо, что, надеясь
пробудить сочувствие публики к его жителям, я намереваюсь поведать здесь
историю бедственных событий, недавно происшедших в его пределах. Никто из
знающих меня не усомнится в том, что долг, мною на себя добровольно
возложенный, будет выполнен в полную меру моих способностей, с тем строгим
беспристрастием, скрупулезным изучением фактов и тщательным сличением
источников, коими ни в коей мере не должен пренебрегать тот, кто
претендует на звание историка.
Пользуясь помощью летописей купно с надписями и древними монетами, я
могу утверждать о Школькофремене, что он со своего основания находился
совершенно в таком же состоянии, в каком пребывает и ныне. Однако с
сожалением замечу, что о дате его основания я могу говорить лишь с той
неопределенной определенностью, с какой математики иногда принуждены
мириться в некоторых алгебраических формулах. Поэтому могу сказать одно:
городок стар, как все на земле, и существует с сотворения мира.
С прискорбием сознаюсь, что происхождение названия "Школькофремен"
мне также неведомо. Среди множества мнений по этому щекотливому вопросу -
из коих некоторые остроумны, некоторые учены, а некоторые в достаточной
мере им противоположны - не могу выбрать ни одного, которое следовало бы
счесть удовлетворительным. Быть может, гипотеза Шнапстринкена, почти
совпадающая с гипотезой Тугодумма, при известных оговорках заслуживает
предпочтения. Она гласит: "Школько" - читай - "горький" - горячий',
"фремен" - непр.- вм. "кремень"; видимо, идиом. для "молния". Такое
происхождение этого названия, по правде говоря, поддерживается также
некоторыми следами электрического флюида, еще замечаемыми на острие шпиля
ратуши. Однако я не желаю компрометировать себя, высказывая мнения о столь
важной теме, и должен отослать интересующегося читателя к труду
"Oratiunculoe de Rebus Proeter-Veteris" ["Небольшие речи о давнем прошлом"
(лат.)] сочинения Брюкенгромма. Также смотри Вандерстервен, "De
Derivationibus" ["Об образованиях" (лат.)] (стр. 27-5010, фолио, готич.
изд., красный и черный шрифт, колонтитул и без арабской пагинации), где
можно также ознакомиться с заметками на полях Сорундвздора и комментариями
Тшафкенхрюккена.
Несмотря на тьму, которой покрыты дата основания Школькофремена и
происхождение его названия, не может быть сомнения, как я уже указывал
выше, что он всегда выглядел совершенно так же, как и в нашу эпоху.
Старейший из жителей не может вспомнить даже малейшего изменения в облике
какой-либо его части; да и самое допущение подобной возможности сочли бы
оскорбительным. Городок расположен в долине, имеющей форму правильного
круга,- около четверти мили в окружности,- и со всех сторон его обступают
пологие холмы, перейти которые еще никто не отважился. При этом они
ссылаются на вполне здравую причину: они не верят, что по ту сторону
холмов хоть что-нибудь есть.
По краю долины (совершенно ровной и полностью вымощенной кафелем)
расположены, примыкая друг к другу, шестьдесят маленьких домиков. Домики
эти, поскольку задом они обращены к холмам, фасадами выходят к центру
долины, находящемуся ровно в шестидесяти ярдах от входа в каждый дом.
Перед каждым домиком маленький садик, а в нем - круговая дорожка,
солнечные часы и двадцать четыре кочана капусты. Все здания так схожи
между собой, что никак невозможно отличить одно от другого. Ввиду большой
древности архитектура у них довольно странная, но тем не менее она весьма
живописна. Выстроены они из огнеупорных кирпичиков - красных, с черными
концами, так что стены похожи на большие шахматные доски. Коньки крыш
обращены к центру площади; вторые этажи далеко выступают над первыми. Окна
узкие и глубокие, с маленькими стеклами и частым переплетом. Крыши покрыты
черепицей с высокими гребнями. Деревянные части - темного цвета; и хоть на
них много резьбы, но разнообразия в ее рисунке мало, ибо с незапамятных
времен резчики Школькофремена умели изображать только два предмета - часы
и капустный кочан. Но вырезывают они их отлично, и притом о поразительной
изобретательностью - везде, где только хватит места для резца.
Жилища так же сходны между собой внутри, как и снаружи, и мебель
расставлена по одному плану. Полы покрыты квадратиками кафеля; стулья и
столы с тонкими изогнутыми ножками сделаны из дерева, похожего на черное.
Полки над каминами высокие и черные, и на них имеются не только
изображения часов и кочанов, но и настоящие часы, которые помещаются на
самой середине полок; часы необычайно громко тикают; по концам полок, в
качестве пристяжных, стоят цветочные горшки; в каждом горшке по капустному
кочану. Между горшками и часами стоят толстопузые фарфоровые человечки; в
животе у каждого из них большое круглое отверстие, в котором виден часовой
циферблат.
Камины большие и глубокие, со стоячками самого фантастического вида.
Над вечно горящим огнем - громадный котел, полный кислой капусты и
свинины, за которым всегда наблюдает хозяйка дома. Это маленькая толстая
старушка, голубоглазая и краснолицая, в огромном, похожем на сахарную
голову, чепце, украшенном лиловыми и желтыми лентами. На ней оранжевое
платье из полушерсти, очень широкое сзади и очень короткое в талии, да и
вообще не длинное, ибо доходит только до икр. Икры у нее толстоватые,
щиколотки - тоже, но обтягивают их нарядные зеленые чулки. Ее туфли - из
розовой кожи, с пышными пучками желтых лент, которым придана форма
капустных кочанов. В левой руке у нее тяжелые голландские часы, в правой -
половник для помешивания свинины с капустой. Рядом с ней стоит жирная
полосатая кошка, к хвосту которой мальчики потехи ради привязали
позолоченные игрушечные часы с репетиром.
Сами мальчики - их трое - в саду присматривают за свиньей. Все они
ростом в два фута. На них треуголки, доходящие до бедер лиловые жилеты,
короткие панталоны из оленьей кожи, красные шерстяные чулки, тяжелые
башмаки с большими серебряными пряжками и длинные сюртучки с крупными
перламутровыми пуговицами. У каждого в зубах трубка, а в правой руке -
маленькие пузатые часы. Затянутся они - и посмотрят на часы, посмотрят - и
затянутся. Дородная ленивая свинья то подбирает опавшие капустные листья,
то пытается лягнуть позолоченные часы с репетиром, которые мальчишки
привязали к ее хвосту, дабы она была такой же красивой, как и кошка.
У самой парадной двери, в обитых кожей креслах с высокой спинкой и
такими же изогнутыми ножками, как у столов, сидит сам хозяин дома. Это
весьма пухлый старичок с большими круглыми глазами и огромным двойным
подбородком. Одет он так же, как и дети,- и я могу об этом более не
говорить. Вся разница в том, что трубка у него несколько больше и дым он
пускает обильнее. Как и у мальчиков, у него есть часы, но он их носит в
кармане. Говоря по правде, ему надо следить кое за чем поважнее часов,- а
за чем, я скоро объясню. Он сидит, положив правую ногу на левое колено,
облик его строг, и, по крайней мере, один его глаз всегда прикован к
некоей примечательной точке в центре долины.
Точка эта находится на башне городской ратуши. Советники ратуши - все
очень маленькие, кругленькие, масленые и смышленые человечки с большими,
как блюдца, глазами и толстыми двойными подбородками, а сюртуки у них
гораздо длиннее и пряжки на башмаках гораздо больше, нежели у обитателей
Школькофремена. За время моего пребывания в городе у них состоялось
несколько особых совещаний, и они приняли следующие три важных решения:
"Что изменять добрый старый порядок жизни нехорошо";
"Что вне Школькофремена нет ничего даже сносного" и
"Что мы будем держаться наших часов и нашей капусты".
Над залом ратуши высится башня, а на башне есть колокольня, на
которой находятся и находились с времен незапамятных гордость и диво этого
города - главные часы Школькофремена. Это и есть точка, к которой обращены
взоры старичков, сидящих в кожаных креслах.
У часов семь циферблатов - по одному на каждую из сторон колокольни,-
так что их легко увидеть отовсюду. Циферблаты большие, белые, а стрелки
тяжелые, черные. Есть специальный смотритель, единственной обязанностью
которого является надзор за часами; но эта обязанность - совершеннейший
вид синекуры, ибо со школькофременскими часами никогда еще ничего не
случалось. До недавнего времени даже предположение об этом считалось
ересью. В самые древние времена, о каких только есть упоминания в архивах,
большой колокол регулярно отбивал время. Да, впрочем, и все другие часы в
городе тоже. Нигде так не следили за точным временем, как в этом городе.
Когда большой колокол находил нужным сказать: "Двенадцать часов!" - все
его верные последователи одновременно разверзали глотки и откликались, как
само эхо. Короче говоря, добрые бюргеры любили кислую капусту, но своими
часами они гордились.
Всех, чья должность является синекурой, в той или иной степени
уважают, а так как у школькофременского смотрителя колокольни
совершеннейший вид синекуры, то и уважают его больше, нежели кого-нибудь
на свете. Он главный городской сановник, и даже свиньи взирают на него
снизу вверх с глубоким почтением. Фалды его сюртука гораздо длиннее,
трубка, пряжки на башмаках, глаза и живот гораздо больше, нежели у других
городских старцев. Что до его подбородка, то он не только двойной, а даже
тройной.
Вот я и описал счастливый уголок Школькофремен. Какая жалость, что
столь прекрасная картина должна была перемениться на обратную!
Давно уж мудрейшие обитатели его повторяли: "Из-за холмов добра не
жди",- и в этих словах оказалось нечто пророческое. Два дня назад, когда
до полудня оставалось пять минут, на вершине холмов с восточной стороны
появился предмет весьма необычного вида. Такое происшествие, конечно,
привлекло всеобщее внимание, и каждый старичок, сидевший в кожаных
креслах, смятенно устремил один глаз на это явление, не отрывая второго
глаза от башенных часов.
Когда до полудня оставалось всего три минуты, любопытный предмет на
горизонте оказался миниатюрным молодым человеком чужеземного вида. Он с
необычайной быстротой спускался с холмов, так что скоро все могли подробно
рассмотреть его. Воистину это был самый жеманный франт из всех, каких
когда-либо видели в Школькофремене. Цвет его лица напоминал темный
нюхательный табак, у него был длинный крючковатый нос, глаза - как
горошины, широкий рот и прекрасные зубы, которыми он, казалось, стремился
перед всеми похвастаться, улыбаясь до ушей; бакенбарды и усы скрывали
остальную часть его лица. Он был без шляпы, с аккуратными папильотками в
волосах. На нем был плотно облегающий фрак (из заднего кармана которого
высовывался длиннейший угол белого платка), черные кашемировые панталоны
до колен, черные чулки и тупоносые черные лакированные туфли с громадными
пучками черных атласных лент вместо бантов. К одному боку он прижимал
локтем громадную шляпу, а к другому - скрипку, почти в пять раз больше
него самого. В левой руке он держал золотую табакерку, из которой, сбегая
с прискоком с холма и выделывая самые фантастические па, в то же время
непрерывно брал табак и нюхал его с видом величайшего самодовольства. Вот
это, доложу я вам, было зрелище для честных бюргеров Школькофремена!
Проще говоря, у этого малого, нес
...Поділитися у соцмережах
