Жанр: Триллер
Рассказы
...хранил удивительную ясность ума и даже кое-какие физические силы. Он
ясно говорил, без посторонней помощи принимал некоторые лекарства,
облегчавшие его состояние,- а когда я вошел, писал что-то карандашом в
записной книжке. Он полулежал, обложенный подушками. При нем были доктора
Д. и Ф.
Пожав руку Вальдемара, я отвел этих джентльменов в сторону и получил
от них подробные сведения о состоянии больного. Левое легкое уже полтора
года как наполовину обызвествилось и было, разумеется, неспособно к
жизненным функциям. Верхушка правого также частично подверглась
обызвествлению, а нижняя доля представляла собой сплошную массу гнойных
туберкулезных бугорков. В ней было несколько обширных каверн, а в одном
месте имелись сращения с ребром. Эти изменения в правом легком были
сравнительно недавними. Обызвествление шло необычайно быстро; еще за месяц
до того оно отсутствовало, а сращения были обнаружены лишь в последние три
дня. Помимо чахотки, у больного подозревали аневризм аорты, однако
обызвествление не позволяло диагностировать его точно. По мнению обоих
докторов, мистер Вальдемар должен был умереть на следующий день
(вокресенье) к полуночи. Сейчас был седьмой час субботнего вечера.
Когда доктора Д. и Ф. отошли от постели больного, чтобы побеседовать
со мной, они уже простились с ним. Они не собирались возвращаться; однако
по моей просьбе обещали заглянуть к больному на следующий день около
десяти часов вечера.
После их ухода я откровенно заговорил с мистером Вальдемаром о его
близкой кончине, а также более подробно о предполагаемом опыте. Он
подтвердил свою готовность и даже интерес к нему и попросил меня начать
немедленно. При нем находились сиделка и служитель, но я не чувствовал
себя вправе начинать подобное депо, не имея более надежных свидетелей, чем
эти люди, на случай какой-либо неожиданности. Поэтому я отложил опыт до
восьми часов вечера следующего дня, когда приход студента-медика (мистера
Теодора Л-ла), с которым я был немного знаком, вывел меня из затруднения.
Сперва я намеревался дождаться врачей; но пришлось начать раньше,
во-первых, по настоянию мистера Вальдемара, а во-вторых, потому, что я и
сам видел, как мало оставалось времени и как быстро он угасал.
Мистер Л-л любезно согласился вести записи всего происходящего; все,
что я сейчас имею рассказать, взято из этих записей verbatim [дословно
(лат.)] или с некоторыми сокращениями.
Было без пяти минут восемь, когда я, взяв больного за руку, попросил
его подтвердить возможно явственнее, что он (мистер Вальдемар) по доброй
воле подвергается в своем нынешнем состоянии месмеризации.
Он отвечал слабым голосом, но вполне внятно: "Да, я хочу
подвергнуться месмеризации,- и тут же добавил: - Боюсь, что вы слишком
долго медлили".
Пока он говорил, я приступил к тем пассам, которые прежде оказывали
на него наибольшее действие. Первое прикосновение моей руки к его лбу
сразу подействовало, но затем, несмотря на все мои усилия, я не добился
дальнейших результатов до начала одиннадцатого, когда пришли, как было
условлено, доктора Д. и Ф. Я в нескольких словах объяснил им, чего я
добиваюсь, и, так кат; они не возражали, установив, что больной уже
находится в агонии, я, не колеблясь, продолжал, перейдя, однако, от
боковых пассов к продольным и устремив взгляд на правый глаз умирающего.
К этому времени пульс у него уже не ощущался, а хриплое дыхание
вырывалось с промежутками в полминуты.
В таком состоянии он пробыл четверть часа. Потом умирающий глубоко
вздохнул, и хрипы прекратились, то есть не стали слышны; дыхание
оставалось все таким же редким. Конечности больного были холодны, как лед.
Без пяти минут одиннадцать я заметил первые признаки месмерического
состояния. В остекленевших глазах появился тот тоскливо устремленный
внутрь взгляд, который наблюдается только при гипнотическом сне и насчет
которого невозможно ошибиться. Несколькими быстрыми боковыми пассами я
заставил веки затрепетать, как при засыпании, а еще несколькими - закрыл
их. Этим я, однако, не удовольствовался и продолжал энергичные
манипуляции, напрягая всю свою волю, пока не достиг полного оцепенения
тела спящего, предварительно уложив его поудобнее. Ноги были вытянуты,
руки положены вдоль тепа, на некотором расстоянии от бедер. Голова была
слегка приподнята.
Между тем наступила полночь, и я попросил присутствующих
освидетельствовать мистера Вальдемара. Проделав несколько опытов, они
констатировали у него необычайно глубокий гипнотический транс. Любопытство
обоих медиков было сильно возбуждено. Доктор Д. тут же решил остаться при
больном на всю ночь, а доктор Ф. ушел, обещав вернуться на рассвете.
Мистер Л-л, сиделка и служитель также остались.
Мы не тревожили мистера Вальдемара почти до трех часов пополуночи;
подойдя к нему, я нашел его в том же состоянии, в каком он находился перед
уходом доктора Ф., то есть он лежал в том же положении; пульс не ощущался;
дыхание было очень слабым (и заметным лишь при помощи зеркала,
поднесенного к губам); глаза были закрыты, как у спящих, а тело твердо и
холодно, как мрамор. Тем не менее это отнюдь не была картина смерти.
Приблизившись к мистеру Вальдемару, я попробовал повести его руку за
своей, тихонько водя ею перед ним. Такой опыт никогда не удавался мне с
ним прежде, и я не рассчитывал на успех и теперь, но, к моему удивлению,
рука его послушно, хотя и слабо, последовала за всеми движениями моей. Я
решил попытаться с ним заговорить.
- Мистер Вальдемар,- спросил я,- вы спите? - Он не отвечал, но я
заметил, что губы его дрогнули, и повторил вопрос снова и снова. После
третьего раза но всему его телу пробежала легкая дрожь; веки приоткрылись,
обнаружив полоски белков; губы нехотя задвигались, и из них послышался
едва различимый шепот:
- Да, сейчас сплю. Не будите меня! Дайте мне умереть так!
Я ощупал его тело, оказавшееся по-прежнему окоченелым. Правая рука
его продолжала повиноваться движениям моей. Я снова спросил спящего:
- А как боль в груди, мистер Вальдемар?
На этот раз он ответил немедленно, но еще тише, чем прежде:
- Ничего не болит - умираю.
Я решил пока не тревожить его больше, и мы ничего не говорили и не
делали до прихода доктора Ф., который явился незадолго перед восходом
солнца и был несказанно удивлен, застав пациента еще живым. Пощупав у
спящего пульс и поднеся к его губам зеркало, он попросил меня снова
заговорить с ним. Я спросил:
- Мистер Вальдемар, вы все еще спите?
Как и раньше, ответ заставил себя ждать несколько минут; за это время
умирающий словно собирался с силами, чтобы заговорить, Когда я повторил
свой вопрос в четвертый раз, он произнес очень тихо, почти неслышно:
- Да, все еще сплю - умираю.
По мнению, вернее, по желанию врачей, мистера Вальдемара надо было
теперь оставить в его, по видимости, спокойном состоянии вплоть до
наступления смерти, которая, как все были уверены, должна была последовать
через несколько минут. Я, однако, решил еще раз заговорить с ним и просто
повторил свой предыдущий вопрос.
В это время в лице спящего произошла заметная перемена. Глаза его
медленно раскрылись, зрачки закатились, кожа приобрела трупный оттенок, не
пергаментный, но скорее белый, как бумага, а пятна лихорадочного румянца,
до тех пор ясно обозначавшиеся на его щеках, мгновенно погасли. Я
употребляю это слово потому, что их внезапное исчезновение напомнило мне
именно свечу, которую задули. Одновременно его верхняя губа поднялась и
обнажила зубы, которые она прежде целиком закрывала; нижняя челюсть
отвалилась с отчетливым стуком, и в широко раскрывшемся рту показался
распухший и почерневший язык. Я полагаю, что среди нас не было никого, кто
бы впервые встретился тогда с ужасным зрелищем смерти; но так страшен был
в тот миг вид мистера Вальдемара, что все отпрянули от постели.
Здесь я чувствую, что достиг того места в моем повествовании, когда
любой читатель может решительно отказаться мне верить. Однако мое дело -
просто продолжать рассказ.
Теперь мистер Вальдемар не обнаруживал ни малейших признаков жизни;
сочтя его мертвым, мы уже собирались поручить его попечениям сиделки и
служителя, как вдруг язык его сильно задрожал. Это длилось несколько
минут. Затем из неподвижных разинутых челюстей послышался голос - такой,
что пытаться рассказать о нем было бы безумием. Есть, правда, два-три
эпитета, которые отчасти можно к нему применить. Я могу, например,
сказать, что звуки были хриплые, отрывистые, глухие, но описать этот
кошмарный голос в целом невозможно по той простой причине, что подобные
звуки никогда еще не оскорбляли человеческого слуха. Однако две
особенности я счел тогда - и считаю сейчас - характерными, ибо они дают
некоторое представление об их нездешнем звучании. Во-первых, голос
доносился до нас - по крайней мере, до меня - словно издалека или из
глубокого подземелья. Во-вторых (тут я боюсь оказаться совершенно
непонятным), он действовал на слух так, как действует на наше осязание
прикосновение чего-то студенистого или клейкого.
Я говорю о "звуках" и "голосе". Этим я хочу сказать, что звуки были
вполне - и даже пугающе - членораздельными. Мистер Вальдемар заговорил -
явно в ответ на вопрос, заданный мною за несколько минут до того. Если
читатель помнит, я спросил его, продолжает ли он спать. Он сказал:
- Да - нет - я спал - а теперь - теперь - я умер.
Никто из присутствующих не пытался скрыть и не отрицал потом
невыразимого, леденящего ужаса, вызванного этими немногими словами. Мистер
Л-л (студент-медик) лишился чувств. Служитель и сиделка бросились вон из
комнаты и ни за что не захотели вернуться. Собственные мои ощущения я не
берусь описывать. В течение почти часа мы в полном молчании приводили в
чувство мистера Л-ла. Когда он очнулся, мы снова занялись мистером
Вальдемаром.
Состояние его оставалось таким же, как я его описал, не считая того,
что зеркало не обнаруживало теперь никаких признаков дыхания. Попытка
пустить кровь из руки не удалась. Следует также сказать, что эта рука уже
не повиновалась моей воле. Я тщетно пробовал заставить ее следовать за
движениями моей. Единственным признаком месмерического влияния было теперь
дрожание языка всякий раз, когда я обращался к мистеру Вальдемару с
вопросом. Казалось, он пытался ответить, но усилия оказывались
недостаточными. К вопросам, задаваемым другими, он оставался совершенно
нечувствительным, хотя я и старался создать между ним и каждым из
присутствующих гипнотическую связь. Кажется, я сообщил теперь все, что
может дать понятие о тогдашнем состоянии усыпленного. Мы нашли новых
сиделок, и в десять часов я ушел вместе с обоими докторами и мистером
Л-лом.
После полудня мы снова пришли взглянуть на пациента. Состояние его
оставалось прежним. Мы не сразу решили, следует ли и возможно ли его
разбудить, однако скоро все согласились, что ничего хорошего мы этим не
достигнем. Было очевидно, что смерть (или то, что под нею обычно разумеют)
была приостановлена действием гипноза. Всем нам было ясно, что, разбудив
мистера Вальдемара, мы вызовем немедленную или, во всяком случае, скорую
смерть.
С тех пор и до конца прошлой недели - в течение почти семи месяцев -
мы ежедневно посещали дом мистера Вальдемара, иногда в сопровождении
знакомых врачей или просто друзей. Все это время спящий оставался в
точности таким, как я его описал в последний раз. Сиделки находились при
нем безотлучно.
В прошлую пятницу мы наконец решили разбудить или попытаться
разбудить его; и (быть может) именно злополучный результат этого
последнего опыта породил столько толков в различных кругах и столько
безосновательного, на мой взгляд, возмущения.
Чтобы вывести мистера Вальдемара из гипнотического транса, я
прибегнул к обычным пассам. Некоторое время они оставались
безрезультатными. Первым признаком пробуждения было частичное опущение
радужной оболочки глаз. Мы отметили, что это движение зрачков
сопровождалось обильным выделением (из-под век) желтоватой жидкости с
крайне неприятным запахом.
Мне предложили воздействовать, как прежде, на руку пациента. Я
попытался это сделать, но безуспешно. Тогда доктор Ф. пожелал, чтобы я
задал ему вопрос. Я спросил:
- Мистер Вальдемар, можете ли вы сказать нам, что вы чувствуете или
чего хотите?
На щеки мгновенно вернулись пятна чахоточного румянца; язык задрожал,
вернее задергался, во рту (хотя челюсти и губы оставались окоченелыми), и
тот же отвратительный голос, уже описанный мною, произнес:
- Ради бога! - скорее! - скорее! - усыпите меня, или скорее! -
разбудите! скорее! - Говорят вам, что я мертв!
Я был потрясен и несколько мгновений не знал, на что решиться. Сперва
я попытался снова усыпить пациента, но, не сумев этого сделать из-за
полного ослабления воли, я пошел в обратном направлении и столь же
энергично принялся его будить. Скоро я увидел, что мне это удается - по
крайней мере, я рассчитывал на полный успех,- и был уверен, что все
присутствующие тоже ждали пробуждения пациента.
Но того, что произошло в действительности, не мог ожидать никто.
Пока я торопливо проделывал гипнотические пассы, а с языка, но не с
губ, страдальца рвались крики: "мертв!", "мертв!", все его тело - в
течение минуты ели даже быстрее - осело, расползлось, разложилось под
моими руками. На постели пред нами оказалась полужидкая, отвратительная,
гниющая масса.
Эдгар Аллан По.
Король Чума
Изд: Э.А. Собр. соч.: В 4 т. М., 1993. т. 2-4
Перевод: Э.Березина (С), 1993
OCR: Вячеслав Альмяшев
Аллегорический рассказ
С чем боги в королях мирятся,
что приемлют.
То в низкой черни гневно отвергают.
"Трагедия о Феррексе и Поррексе"
Однажды в царствование доблестного Эдуарда Третьего, в октябре, два
матроса с торговой шхуны "Независимая", плавающей между Слау и Темзой, а
тогда стоявшей на Темзе, около полуночи, к своему величайшему изумлению,
обнаружили, что сидят в лондонском трактире "Веселый матрос" в приходе св.
Эндрюса.
Эта убогая, закопченная распивочная с низким потолком ничем не
отличалась от любого заведения подобного рода, какими они были в те времена;
и все же посетители, расположившиеся в ней причудливыми группами, нашли бы,
что она вполне отвечает своему назначению.
Наши матросы, люди простые и немудрящие, тем не менее представляли
собой весьма занятную парочку.
Один из них, тот, которого не без основания прозвали "Дылдой", был как
будто старше своего спутника и чуть не вдвое выше его. Из-за своего
огромного роста — в нем было футов шесть с половиной — он сильно
сутулился. Впрочем, излишек длины с лихвой искупался нехваткой ширины. Он
был до того худ, что, как уверяли товарищи, пьяный мог бы служить флагштоком
на мачте, а трезвый — сойти за бушприт. Но ни одна из подобных шуток не
вызывала даже тени улыбки у этого матроса. У него был крупный ястребиный
нос, острые скулы, круто срезанный подбородок, запавшая нижняя губа, а глаза
на выкате — большие и белесые. Казалось, ко всему на свете он относился с
тупым безразличием, причем лицо его выражало такую торжественную важность,
что описать или воспроизвести это выражение невозможно.
Второй матрос, тот, который был моложе, являлся его полной
противоположностью. Рост матроса едва достигал четырех футов. Приземистое
нелепое туловище держалось на коротких и толстых кривых ногах; куцые руки с
массивными кулаками висели наподобие плавников морской черепахи. Маленькие
бесцветные глазки поблескивали откуда-то из глубины, нос утопал в лиловых
подушках щек; толстая верхняя губа, покоясь на еще более толстой нижней,
придавала его лицу презрительное выражение, а привычка облизываться еще
подчеркивала его. Нельзя было не заметить, что Дылда вызывает в нем
удивление и насмешку, он поглядывал на своего долговязого приятеля снизу
вверх, точь-в-точь как багровое закатное солнце смотрит на крутые склоны
Бен-Невиса.
Странствия сей достойной парочки из трактира в трактир сопровождались в
тот вечер самыми невообразимыми происшествиями. В распивочную "Веселый
матрос" друзья явились без гроша в кармане — запасы денег, даже самые
солидные, когда-нибудь да иссякают.
В ту минуту, с которой, собственно, и начинается наш рассказ, Дылда и
его дружок Хью Смоленый сидели посреди комнаты, положив локти на большой
дубовый стол и подпирая ладонями щеки. Скрытые огромной бутылью от эля,
который они успели выпить, но не оплатили, приятели взирали на зловещие
слова "мела нет" (что означало — нет кредита), выведенные, к их величайшему
изумлению и негодованию, над входной дверью тем самым мелом, наличие коего
отрицалось. Не думайте, что хотя бы один из этих детей моря умел читать по
писаному, — способность, считавшаяся в те времена простым народом не менее
магической, чем дар сочинительства, но буквы, как хмельные, делали резкий
крен в подветренную сторону, а это, по мнению обоих матросов, предвещало
долгое ненастье; волей-неволей пришлось тут же, как аллегорически выразился
Дылда, "откачивать воду из трюма, брать паруса на гитовы и ложиться по
ветру".
И матросы, расправившись наскоро с остатками эля и затянув шнурки
коротких курток, устремились на улицу. Несмотря на то, что Хью Смоленый
дважды сунул голову в камин, приняв его за дверь, наши герои благополучно
выбрались из трактира и в половине первого ночи уже во всю прыть неслись по
темному переулку к лестнице св. Эндрюса, навстречу новым бедам и упорно
преследуемые разъяренной хозяйкой "Веселого матроса".
В эпоху, к которой относится этот богатый происшествиями рассказ, по
всей Англии, и особенно по ее столице, долгие годы разносился
душераздирающий вопль: "Чума!" Лондон совсем обезлюдел; по темным, узким,
грязным улицам и переулкам близ Темзы, где, как полагали, и появился призрак
Черной смерти, свободно разгуливали только Ужас, Страх и Суеверие.
Указом короля на эти районы был наложен запрет, и под страхом смертной
казни никто не смел нарушить их мрачное безлюдье. Но ни указ монарха, ни
высокие заставы перед зачумленными улицами, ни смертельная угроза погибнуть
от богомерзкой болезни, подстерегавшей несчастного, который, презрев
опасность, рисковал всем, — ничто не могло спасти от ночных грабителей
покинутые жителями дома; хотя оттуда и был вывезен весь скарб, воры уносили
железо, медь, свинец, — словом, все, что имело какую-нибудь ценность.
Каждый год, когда снимали заставы, оказывалось, что владельцы
многочисленных в тех местах лавок, стремившиеся избежать риска и хлопот,
связанных с перевозкой, напрасно доверили замкам, засовам и потайным
погребам свои обширные запасы вин и других спиртных напитков.
Впрочем, лишь немногие приписывали эти деяния рукам человеческим. Люди
обезумели от страха и считали, что во всем повинны духи чумы, бесы моровой
язвы или демоны горячки. Ежечасно возникали леденящие кровь легенды, и
неодолимый страх словно саваном окутал эти здания, находившиеся под
запретом, — не раз случалось, что ужасы обступали грабителя, и он в трепете
бежал, оставляя обезлюдевшие улицы во власти заразы, безмолвия и смерти.
Одна из тех зловещих застав, которые ограждали зачумленные районы,
внезапно выросла на пути Дылды и его достойного дружка Хью Смоленого, когда
они, спотыкаясь, бежали по переулку. О возвращении не могло быть и речи;
нельзя было терять ни минуты, так как преследователи гнались за ними по
пятам. Да и что стоит настоящим морякам взобраться на сколоченную наспех
ограду! И вот приятели, разгоряченные быстрым бегом и вином, уже перескочили
барьер, понеслись дальше с громкими криками и пьяным гиканьем и вскоре
затерялись в лабиринте зловонных извилистых улиц.
Конечно, если бы они не были пьяны до бесчувствия, сознание
безвыходности их положения парализовало бы их, а они и без того стояли
нетвердо на ногах. Стало холодно, моросил дождь. Камни, вывороченные из
мостовой, валялись где попало среди высокой, цеплявшейся за ноги, буйно
разросшейся травы. Обломки домов завалили улицы. Кругом стоял удушливый
смрад, и при мертвенно бледном свете, излучаемом мглистым тлетворным
воздухом даже в самую темную ночь, можно было увидеть то там, то здесь в
переулках и в жилищах с выбитыми стеклами разлагающийся труп ночного
разбойника, настигнутого рукою чумы в ту самую минуту, когда он грабил.
Но даже эти препятствия и картины ужасов не могли остановить людей от
природы храбрых, отвага которых была к тому же подогрета элем, — и вот уже
наши матросы, пошатываясь и стараясь, насколько позволял им алкоголь, не
уклоняться в сторону, спешили прямо в пасть смерти. Вперед, все вперед бежал
угрюмый Дылда, пробуждая многоголосое тоскливое эхо своим диким гиканьем,
напоминавшим военный клич индейцев; вперед, все вперед спешил за ним
вразвалку коротышка Хью Смоленый, вцепившись в куртку своего более
предприимчивого товарища, и из глубины его могучих легких вырывались басовые
ноты, подобные бычьему реву, еще более оглушительные, чем музыкальные
упражнения Дылды.
Теперь приятели, видимо, добрались до главного оплота чумы. С каждым
шагом воздух становился все зловоннее и удушливее, а переулки все более
узкими и извилистыми. С прогнивших крыш поминутно срывались громадные камни
и балки, а грохот, с каким они падали, свидетельствовал о высоте окружающих
зданий; с трудом прокладывая себе дорогу среди развалин, матросы нередко
задевали рукой скелет или разлагающийся труп.
Вдруг, когда они наткнулись на подъезд какого-то высокого мрачного дома
и у разгоряченного Дылды вырвался особенно пронзительный вопль, в глубине
здания раздался взрыв неистового сатанинского гогота и визга. Ничуть не
испугавшись этого гогота, от которого в такое время да еще в таком месте у
людей не столь отчаянных кровь застыла бы в жилах, пьяницы очертя голову
ринулись к двери, с градом проклятий распахнули ее настежь и очутились в
самом пекле.
Комната, куда они попали, была лавкой гробовщика; через открытый люк в
углу у входа был виден ряд винных погребов, а доносившееся оттуда хлопанье
пробок свидетельствовало о том, что там хранятся изрядные запасы спиртного.
Посредине лавки стоял стол, в центре которого возвышалась огромная
кадка, наполненная, по всей вероятности, пуншем. Весь стол был заставлен
бутылками со всевозможными винами; вперемежку стояли баклаги, фляги, кувшины
самого разнообразного вида с другими спиртными напитками. Вокруг стола на
козлах для гробов разместилась компания из шести человек. Попытаемся описать
каждого из них.
Против двери, на возвышении, сидел, по-видимому, распорядитель пира. Он
был высок и очень тощ. Дылда даже растерялся, увидев человека, еще более
тощего, чем он сам. Председатель был желт, как шафран, но черты его лица не
привлекли бы внимания и о них не стоило бы упоминать, если бы не одно
обстоятельство: лоб у него был до того безобразный и неестественно высокий,
что казалось, будто поверх головы надето нечто вроде колпака или кивера в
виде огромного нароста. Стянутый, точно кисет, ввалившийся рот улыбался с
какой-то дьявольской приветливостью, и глаза от действия винных паров
казались остекленевшими, как, впрочем, у всех сидящих за столом. На этом
джентльмене была богато расшитая мантия из черного бархата, в которую он
небрежно завернулся с головы до ног, словно в испанский плащ. Голова его
была утыкана черными перьями, какими обычно украшают катафалки, и он
непринужденно, с франтоватым видом, покачивал этим плюмажем из стороны в
сторону; в правой руке распорядитель сжимал берцовую кость, которой, видимо,
только что потехи ради огрел одного из своих собутыльников.
Напротив, спиной к двери, восседала леди, наружности ни чуть не менее
ошеломляющей. Будучи почти одного роста с вышеописанным джентльменом, она,
однако, не могла пожаловаться на худобу — ее явно мучила водянка, к тому же
в последней стадии; фигура этой леди больше всего походила на огромную бочку
из-под октябрьского пива, с пробитым верхом, стоявшую в углу. Ее округлое,
как шар, красное и распухшее лицо отличалось той же странностью, что и лицо
председателя, — вернее сказать, в нем тоже не было ничего примечательного,
кроме одной черты, которая настолько бросалась в глаза, что не упомянуть о
ней невозможно. Наблюдательный Хью Смоленый тут же заметил, что каждый из
присутствующих отмечен какой-нибудь чудовищной особенностью, словно он взял
себе монополию на одну часть физиономии. У леди, о которой мы ведем речь,
выделялся рот. Он протянулся зияющей щелью от правого до левого уха, и
подвески ее серег то и дело проваливались в эту щель. Однако бедняжка изо
всех сил старалась держать рот закрытым — уж очень ей хотелось сохранять
тот величественный вид, который придавал ей тесный, туго накрахмаленный,
тщательно отутюженный саван, стянутый у шеи батистовым гофрированным рюшем.
По
...Поділитися у соцмережах
