Жанр: Триллер
Рассказы
...ием госпожи Рэдклиф. Судя по всему, покинут он был
совсем недавно и лишь на короткое время. Со дня на день мы ждали
возвращения его обитателей и ничуть не сомневались, что, узнав о
постигшей меня беде, они не поставят самовольное вторжение нам в вину. А
пока, чтобы вторжение это выглядело не столь дерзким, мы подыскали для
себя прибежище поменьше и поскромнее. Разместились мы в одной из боковых
башенок. Убранство здесь было богатое, но старинное и обветшалое. Стены
увешаны гобеленами и украшены разнообразными и многочисленными трофеями
- всевозможными доспехами и оружием - вперемежку со множеством весьма
живо написанных и очень современных картин в роскошных золоченых рамах.
Картины висели повсюду, даже в самых укромных уголках и нишах, каких по
прихоти зодчего здесь оказалось немало, и, может быть, оттого, что мысли
мои начинали путаться, картины эти пробудили во мне живейший интерес; а
потому, проглотив, как уже сказано, опиум, я велел Педро закрыть тяжелые
ставни (ведь давно стемнело), зажечь все свечи в высоком канделябре, что
стоял у изголовья моей постели, и во всю ширь распахнуть завесы
балдахина из черного бархата с тяжелой бахромой. Я распорядился так
затем, чтобы, если не сумею уснуть, можно было хотя бы попеременно
предаваться созерцанию картин и перелистывать найденную еще раньше на
подушке переплетенную тетрадку, в которой содержался рассказ об этих
полотнах и их описание.
Долго, долго я читал - и увлеченно, самозабвенно смотрел, и меж тем
чувствовал, как сладостный дурман украдкой проникает в мой мозг,
чувствовал, что это его чары прибавляют пышности и прихотливости
роскошным рамам.., прибавляют воздушной легкости краскам, сверкающим на
холстах.., прибавляют волнующей увлекательности тетрадке, которую я
перелистывал. Я сознавал, что многое мне просто чудится, и, однако же,
от этого только еще глубже наслаждался колдовским обманом. Незаметно
летели часы, настала глубокая , ночь. Мне не нравилось, как падает свет,
и, не желая будить задремавшего слугу, я с трудом дотянулся до
канделябра и переставил его так, чтобы он лучше освещал раскрытые
страницы.
Следствие этого оказалось совершенно неожиданное. Свечи (в канделябре
их было много) озарили нишу, которую до той минуты скрывала густая тень,
отброшенная одним из столбиков, что поддерживали балдахин. И в ярком
свете я увидел картину, прежде не замеченную. То был портрет совсем
юной, едва расцветшей женщины. Я бросил на него беглый взгляд и поспешно
закрыл глаза. Сперва я и сам не понял, отчего так поступил. Но потом,
лежа со смеженными веками, начал мысленно искать причину, которая
заставила меня зажмуриться. Видно, то был невольный порыв, стремление
выиграть время и поразмыслить.., удостовериться, что зрение меня не
обмануло.., успокоить и обуздать воображение, чтобы затем посмотреть
взглядом более твердым и трезвым. Через несколько минут я снова
пристально поглядел на картину.
Теперь я уже не мог и не хотел сомневаться, что глаза меня не
обманывают: ибо первый же отблеск свеч на холсте, казалось, рассеял
незаметно овладевшее мною дремотное оцепенение и разом, словно удар
гальванического тока, вернул мне остроту чувств. Предо мною, как я уже
сказал, был портрет юной женщины - голова и плечи, написанные, как это
называют художники, "виньеткой", наподобие излюбленных головок Сюлли.
Плечи, грудь, даже сияющий ореол волос как бы растворялись в смутной и в
то же время глубокой тени фона. Овальная золоченая рама причудливо
отделана филигранью. Сама живопись - выше всяких похвал. Очарованию
этого лица позавидовали бы гурии рая. Но не искусство художника и не
бессмертная красота его модели столь внезапно и глубоко меня потрясли. И
отнюдь не в том дело, что воображение мое, словно вдруг пробудясь от
полусна, приняло этот портрет за головку живой девушки. Я сразу понял,
что и особенность манеры художника, и самая рама должны были мигом
рассеять подобное обманчивое впечатление, вернее даже - не могли ни на
миг его допустить. Пожалуй, не один час, полусидя в постели, опершись на
подушки, я сосредоточенно раздумывал об этом, и взор мой неотрывно
прикован был к портрету. И наконец, уверясь, что разгадал секрет
производимого им впечатления, я откинулся на своем ложе. Как я понял,
волшебство заключалось в необычайном живом выражении, которым я был
сперва изумлен, а под конец и смущен, и подавлен, и испуган. У меня не
стало более сил видеть печаль, таившуюся в улыбке полураскрытых губ, и
неподдельно яркий блеск пугливо расширенных зрачков. В каком-то
благоговейном ужасе поставил я канделябр на прежнее место. Портрет,
столь меня взволновавший, вновь скрылся из виду, и я с нетерпением
обратился к тетрадке, где рассказывалось о картинах замка и их истории.
Я отыскал номер, которым обозначен был овальный портрет, и вот какую
таинственную и необычайную повесть я там прочитал:
"Она была девою редкостной красоты и столь же прелестна, сколь
исполнена веселья. И недобрым был тот час, когда увидела она и полюбила
художника и стала его женою. Он, пылкий, неутомимый и суровый, уже
обвенчан был со своим Искусством; она - дева редкостной красоты, столь
же прелестная, сколь исполненная веселья, вся - лучезарность и улыбка,
резвая, как молодая лань; ко всему на свете питала она любовь и
нежность, и ненавистна ей была лишь ее соперница - Живопись, ужасали ее
лишь палитра и кисти и иные злосчастные орудия, ради которых ее покидал
возлюбленный. Ужасно ей было слышать, как художник заговорил о своем
желании написать портрет даже с нее, молодой жены своей. Но она смиренно
покорилась и многие недели кротко сидела в высокой башне, в темной
комнате, где лишь с потолка сочился дневной свет, в лучах которого белел
натянутый холст. Но он, художник, упивался своей работой, что длилось
час за часом, день за днем. Пылкий, безрассудный, с переменчивым нравом,
он порою впадал в угрюмость или забывался, уносясь мыслью бог весть
куда; он не желал видеть, что в призрачном свете, едва проникавшем в
одинокую башню, блекнет цветущий румянец и тускнеет еще недавно
искрившийся весельем взор его молодой жены, которая таяла на глазах у
всех, незаметно для него лишь одного. Она же улыбалась, она все
улыбалась и не молвила ни слова жалобы, ибо видела, что прославленный
художник в труде своем черпает жгучую, всссожигающую радость и работает
день и ночь не покладая рук, дабы запечатлеть на холсте ее, которая так
его любила, но день ото дня становилась все слабее и печальнее. И в
самом деле, те, кто видел портрет, почти с трепетом, как о чуде,
говорили о сходстве необычайном; конечно же, создать подобное помог
художнику не только его талант, но и великая любовь к той, кого
изобразил он так верно и так прекрасно. Но позднее, когда работа уже
близилась к концу, в башню никого более не допускали; ибо художник столь
пылко и самозабвенно предавался своей работе, что почти уже не отрывал
глаз от холста даже затем, чтобы взглянуть в лицо жены. И он не желал
видеть, что краски, которые наносил он на холст, он отнимал у той,
которая сидела перед ним и становилась час от часу бледней и прозрачнее.
Минули многие недели, и когда оставалось лишь наложить последний мазок
на уста и в последний раз едва тронуть кистью очи, снова встрепенулся
дух прекрасной дамы, точно огонек угасающего светильника. И тогда
наложен был мазок, и кончик кисти едва коснулся очей на холсте; и на миг
художник застыл в восхищении пред тем, что он создал; но в следующее
мгновенье, все еще не сводя глаз с портрета, он затрепетал и весь
побелел, вскричал, объятый ужасом: "Да ведь это сама жизнь!" - и
поспешно оборотился к любимой.
Она была мертва!
И тогда художник промолвил еще:
- Но разве это - смерть?"
ПОХИЩЕННОЕ ПИСЬМО
Эдгар Аллан ПО
Nil sapientiae odiosus acumine nimio.
Seneca
"Для мудрости нет ничего ненавистнее хитрости.
Сенека (лат.)."
Как-то в Париже, в ветреный вечер осенью 18.., года, когда уже совсем
смерклось, я предавался двойному наслаждению, которое дарит нам
сочетание размышлений с пенковой трубкой, в обществе моего друга Дюпена
в его маленькой библиотеке, а вернее, кабинете № 33 Rue Dunot, Faubourg
St. Germain "На четвертом этаже дома № 33, улица Дюно в предместье
Сен-Жермен (фр.).". Более часа мы просидели, храня нерушимое молчание, и
стороннему наблюдателю могло бы показаться, что и я, и мой друг всего
лишь сосредоточенно и бездумно следим за клубами табачного дыма,
заполнившего комнату. Однако я продолжал мысленно обсуждать события,
служившие темой беседы, которую мы вели в начале вечера, - я имею в виду
происшествие на улице Морг и тайну, связанную с убийством Мари Роже. Вот
почему, когда дверь распахнулась и в библиотеку вошел наш старый
знакомый, мосье Г., префект парижской полиции, это представилось мне
любопытным совпадением.
Мы сердечно его приветствовали, потому что дурные качества этого
человека почти уравновешивались многими занятными чертами, а к тому же
мы не виделись с ним уже несколько лет. Перед его приходом мы
сумерничали, и теперь Дюпен встал, намереваясь зажечь лампу, но он тут
же вновь опустился в свое кресло, когда Г, сказал, что пришел
посоветоваться с нами - а вернее, с моим другом - о деле государственной
важности, которое уже доставило ему много неприятных хлопот.
- Если оно требует обдумывания, - пояснил Дюпен, отнимая руку, уже
протянутую к фитилю лампы, - то предпочтительнее будет ознакомиться с
ним в темноте.
- Еще одна из ваших причуд! - сказал префект, имевший манеру называть
"причудами" все, что превосходило его понимание, а потому живший
поистине среди легиона "причудливостей".
- Совершенно справедливо, - ответил Дюпен, предлагая гостю трубку и
придвигая ему удобное кресло.
- Но какая беда случилась на сей раз? - спросил я. - Надеюсь, это не
еще одно убийство?
- О нет! Ничего подобного. Собственно говоря, дело это чрезвычайно
простое, и я не сомневаюсь, что мы и сами с ним превосходно справимся,
но мне пришло в голову, что Дюпену, пожалуй, будет любопытно выслушать
его подробности - ведь оно такое причудливое.
- Простое и причудливое, - сказал Дюпен.
- Э.., да. Впрочем, не совсем. Собственно говоря, мы все в большом
недоумении, потому что дело это на редкость просто, и тем не менее оно
ставит нас в совершенный тупик.
- Быть может, именно простота случившегося и сбивает вас с толку, -
сказал мой друг. - Ну, какой вздор вы изволите говорить! - ответил
префект, смеясь от души.
- Быть может, тайна чуть-чуть слишком прозрачна, - сказал Дюпен. \ -
Бог мой! Что за идея!
- Чуть-чуть слишком очевидна.
- Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! - загремел наш гость, которого эти
слова чрезвычайно позабавили. - Ах, Дюпен, вы меня когда-нибудь уморите!
- Но все-таки что это за дело? - спросил я.
- Я сейчас вам расскажу, - ответил префект, задумчиво выпуская изо
рта длинную ровную струю дыма, и устроился в кресле поудобнее. - Я
изложу его вам в нескольких словах, но прежде я хотел бы предупредить
вас, что это дело необходимо хранить в строжайшем секрете и что я почти
наверное лишусь своей нынешней должности, если станет известно, что я
кому-либо о нем рассказывал.
- Продолжайте, - сказал я.
- Или не продолжайте, - сказал Дюпен.
- Ну так вот: мне было сообщено из весьма высоких сфер, что из
королевских апартаментов был похищен некий документ величайшей важности.
Похититель известен. Тут не может быть ни малейшего сомнения: видели,
как он брал документ. Кроме того, известно, что документ все еще
находится у него.
- Откуда это известно? - спросил Дюпен.
- Это вытекает, - ответил префект, - из самой природы документа и из
отсутствия неких последствий, которые неминуемо возникли бы, если бы он
больше не находился у похитителя - то есть если бы похититель
воспользовался им так, как он, несомненно, намерен им в конце концов
воспользоваться.
- Говорите пояснее, - попросил я.
- Ну, я рискну сказать, что документ наделяет того, кто им владеет,
определенной властью по отношению к определенным сферам, каковая власть
просто не имеет цены. - Префект обожал дипломатическую высокопарность.
- Но я все-таки не вполне понял, - сказал Дюпен.
- Да? Ну, хорошо: передача этого документа третьему лицу, которое
останется неназванным, поставит под угрозу честь весьма высокой особы, и
благодаря этому обстоятельству тот, в чьих руках находится документ,
может диктовать условия той весьма знатной особе, чья честь и
благополучие оказались в опасности.
- Но ведь эта власть, - перебил я, - возникает только в том случае,
если похититель знает, что лицу, им ограбленному, известно, кто
похититель. Кто же дерзнет...
- Вот, - сказал Г., - это министр Д., чья дерзость не останавливается
ни перед чем - ни перед тем, что достойно мужчины, ни перед тем, что его
недостойно. Уловка, к которой прибег вор, столь же хитроумна, сколь и
смела. Документ, о котором идет речь (сказать откровенно - это письмо),
был получен ограбленной особой, когда она пребывала в одиночестве в
королевском будуаре. Она его еще читала, когда в будуар вошло то
высочайшее лицо, от какового она особенно хотела скрыть письмо. Поспешно
и тщетно попытавшись спрятать письмо в ящик, она была вынуждена положить
его вскрытым на столик. Однако оно лежало адресом вверх и, так как его "...Un dessein si funeste
S'il n'est digne d'Atree, est digne de Thyeste".
"...план такой зловещий
Достоин если не Атрея, то Фиеста (фр.)."
Вы можете найти их в "Атрее" Кребийона.
ПАДЕНИЕ ДОМА АШЕРОВ
Эдгар Аллан ПО
Son coeur est un luth suspendu;
Sitot qu'on le touche il resonne.
"Сердце его как лютня,
Чуть тронешь и отзовется (фр.)."
Беранже
Здесь этот нескончаемый пасмурный день, в глухой осенней тишине, под
низко нависшим хмурым небом, я одиноко ехал верхом по безотрадным,
неприветливым местам и наконец, когда уже смеркалось, передо мною
предстал сумрачный дом Ашеров. Едва я его увидел, мною, не знаю почему,
овладело нестерпимое уныние. Нестерпимое оттого, что его не смягчала
хотя бы малая толика почти приятной поэтической грусти, какую пробуждают
в душе даже самые суровые картины природы, все равно скорбной или
грозной. Открывшееся мне зрелище и самый дом, и усадьба, и однообразные
окрестности ничем не радовало глаз: угрюмые стены... безучастно и
холодно глядящие окна... кое-где разросшийся камыш... белые мертвые
стволы иссохших дерев... от всего этого становилось невыразимо тяжко на
душе, чувство это я могу сравнить лишь с тем, что испытывает, очнувшись
от своих грез, курильщик опиума: с горечью возвращения к постылым
будням, когда вновь спадает пелена, обнажая неприкрашенное уродство.
Сердце мое наполнил леденящий холод, томила тоска, мысль цепенела, и
напрасно воображение пыталось ее подхлестнуть она бессильна была
настроиться на лад более возвышенный. Отчего же это, подумал я, отчего
так угнетает меня один вид дома Ашеров? Я не находил разгадки и не мог
совладать со смутными, непостижимыми образами, что осаждали меня, пока я
смотрел и размышлял. Оставалось как-то успокоиться на мысли, что хотя,
безусловно, иные сочетания самых простых предметов имеют над нами
особенную власть, однако постичь природу этой власти мы еще не умеем.
Возможно, раздумывал я, стоит лишь под иным углом взглянуть на те же
черты окружающего ландшафта, на подробности той же картины и гнетущее
впечатление смягчится или даже исчезнет совсем; а потому я направил коня
к обрывистому берегу черного и мрачного озера, чья недвижная гладь едва
поблескивала возле самого дома, и поглядел вниз, но опрокинутые,
отраженные в воде серые камыши, и ужасные остовы деревьев, и холодно,
безучастно глядящие окна только заставили меня вновь содрогнуться от
чувства еще более тягостного, чем прежде.
А меж тем в этой обители уныния мне предстояло провести несколько
недель. Ее владелец, Родерик Ашер, в ранней юности был со мною в дружбе;
однако с той поры мы долгие годы не виделись. Но недавно в моей дали я
получил от него письмо письмо бессвязное и настойчивое: он умолял меня
приехать. В каждой строчке прорывалась мучительная тревога. Ашер писал о
жестоком телесном недуге... о гнетущем душевном расстройстве... о том,
как он жаждет повидаться со мной, лучшим и, в сущности, единственным
своим другом, в надежде, что мое общество придаст ему бодрости и хоть
немного облегчит его страдания. Все это и еще многое другое высказано
было с таким неподдельным волнением, так горячо просил он меня приехать,
что колебаться я не мог и принял приглашение, которое, однако же,
казалось мне весьма странным.
Хотя мальчиками мы были почти неразлучны, я, по правде сказать, мало
знал о моем друге. Он всегда был на редкость сдержан и замкнут. Я знал,
впрочем, что род его очень древний и что все Ашеры с незапамятных времен
отличались необычайной утонченностью чувств, которая век за веком
проявлялась во многих произведениях возвышенного искусства, а в недавнее
время нашла выход в добрых делах, в щедрости не напоказ, а также в
увлечении музыкой: в этом семействе музыке предавались со страстью,
предпочитая не общепризнанные произведения и всем доступные красоты, но
сложность и изысканность. Было мне также известно примечательное
обстоятельство: как ни стар род Ашеров, древо это ни разу не дало
жизнеспособной ветви; иными словами, род продолжался только по прямой
линии, и, если не считать пустячных кратковременных отклонений, так было
всегда... Быть может, думал я, мысленно сопоставляя облик этого дома со
славой, что шла про его обитателей, и размышляя о том, как за века одно
могло наложить свой отпечаток на другое, быть может, оттого, что не было
боковых линий и родовое имение всегда передавалось вместе с именем
только по прямой, от отца к сыну, прежнее название поместья в конце
концов забылось, его сменило новое, странное и двусмысленное. "Дом
Ашеров" так прозвали здешние крестьяне и родовой замок, и его
владельцев. Как я уже сказал, моя ребяческая попытка подбодриться,
заглянув в озеро, только усилила первое тягостное впечатление.
Несомненно, оттого, что я и сам сознавал, как быстро овладевает мною
суеверное предчувствие (почему бы и не назвать его самым точным
словом?), оно лишь еще больше крепло во мне. Такова, я давно это знал,
двойственная природа всех чувств, чей корень страх. И, может быть,
единственно по этой причине, когда я вновь перевел взгляд с отражения в
озере на самый дом, странная мысль пришла мне на ум странная до
смешного, и я лишь затем о ней упоминаю, чтобы показать, сколь сильны и
ярки были угнетавшие меня ощущения. Воображение мое до того разыгралось,
что я уже всерьез верил, будто самый воздух над этим домом, усадьбой и
всей округой какой-то особенный, он не сродни небесам и просторам, но
пропитан духом тления, исходящим от полумертвых деревьев, от серых стен
и безмолвного озера, всё окутали тлетворные таинственные испарения,
тусклые, медлительные, едва различимые, свинцово-серые.
Стряхнув с себя наваждение ибо это, конечно же, не могло быть ничем
иным, я стал внимательней всматриваться в подлинный облик дома. Прежде
всего поражала невообразимая древность этих стен. За века слиняли и
выцвели краски. Снаружи все покрылось лишайником и плесенью, будто
клочья паутины свисали с карнизов. Однако нельзя было сказать, что дом
совсем пришел в упадок. Каменная кладка нигде не обрушилась; прекрасная
соразмерность всех частей здания странно не соответствовала видимой
ветхости каждого отдельного камня. Отчего-то мне представилась старинная
деревянная утварь, что давно уже прогнила в каком-нибудь забытом
подземелье, но все еще кажется обманчиво целой и невредимой, ибо долгие
годы ее не тревожило ни малейшее дуновение извне. Однако, если не
считать покрова лишайников и плесени, снаружи вовсе нельзя было
заподозрить, будто дом непрочен. Разве только очень пристальный взгляд
мог бы различить едва заметную трещину, которая начиналась под самой
крышей, зигзагом проходила по фасаду и терялась в хмурых водах озера.
Приметив все это, я подъехал по мощеной дорожке к крыльцу. Слуга
принял моего коня, и я вступил под готические своды прихожей. Отсюда
неслышно ступающий лакей безмолвно повел меня бесконечными темными и
запутанными переходами в "студию" хозяина. Все, что я видел по дороге,
еще усилило, не знаю отчего, смутные ощущения, о которых я уже говорил.
Резные потолки, темные гобелены по стенам, черный, чуть поблескивающий
паркет, причудливые трофеи оружие и латы, что звоном отзывались моим
шагам, все вокруг было знакомо, нечто подобное с колыбели окружало и
меня, и, однако, бог весть почему, за этими простыми, привычными
предметами мне мерещилось что-то странное и непривычное. На одной из
лестниц нам повстречался домашний врач Ашеров. В выражении его лица,
показалось мне, смешались низкое коварство и растерянность. Он испуганно
поклонился мне и прошел мимо. Мой провожатый распахнул дверь и ввел меня
к своему господину.
Комната была очень высокая и просторная. Узкие стрельчатые окна
прорезаны так высоко от черного дубового пола, что до них было не
дотянуться. Слабые красноватые отсветы дня проникали сквозь решетчатые
витражи, позволяя рассмотреть наиболее заметные предметы обстановки, но
тщетно глаз силился различить что-либо в дальних углах, разглядеть
сводчатый резной потолок. По стенам свисали темные драпировки. Все здесь
было старинное пышное, неудобное и обветшалое. Повсюду во множестве
разбросаны были книги и музыкальные инструменты, но и они не могли
скрасить мрачную картину. Мне почудилось, что самый воздух здесь полон
скорби. Все окутано и проникнуто было холодным, тяжким и безысходным
унынием.
Едва я вошел, Ашер поднялся с кушетки, на которой перед тем лежал, и
приветствовал меня так тепло и оживленно, что его сердечность сперва
показалась мне преувеличенной насильственной любезностью ennuye
"Скучающего, пресыщенного (фр)" светского человека. Но, взглянув ему в
лицо, я тотчас убедился в его совершенной искренности. Мы сели;
несколько мгновений он молчал, а я смотрел на него с жалостью и в то же
время с ужасом. Нет, никогда еще никто не менялся так страшно за такой
недолгий срок, как переменился Родерик Ашер! С трудом я заставил себя
поверить, что эта бледная тень и есть былой товарищ моего детства. А
ведь черты его всегда были примечательны. Восковая бледность; огромные,
ясные, какие-то необыкновенно сияющие глаза; пожалуй, слишком тонкий и
очень бледный, но поразительно красивого рисунка рот; изящный нос с
еврейской горбинкой, но что при этом встречается не часто, с широко
вырезанными ноздрями; хорошо вылепленный подбородок, однако,
недостаточно выдавался вперед, свидетельствуя о недостатке решимости;
волосы на диво мягкие и тонкие; черты эти дополнял необычайно большой и
широкий лоб, право же, такое лицо нелегко забыть. А теперь все
странности этого лица сделались как-то преувеличенно отчетливы,
явственней проступило его, своеобразное выражение и уже от одного этого
так сильно переменился весь облик, что я едва не усомнился, с тем ли
человеком говорю. Больше всего изумили и даже ужаснули меня ставшая
поистине мертвенной бледность и теперь уже поистине сверхъестественный
блеск глаз. Шелковистые волосы тоже, казалось, слишком отросли и даже не
падали вдоль щек, а окружали это лицо паутинно-тонким летучим облаком;
и, как я ни старался, мне не удавалось в загадочном выражении этого
удивительного лица разглядеть хоть что-то, присущее всем обыкновенным
смертным.
В разговоре и движениях старого друга меня сразу поразило что-то
сбивчивое, лихорадочное; скоро я понял, что этому виною постоянные
слабые и, тщетные попытки совладать с привычной внутренней тревогой, с
чрезмерным нервическим возбуждением. К чему-то в этом роде я, в
сущности, был подготовлен и не только его письмом: я помнил, как он,
бывало, вел себя в детстве, да и самое его телосложение и нрав наводили
на те ,же мысли. Он становился то оживлен, то вдруг мрачен. Внезапно
менялся и голос то дрожащий и неуверенный (когда Ашер, казалось,
совершенно терял бодрость духа), то твердый и решительный... то речь его
становилась властной, внушительной, неторопливой и какой-то нарочитой,
то звучала тяжеловесно, размеренно, со своеобразной гортанной
певучестью, так говорит в минуты крайнего возбуждения запойный пьяница
или неизлечимый курильщик опиума.
Именно так говорил Родерик Ашер о моем приезде, о том, как горячо
желал он меня видеть и как надеется, что я принесу ему облегчение. Он
принялся многословно разъяснять мне природу своего недуга. Это проклятие
их семьи, сказал он, наследственная болезнь всех Ашеров, он уже отчаялся
найти от нее лекарство и тотчас прибавил, что все это от нервов и, вне
всякого сомнения, скоро пройдет. Проявляется эта болезнь во множестве
противоестественных ощущений. Он подробно
...Поділитися у соцмережах
