Жанр: Триллер
Рассказы
...умал и решил вовсе не упоминать об этом. Если память мне
не изменяет, он и словом не обмолвился о том, что получил шато-марго в
подарок. Он просто попросил друзей помочь ему распить винцо
замечательного качества и с тончайшим букетом, которое он выписал из
города несколько месяцев назад и которое завтра должно прибыть. Я часто
недоумевал, почему старина Чарли решил скрыть, что это вино - подарок
его старого друга, но так и не мог понять толком соображений,
заставлявших его хранить молчание, хотя какие-то высокие и весьма
великодушные соображения у него, бесспорно, были.
Наконец наступило завтра, и в доме мистера Душкинса собралось
многочисленное и в высшей степени респектабельное общество. Тут было
чуть не полгорода (и я в том числе), но час шел за часом, гости уже
успели самым усердным образом воздать должное роскошному ужину, которым
их угостил "старина Чарли", а шато-марго, к великому огорчению хозяина,
все еще не появлялось. Но в конце концов оно все-таки прибыло -
чудовищно огромный ящик, смею вас заверить, - и так как настроение у
всех присутвовавших было преотличное, nem. con. "Единогласно (лат.)."
решили поставить ящик на стол и вскрыть немедленно.
Сказано - сделано. Я тоже приложил руку, и в мгновение ока мы
водрузили ящик на стол, посреди бутылок и стаканов, немалое число
которых было перебито в ходе этой операции. Тут "старина Чарли", изрядно
пьяный и раскрасневшийся, с комически важным видом занял место во главе
стола и принялся неистово колотить по столу графином, призывая
собравшихся соблюдать порядок "при церемонии вскрытия сокровища".
После нескольких громогласных призывов к спокойствию оно было,
наконец, полностью водворено и, как нередко бывает в подобных случаях,
воцарилась глубокая и многозначительная тишина. Меня попросили поднять
крышку, и я, разумеется, согласился с величайшей охотой. Я всунул в щель
долото и только успел несколько раз легонько стукнуть по нему молотком,
как вдруг доски отскочили и в тот же миг из ящика стремительно поднялся
и сел прямо перед хозяином, весь покрытый пятнами и запекшейся кровью,
уже начавший разлагаться труп убитого мистера Челноука; секунду-другую
он пристально и скорбно глядел своими потухшими, тронутыми тлением
глазами в лицо мистера Душкинса, потом медленно, но отчетливо и
выразительно проговорил: "Ты еси муж, сотворивый сие!" и, словно до
конца удовлетворенный своим деянием, перевалился через край ящика,
разметав по столу руки.
То, что за этим последовало, не поддается никакому описанию. Свалка у
дверей и окон была невообразимая, а немало крепких мужчин буквально
чувств лишились от ужаса. Но после того как первый, безумный, неистовый
взрыв страха миновал, все взоры обратились к мистеру Душкинсу.
Проживи я и тысячу лет, мне не забыть выражения смертной муки,
застывшего на этом белом, как мел, лице, еще так недавно пылавшем от
вина и от упоения своим торжеством. Несколько минут он сидел неподвижно,
будто мраморное изваяние; пристальный взгляд его остановившихся глаз
был, казалось, обращен внутрь и погружен в созерцание его собственной
жалкой и преступной души. Наконец, словно возвращаясь в этот мир, глаза
его сверкнули каким-то неожиданным блеском; содрогнувшись, он быстро
вскочил со стула, тяжело рухнул головой на стол, так что она коснулась
трупа, и с уст его быстро и бурно полилось признание в том самом гнусном
преступлении, за которое мистер Шелопайн был заключен в тюрьму и
приговорен к смерти.
То, что рассказал убийца, сводилось приблизительно К следующему: он
следовал за своей жертвой почти до самого озерка, здесь выстрелил в
лошадь из пистолета, уложил всадника ударом рукоятки, завладел
бумажником и, полагая, что лошадь мертва, с большим трудом оттащил ее в
заросли ежевики на берегу озерка. Труп мистера Челноука он взвалил на
спину собственной лошади и увез его далеко в лес, чтобы спрятать в
надежном месте.
Жилет, бумажник, нож и пулю он подбросил - для того, чтобы отомстить
мистеру Шелопайну. Находку окровавленного шейного платка и рубашки тоже
подстроил он.
По мере того, как это леденящее кровь повествование близилось к
концу, слова злодея звучали все более глухо и невнятно. Когда же
показания его были исчерпаны, он выпрямился, отшатнулся от стола и упал
- мертвый.
Способ, посредством которого удалось вырвать это своевременное
признание, был, несмотря на свою действенность, очень прост. Чрезмерное
чистосердечие мистера Душкинса неприятно поразило меня и с самого начала
вызвало подозрения. Я был при том, как мистер Шелопайн ударил его, и
выражение дьявольской злобы, которое скользнуло тогда по его лицу, каким
бы мимолетным оно ни было, убедило меня, что он неукоснительно выполнит
свою угрозу отомстить при первой же возможности. Итак, я был уже
подготовлен к тому, чтобы взглянуть на маневры "старины Чарли" совсем
иными глазами, чем добрые граждане Рэттлборо, и сразу же отметил, что
все изобличительные находки - прямо или косвенно - связаны с ним. Но до
конца открыл мне глаза на истинное положение вещей эпизод с пулей,
найденной мистером Душкинсом в теле лошади. Я-то не забыл, - хоть
горожане и забыли, - что кроме отверстия, через которое пуля вошла в
тело, было и другое, через которое она вышла. А раз ее нашли в туше, уже
после того, как животное испустило дух, я был уверен, что пулю подложил
тот, что нашел ее. Окровавленная рубашка и шейный платок подтвердили
мысль, на которую меня навела пуля, ибо кровь, при ближайшем
рассмотрении, оказалась превосходным красным вином - не более того.
Когда я начал обдумывать все эти факты и сопоставил их с необъяснимо
возросшими за последнее время щедростью и расходами мистера Душкинса, я
укрепился в своих подозрениях, которые не стали слабее от того, что я ни
с кем ими не поделился.
Тем временем я приступил к систематическим тайным поискам трупа
мистера Челноука, производившимся, по достаточно веским соображениям,
как можно дальше от тех мест, куда водил своих приверженцев мистер
Душкине. В результате через несколько дней я набрел на старый высохший
колодец, прятавшийся в зарослях ежевики; и тут, на дне, я обнаружил то,
что искал.
Случилось так, что я был невольным свидетелем того разговора между
двумя друзьями, когда мистер Душкине ухитрился выманить у своего
гостеприимного хозяина обещание подарить ему ящик шато-марго. На этом
неопределенном обещании я и сыграл. Я раздобыл кусок тугого китового
уса, протолкнул его в глотку трупа и дальше вниз, а самый труп положил в
старый ящик из-под вина, постаравшись при этом так согнуть тело, чтобы
вместе с ним согнулся и китовый ус. Понятно, что мне пришлось сильно
нажать на крышку, чтобы удержать ее, пока я заколачивал гвозди. И я,
разумеется, предвидел, что стоит их выдернуть - и крышка отлетит, а тело
выпрямится.
Запаковав указанным образом ящик, я маркировал его, проставил номер и
надписал адрес - так, как об этом рассказывалось выше; а затем, отправив
письмо от имени виноторговцев, клиентом которых был мистер Челноук,
наказал своему слуге по моему знаку подвезти ящик на тачке к дверям
мистера Душкинса. Что касается слов, которые должен был произнести
мертвец, то здесь я с уверенностью полагался на свой талант
чревовещателя: именно на него я и рассчитывал, надеясь вырвать признание
у злодея.
Вот, кажется, и все, больше объяснять нечего. Мистер Шелопайн был
немедленно освобожден из-под стражи, получил состояние своего дяди,
извлек полезный урок из выпавших на его долю испытаний, начал новую
жизнь и с тех пор был неизменно счастлив.
ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ В ОДНОМ
(ЧЕЛОВЕК-ЖИРАФ)
Эдгар Аллан ПО
Chacun a ses vertus.
"У каждого свои добродетели (франц.)."
Кребчйон "Ксеркс"
Антиоха Эпифана обычно отождествляют с Гогом из пророчеств Иезекииля.
Эта честь, однако, более подобает Камбизу, сыну Кира. А личность
сирийского монарха ни в коей мере не нуждается в каких-либо добавочных
прикрасах. Его восшествие на престол, вернее, его захват царской власти
за сто семьдесят один год до рождества Христова; его попытка разграбить
храм Дианы в Эфесе; его беспощадные преследования евреев; учиненное им
осквернение Святая Святых и его жалкая кончина в Табе после бурного
одиннадцатилетнего царствования - события выдающиеся и, следовательно,
более отмеченные историками его времени, нежели беззаконные, трусливые,
жестокие, глупые и своевольные деяния, составляющие в совокупности его
частную жизнь и славу.
Предположим, любезный читатель, что сейчас - лето от сотворения мира
три тысячи восемьсот тридцатое, и вообразим на несколько минут, что мы
находимся невдалеке от самого уродливого обиталища людского,
замечательного города Антиохии. Правда, в Сирии и в других странах
стояли еще шестнадцать городов, так наименованных, помимо того, который
я имею в виду. Но перед нами - тот, что был известен под именем Антиохии
Эпидафны ввиду своей близости к маленькой деревне Дафне, где стоял храм,
посвященный этому божеству. Город был построен (хотя мнения на этот счет
расходятся) Селевком Никанором, первым царем страны после Александра
Македонского, в память своего отца Антиоха, и сразу же стал столицей
сирийских монархов. В пору процветания Римской империи в нем обычно жил
префект восточных провинций; и многие императоры из Вечного Города (в
особенности Вер и Валент) проводили здесь большую часть своей жизни. Но
я вижу, что мы уже в городе. Давайте взойдем на этот парапет и окинем
взглядом Эпидафну и ее окрестности.
"Что это за бурная и широкая река, которая, образуя многочисленные
водопады, прокладывает путь сквозь унылые горы, а затем - меж унылыми
домами?" Это Оронт; другой воды не видно, если не считать Средиземного
моря, простирающегося широким зеркалом около двенадцати миль южнее. Все
видели Средиземное море; но, уверяю вас, лишь немногие могли взглянуть
на Антиохию. Под немногими разумею тех, что, подобно нам с вами, при
этом наделены преимуществом современного образования. Поэтому
перестаньте смотреть на море и направьте все внимание вниз, на громадное
скопление домов. Припомните, что сейчас - лето от сотворения мира три
тысячи восемьсот тридцатое. Будь это позже - например, в лето от
рождества Христова тысяча восемьсот сорок пятое, - нам не довелось бы
увидеть это необычайное зрелище. В девятнадцатом веке Антиохия находится
- то есть Антиохия будет находиться в плачевном состоянии упадка. К тому
времени город будет полностью уничтожен тремя землетрясениями. По правде
говоря, то немногое, что от него тогда останется, окажется в таком
разоре и запустении, что патриарху придется перенести свою резиденцию в
Дамаск... А, хорошо. Я вижу, что вы вняли моему совету и используете
время, обозревая местность и теша взгляд
Прославленною древностью, которой
Гордится этот город.
Прошу прощения; я забыл, что Шекспир станет знаменит лишь тысячу
семьсот пятьдесят лет спустя. Но разве я не был прав, называя Эпидафну
уродливой?
"Город хорошо укреплен; и в этом смысле столько же обязан природе,
сколько искусству".
Весьма справедливо.
"Здесь поразительно много величавых дворцов".
Согласен.
"А бесчисленные храмы, пышные и великолепные, выдерживают сравнение с
лучшими образцами античного зодчества".
Все это я должен признать. Но тут же бесчисленное множество
глинобитных хижин и омерзительных лачуг. Нельзя не увидеть обилия грязи
в любой конуре, и, если бы не густые клубы языческого фимиама, то я не
сомневаюсь, что мы бы учуяли невыносимое зловоние. Видели ли вы
когда-нибудь такие невозможно узкие улицы, такие невероятно высокие
дома? Как темно на земле от их тени? Хорошо, что висячие светильники на
бесконечных колоннадах оставляют гореть весь день напролет, а то здесь
царила бы тьма египетская.
"Да, странное это место! А это что за необычайное здание? Видите, оно
возвышается над всеми остальными, а находится к востоку от того
строения, очевидно, царского дворца}" Это новый храм Солнца, которому в
Сирии поклоняются под именем Эла Габала. Позже некий недоброй памяти
римский император учредит его культ в Риме и заимствует от него свое
прозвище - Гелиогабал. Думаю, что вы хотели бы подглядеть, какому
божеству поклоняются в этом храме. Можете не смотреть на небо: его
Солнечного Сиятельства там нет - по крайней мере, того, которому
поклоняются сирийцы. То божество вы найдете внутри вон того храма. Оно
имеет вид большого каменного столба с конусом или пирамидою наверху, что
символизирует Огонь.
"Смотрите! Да что это за нелепые существа, полуголые, с
размалеванными лицами, которые вопят и кривляются перед чернью?"
Некоторые из них скоморохи. Другие принадлежат к племени философов.
Большинство из них, однако, - особенно те, что отделывают население
дубинками, - суть важные вельможи из дворца, исполняющие по долгу службы
какую-нибудь достохвальную царскую прихоть.
"Но что это? Город кишит дикими зверями! Какое страшное зрелище!
Какая опасная особенность!" Согласен, это страшно; но ни в малейшей
степени не опасно. Каждый зверь, если соизволите посмотреть, совершенно
спокойно следует за своим хозяином. Некоторых, правда, ведут на веревке,
но это, главным образом, меньшие или самые робкие особи. Лев, тигр и
леопард пользуются полной свободой. Их без труда обучили новой
профессии, и теперь они служат камердинерами. Правда, случается, что
Природа пытается восстановить свои права, но съедение воина или удушение
священного быка - для Эпидафны такое незначительное событие, что о нем
говорят разве лишь вскользь.
"Но что за необычайный шум я слышу? Право же, ом громок даже для
Антиохии! Он предвещает нечто из ряда вон выходящее".
Да, несомненно. Видимо, царь повелел устроить какое-то новое зрелище
- бой гладиаторов на ипподроме, или, быть может, избиение пленных из
Скифии, или сожжение своего нового дворца, или разрушение какого-нибудь
красивого храма, а то и костер из нескольких евреев. Шум усиливается.
Взрывы хохота возносятся к небесам. Воздух наполняется нестройными
звуками труб и ужасным криком миллиона глоток. Давайте спустимся, забавы
ради, и посмотрим, что там происходит! Сюда! Осторожнее! Вот мы и на
главной улице, улице Тимарха. Море людей устремилось в эту сторону, и
нам трудно будет идти против его прилива. Он течет по аллее Гераклида,
ведущей прямо от дворца, - так что, по всей вероятности, среди гуляк
находится и царь. Да - я слышу клики глашатая, возвещающие его
приближение в витиеватых восточных оборотах. Мы сможем взглянуть на его
особу, когда он проследует мимо храма Ашимы, а пока укроемся в
преддверье капища; он скоро будет здесь. А тем временем рассмотрим это
изваяние. Что это? А! Это бог Ашима, собственной персоной. Вы видите,
что он не ягненок, не козел, не сатир; также нет у него большого
сходства с аркадским Паном. И все-таки ученые последующих веков
приписывали - прошу прощения, будут приписывать - эти обличья Ашиме
Сирийскому. Наденьте очки и скажите, кто он. Кто он?
"Батюшки! Обезьяна!" Именно - павиан; но от этого божественность его
не меньше. Его имя - производное от греческого Simia Обезьяна (греч.). -
что за болваны археологи! Но смотрите! Смотрите! Вон сквозь толпу
продирается оборванный мальчишка. Куда он идет? О чем он вопит? Что он
говорит? А, он говорит, что царь движется сюда во главе торжественного
шествия; что на нем полное царское облачение; что он только что
собственноручно предал смерти тысячу закованных в цепи пленных
израильтян! За этот подвиг оборвыш превозносит его до небес! Чу! сюда
движется толпа таких же голодранцев. Они сочинили латинский гимн "Флавий
Вописк указывает, что чернь пела приведенный гимн, когда во время
сарматской войны Аврелиан собственноручно убил девятьсот пятьдесят
врагов. (Примеч, авт.)", восхваляющий отвагу царя, и поют его по мере
своего продвижения:
Mille, mille, mille,
Mille, mille, mille,
Deccolavimus unus homo!
Mille, mille, mille, mille deccolavimus!
Mille, mille, mille,
Vivat qui mille mille occidit!
Tantum vini habet nemo
Quantum sanguinis eftuditi
Что можно передать следующим образом:
Тысячу, тысячу, тысячу,
Тысячу, тысячу, тысячу
Мы поразили десницей одной!
Тысячу, тысячу, тысячу, тысячу,
Снова припев этот пой!
Вновь повторю:
Слава царю!
Им тысяча смело была сражена!
Честь ему воздадим!
Больше одним Крови пролито им,
Чем в Сирии целой - вина!
"Слышите трубы?" Да, царь приближается! Смотрите! Все оцепенели от
восторга и благоговейно возводят глаза к небесам! Он идет! - он
приближается! - вот он!
"Кто? Где? Царь? Я его не вижу - не могу сказать, что вижу".
Тогда вы, должно быть, слепы.
"Очень может быть. И все же я ничего не вижу, кроме буйной толпы
идиотов и сумасшедших, которые падают ниц перед гигантским жирафом и
пытаются лобызнуть ему копыта. Смотрите! Зверь поделом сшиб кого-то из
черни - и еще - и еще - и еще. Право, нельзя не похвалить эту скотину за
то, какое прекрасное применение нашла она своим копытам".
Хороша чернь! Да это же благородные и вольные граждане Эпидафны!
Скотина, говорите? Берегитесь, чтобы вас не услышали. Разве вы не
видите, что у этой скотины человеческое лицо? Сударь вы мой, да этот
жираф - не кто иной, как Антиох Эпифан - Антиох Высокородный, царь
сирийский, могущественнейший изо всех самодержцев Востока! Правда, его
иногда называют Антиохом Эпиманом - Антиохом Сумасшедшим - но это
потому, что не все способны оценить его заслуги. Так же очевидно, что
сейчас он скрыт звериной шкурой и усердно старается изображать жирафа;
но это делается для вящего укрепления его царского достоинства.
Вдобавок, царь - гигантского роста, поэтому такое одеяние ему идет и не
слишком велико. Мы можем, однако, предположить, что он его надел только
по какому-то особо торжественному случаю. Вы согласитесь, что избиение
тысячи евреев таковым случаем является. Как величаво и надменно
перемещается он на четвереньках! Его хвост, как видите, торжественно
несут две его главные наложницы - Эллина и Аргелаида; и вся его
наружность была бы бесконечно внушительна, если бы не глаза навыкате да
не странный цвет лица, ставший безобразным под действием обильных
возлияний. Проследуем за ним к ипподрому, куда он направляется, и
послушаем триумфальную песнь, которую он запевает:
Нет царя, кроме Эпифаиа!
Слава ему, слава!
Нет царя, кроме Эпифана!
Браво! Браво!
Нет царя, кроме Эпифана,
На земле и в небесах,
Так погасим солнце,
Повергнем храмы в прах!
Отлично, сильно спето! Жители величают его: "Первейший из Поэтов", а
также "Слава Востока", "Отрада Вселенной" и "Замечательнейший из
Камелеопардов". Его просят повторить песнь, и - слышите? - он снова поет
ее. Когда он прибудет на ипподром, его наградят венком поэтов,
предвосхищая его победу на будущих Олимпийских играх.
"Юпитер милостивый! Что происходит в толпе за нами?" За нами,
говорите? А! О! Вижу. Друг мой, хорошо, что вы сказали вовремя.
Идемте-ка в безопасное место, да поскорее. Вот! - спрячемся под аркой
этого акведука, и я не замедлю уведомить вас о причине возникшего
волнения. Случилось так, как я и ожидал. Необычное появление жирафа с
человеческой головой, как видно, нарушило правила приличия, общие для
всех ручных зверей города. Из-за этого вспыхнул мятеж; и, как обычно
бывает в подобных случаях, все попытки унять толпу окажутся бесплодными.
Уже съели нескольких сирийцев; но мнение большинства четвероногих
патриотов, по-видимому, склоняется к съедению камелеопарда. Вследствие
этого "Первейший из Поэтов" бежит что есть силы на задних ногах.
Вельможи бросили его на произвол судьбы, а наложницы последовали столь
превосходному примеру. "Отрада Вселенной", в печальном ты положении!
"Слава Востока", берегись, как бы тебя не разжевали! Поэтому не взирай
так печально на свой хвост; он, несомненно, изваляется в грязи, и этому
не поможешь. Так не оглядывайся на его неизбежное унижение; лучше
мужайся, придай резвость стопам твоим и улепетывай к ипподрому! Помни,
что ты - Антиох Эпифан, Антиох Высокородный! - а также "Первейший из
Поэтов", "Слава Востока", "Отрада Вселенной" и "Замечательнейший из
Камелеопардов"! О небо! Сколь изумительную быстроту ты обнаруживаешь!
Какую способность к бегу ты выказываешь! Беги, Первейший! Браво, Эпифан!
Молодец, Камелеопард! Славный Антиох! Он бежит! он скачет! он летит! Как
стрела из катапульты, он приближается к ипподрому! Он бежит! он визжит!
он там! И прекрасно; а то если бы, "Слава Востока", ты опоздал на
полсекунды, все медвежата Эпидафны откусили бы от тебя по кусочку. Но
пора - идемте! - нежные уши рожденных в наше время не вынесут
оглушительного гомона, который вот-вот начнется в честь спасения царя!
Слушайте! Он уже начался. Смотрите! Весь город на голове ходит.
"Право же, это самый многолюдный город Востока! Что за обилие народа!
Что за смешение всех сословий и возрастов! Что за множество
вероисповеданий и народностей! Что за разнообразие одежд! Что за
вавилонское столпотворение языков! Что за рев зверей! Что за бренчание
струн! Что за скопление философов!" Ну, идемте, идемте.
"Подождите минутку! На ипподроме какая-то суматоха; скажите, почему?"
Это? А, ничего! Благородные и вольные граждане Эпидафны, будучи, как они
заявляют, вполне убеждены в правоверности, отваге, мудрости и
божественности своего повелителя и, вдобавок, сумев воочию
удостовериться в его сверхчеловеческом проворстве, считают не больше,
чем своим долгом возложить на его главу (дополнительно к венку поэтов)
венок победителей в состязаниях по бегу - венок, который, несомненно, он
должен завоевать на следующей Олимпиаде и который поэтому ему вручают
заранее.
В СМЕРТИ - ЖИЗНЬ
Эдгар Аллан ПО
Egli e vivo e parlerebbe se non osservasse la regola del Sllenzio.
"Он жив и заговорил бы, если бы не соблюдал обет молчания (ит. )"
Меня мучила жестокая лихорадка, и не было ей конца. Я исчерпал уже
все средства, к каким можно было прибегнуть здесь, в дикой, пустынной
части Апеннин, но ничто не приносило облегчения. Мой слуга,
единственный, кто мог обо мне позаботиться в безлюдном, заброшенном
замке, перепуганный и совершенно несведущий в подобных делах, ни за что
не осмелился бы пустить мне кровь, - впрочем, я и так немало ее потерял
во время схватки с разбойниками. Но было бы небезопасно и отослать его
искать помощи, а самому остаться в одиночестве. Под конец пришел мне на
память пакетик опиума, который хранился у меня в том же ящике, где
кальян и табак: ибо в Константинополе перенял я обычай подбавлять этого
зелья в трубку. Педро подал мне кальян. Я пошарил в ящике и отыскал
опиум. И уже хотел отрезать толику, да призадумался. Когда куришь, не
так важно, сколько взять. Обыкновенно я брал табака и опиума поровну и
затем, измельчив и хорошенько перемешав, до половины набивал трубку этой
смесью. Иногда, выкурив ее до конца, я не ощущал никакого особенного
действия; а случалось, едва успевал выкурить на две трети, рассудок мой
начинал мутиться, и столь тревожны были признаки этого помрачения, что я
откладывал трубку. Действие наркотика продолжалось, но, слабое,
замедленное, оно уже не грозило никакой опасностью. Однако же теперь все
обстояло по-иному.
Никогда еще я не принимал опиума внутрь. Случалось мне прибегать к
опиевой настойке и к морфию; окажись они сейчас у меня под рукою, я не
стал бы колебаться. Но никогда я не видел, чтобы кто-либо глотал
неразведенный опиум. О том, какое тут потребно количество, Педро знал не
более моего - и мне в моем безвыходном положении оставалось лишь взять
наугад. Все же я не слишком беспокоился, ибо решил действовать
постепенно. Для начала я приму дозу совсем маленькую. Если не поможет,
повторю; и так - до тех пор, покуда не уляжется лихорадка или же не
придет наконец спасительный сон, которого я, истерзанный брожением
чувств, тщетно жаждал вот уже целую неделю. Несомненно, как раз это
брожение чувств, смутное бредовое состояние, что уже овладело мною,
помешало мне заметить, как бессвязно я рассуждаю и как это глупо и
опрометчиво - судить, велика ли вещь или мала, когда не имеешь мерки для
сравнения. В ту минуту мне вовсе не приходило на ум, что доза опиума,
которая мне казалась крохотной, быть может, в действительности огромна.
Напротив того, хорошо помню, что я уверенно определил, сколько надо
взять, исходя из всего количества, какое у меня имелось. А потому
комочек опиума, который я проглотил, причем проглотил безо всякого
страха, несомненно, оказался лишь малой частицей всего куска, что был у
меня в руках.
Замок, куда Педро решился проникнуть, взломав дверь, только бы мне,
раненному и измученному, не пришлось ночевать под открытым небом, был
мрачен и величав, - из тех неправдоподобных громад, что уже долгие века
смотрят на нас со склонов Апеннин столь же сурово, как со страниц,
рожденных воображен
...Поділитися у соцмережах
