Жанр: Триллер
Рассказы
...ый довод. Учитывая
объявление огромной награды и полного помилования любому участнику
преступления, донесшему на сообщников, просто невозможно представить
себе, чтобы никто из банды вконец оскотинивших негодяев или любой иной
группы сообщников уже давно не выдал бы сотоварищей. Дело в том, что
каждый в такого рода бандах не столько даже падок на деньги или дрожит
за свою шкуру, сколько боится, что его выдадут. Он спешит донести на
остальных первым, пока не донесли на него. Раз тайна до сих пор не
разглашена, значит, ее умеют хранить. Страшную правду обо всем этом
черном злодействе знает кто-то один, ну, двое живых да Всевышний.
А теперь подытожим небогатые, но верные результаты нашего
затянувшегося разбора. У нас остаются на выбор два предположения: либо
это какой-то несчастный случай, произошедший в гостинице мадам Делюк,
либо - убийство, совершенное в зарослях возле заставы Дю Руль любовником
или дружком, отношения с которым у нашей девицы успели зайти довольно
далеко и тщательно скрывались. Дружок этот был на редкость смугл. Загар,
эта петля - скорее, "строп", "морской узел", которым завязаны шнурки от
шляпки, обличают в нем моряка. А то, что погибшая - девица бойкая, но
отнюдь не из доступных, сходится с ним, указывает, что это не простой
матрос, а особа поважнее. Чему вполне Соответствует и грамотность и
внушительная манера выражаться, отличающие подметные письма в газеты.
Подробности первого побега, о котором вспоминала "Le Mercure", дают
основание думать, что этот моряк и есть тот самый "офицер флота", о
котором известно, что он первым совратил несчастную на путь, приведший
ее к гибели.
Это подозрение как нельзя более подтверждается еще и тем, что наш
темноликий как в воду канул. Попутно отметим, что он как-то особенно
темен лицом; то был, конечно, не просто очень сильный загар, раз это
оказалось единственным, что запоминалось в нем одновременно и Балансу, и
мадам Делюк. Но почему этот человек не объявляется? Убит все той же
бандой? Но тогда почему остались следы только убитой девицы? А ведь в
таком случае оба убийства произошли, безусловно, в одном и том же месте.
И где его труп? Убийцы скорее всего избавились бы от обоих одним
способом. Можно, однако, предположить, что этот человек жив, но
помалкивает из страха, что его могут обвинить в убийстве. Но подобная
догадка может объяснить его поведение лишь сейчас, когда нашлись
свидетели, видевшие его с Мари; а не сразу после убийства. Первым
побуждением человека невинного было бы заявить о нападении и помочь
опознать негодяев. Ведь это было самое разумное. Его видели с девицей.
Они переправлялись на открытом пароме на ту сторону Сены. Последний
дурак и то сообразил бы, что донос на убийцу - самое верное:
единственное средство самому избежать подозрений. Ведь если он в ночь с
того рокового воскресенья на понедельник сам и не убивал, то не может не
знать, об убийстве, - одно из двух. И только допустив такое невозможное
предположение, что ни то, ни другое, мы найдем оправдание тому, что он,
если жив, до сих пор не указал убийц.
Как же нам подступиться к выяснению истины? Вот увидите, возможностей
приблизиться к ней будет появляться тем больше и вырисовываться они
будут тем отчетливее, чем дальше пойдет у нас дело. Разберемся как
следует во всех обстоятельствах ее первого побега. Выясним всю
подноготную об этом "офицере", узнаем, что с ним и где он находился во
время убийства. Сличим повнимательней одно с другим все посланные в
вечернюю газету письма, указывавшие на банду. После чего сличим их и по
стилю, и по почеркам с полученными несколько раньше в утренней газете, в
которых так бессовестно оговаривали Маннэ. Затем сравним те и другие с
письмами этого офицера. И постараемся путем повторных расспросов мадам
Делюк с ее парнишками и этого кучера Баланса разузнать что-нибудь еще о
нашем "темноликом" - о внешности, о манере держаться. Не может быть,
чтобы мы, если найдем к ним подход, не добыли каких-нибудь сведений по
интересующему нас вопросу (или еще и по другим) - сведений, сообщить
которые самим им просто в голову не приходило. Установим поскорее, что
стало с лодкой, которую речник с баржи подобрал на реке утром в
понедельник, 23 июня, и которую немногим раньше, чем был выловлен труп,
угнали с пристани, не сказавшись дежурному и оставив руль от нее в
конторе. Действуя с подобающей осмотрительностью и настойчивостью, мы
доберемся до этой лодки, ее легко опознает лодочник, а кроме того, в
нашем распоряжении еще и руль от нее" А руль от парусной лодки - не
такая вещь, с потерей которой примиряются, не предприняв розысков.
Позвольте заодно еще вопрос Объявления о подобранной лодке нигде не
давали. Ее без лишних слов препроводили к пристани, а затем молчком
угнали. Но откуда же тогда ее хозяин или временный владелец знал уже к
утру во вторник о местонахождении лодки, доставленной туда только
накануне, если только он не связан со службой на воде настолько прочно,
что постоянно в курсе всех больших и малых тамошних дел, последних
событий и слухов?
Когда речь шла об убийце, в полном одиночестве тянущем волоком свою
ношу к реке, я не исключал возможности, что он воспользовался лодкой.
Мари Роже была спущена в воду с лодки. Иначе и быть не могло. Труп
нельзя было оставлять на прибрежных отмелях - опасно. Непонятные ссадины
на спине и плечах жертвы - от шпангоутов на дне лодки. Понятно теперь
также, почему к телу не привязали груза. Если бы труп бросали в воду с
берега, груз бы, конечно, привязали. Объяснить его отсутствие можно лишь
тем, что убийца отвалил от берега, не прихватив его с собой второпях. А
когда стал спускать тело в воду, то, несомненно, заметил свой промах, но
ничего подходящего под рукой не оказалось. Но он уже был готов на любой
риск, только бы не возвращаться больше к этому проклятому берегу.
Избавившись от трупа, убийца спешит в город. Там, у какого-нибудь
глухого причала, он сойдет на берег. Ну, а лодка, зачалит ли он ее? Он
слишком спешит, и ему, конечно, не до того. Более того, у него было бы
такое чувство, словно он сам же пришвартовывает к причалу собственного
своего обличителя. Естественно, больше всего ему хочется избавиться от
всего, что так или иначе может его выдать. И он непременно оттолкнет
лодку, чтобы ее унесло течением. Последуем же за нашим воображением
дальше. Наутро этот выродок остолбенеет от ужаса, увидев, что лодку
задержали и она стоит под присмотром в районе, куда он заглядывает не
раз ежедневно по привычке или - по долгу службы. И той же ночью он, так
и не посмев потребовать руль, угоняет ее.
Где же теперь эта ладья без руля? С ее поисков мы и начнем. Стоит нам
только напасть на ее след - и победа за нами. Лодка тотчас же приведет
нас - мы и удивиться не успеем, к человеку, который подрядил ее в то
роковое воскресенье. И доказательство к доказательству сами подберутся
так, что убийце некуда будет податься.
(По соображениям, от уточнения которых мы воздерживаемся, но которые
многие наши читатели поймут и сами, мы берем на себя смелость сделать
пропуск в той наста предоставленной нам рукописи, в которой описаны со
всей обстоятельностью события, развернувшиеся после того, как Дюпен
подобрал этот, пока еще явно ненадежный, ключ к загадке. Считаем
целесообразным лишь вкратце подтвердить, что успех превзошел самые
смелые надежды, и префект, хотя и скрепя сердце, выполнил все условия
заключенного им с шевалье соглашения совершенно безупречно. Дальше мы
приводим заключительную часть рукописи мистера По. - Ред.) "Редакция
журнала, в котором появилась первая публикация (Примеч, авт.)" Пусть
меня не поймут превратно: я говорю лишь о совпадениях, не более того. И
я свое сказал, больше мне прибавить по этому вопросу уже нечего. В моей
душе вера в сверхъестественное как-то не укоренилась. Природа и ее
Творец - не одно и то же, и люди мыслящие не станут с этим спорить.
Столь же бесспорно и то, что второй из них, сотворивший первую, мог бы,
при желании диктовать ей свою волю и преображать ее. Я оговариваю: "при
желании", ибо под вопросом в данном случае остается наличие таковой его
воли, а не то, что осуществить ее в его полной власти, как заключает
логика скудных умов. Дело не в том, что Божество не может обновлять
данные им законы, а в том, что мы превращаемся в богохульников,
воображая, будто может возникнуть потребность в их обновлении. При
сотворении своем эти законы были указаны так, что охватывали заранее всю
совокупность явлений, которые могли открыться в грядущем. Бог вне
времени.
Так повторяю же, что только совпадения и имелись в виду в моем
рассказе. И далее: из моего изложения само собой вытекает, что между
судьбой бедняжки Мери Сесили Роджерс и судьбой нашей пресловутой Мари
Роже - вплоть до наступления решающего этапа ее истории, существует
некая параллель, от размышлении над поразительной точностью которой
разум испытывает смущение. Да, да, такая параллель напрашивается сама
собой. Ни в коем случае не следует, однако, думать, будто, продолжив
свою скорбную повесть о Мари, начиная с момента, когда дело перешло в
наши руки, и пройдя вслед окутавшей ее тайны до самого ее denouement
"Развязка (франц ).", я имел скрытый умысел незаметно навести читателя
на мысль продлить эту параллель или, тем более, хотел внушить, будто
меры, принятые в Париже для изобличения убийцы нашей гризетки, или меры,
намеченные в итоге сходных умозаключений, привели бы и в данном случае к
тем же результатам.
- Ибо, что касается последних предположений, то следует принять в
расчет, что самая незаметная нетождественность параллельных фактов этих
двух дел способна в таком случае привести к просчетам, так как будет все
больше отклонять эти два потока событий в разные стороны один от другого
- точно так же, как в арифметике ошибка, сама по себе, может быть, и
пустяковая, приводит, умножаясь в каждом новом звене последовательных
вычислений, в итоге к ответу, чудовищно не совпадающему с правильным.
Что же касается первого моего предостережения, то не следует забывать,
что то самое счисление вероятностей, на которое я уже ссылался, отметает
всякую мысль о продолжении установившейся между двумя убийствами
параллели, отметает ее с безоговорочностью и настоятельностью,
возрастающими прямо пропорционально тому, насколько далеко эту параллель
уже провели, и тем больше, чем точней она до сих пор получалась. Это -
одна из тех изумительных пропорций, которые, хотя они, казалось бы,
взывают к уму безотносительно к математике, тем не менее в полной мере
доступны лишь математикам. Труднее ничего и не придумать, чем, например,
пробовать убедить самого что ни на есть обычного читателя, будто уже
факта, что у игрока в кости дважды подряд выпали одни шестерки, более
чем достаточно, чтобы биться об какой угодно заклад, что на третий раз у
него все шестерки не выпадут. Как правило, здравый смысл восстает против
подобного убеждения. Он не улавливает, из чего это следует, что два
выбрасывания костей, которые только что проделаны и, стало быть, - уже
дело прошлое, к которому нет и возврата, могут оказать какое-нибудь
влияние на третье выбрасывание, которое само по себе еще только
предстоит. Шанс на выпадение шестерок в третий раз представляется точно
таким же, как и во всяком ином случае, как всегда, то есть зависящим
только от различных комбинаций, в которых могут выпасть кости при их
бросании. И такое соображение кажется настолько само собой очевидным,
что попытка возразить против него вызывает чаще всего лишь ироническую
улыбку, как явно не заслуживающая внимания. Не берусь в рамках данного
рассказа, которые слишком для того тесны, обличать кроющееся здесь
недомыслие, глубочайшее недомыслие, порядком отдающее суеверием; ну, да
мудрым, конечно, все и так ясно. Довольствуемся же лишь той оговоркой,
что так образуется одна из бессчетного множества систем заблуждений
человеческих, с которыми Разуму приходится сталкиваться постоянно из-за
своей страсти добираться до истины со всей обстоятельностью.
НА СТЕНАХ ИЕРУСАЛИМСКИХ
Эдгар Аллан ПО
Intonsos rigidam in frontem ascendere canos passus erat...
Lucan
"Стричь перестав, седины поднял на лоб непреклонный...
Лукан (лат.). Перевод: дикий кабан"
- Поспешим на стены, - сказал Абель-Фиттим, обращаясь к Бузи бен Леви
и Симону фарисею в десятый день месяца Таммуза, в лето от сотворения
мира три тысячи девятьсот сорок первое. - Поспешим на крепостной вал,
примыкающий к Вениаминовым воротам, в граде Давидовом, откуда виден
лагерь необрезанных; ибо близится восход солнца, последний час четвертой
стражи, и неверные, во исполнение обещания Помпея, приготовили нам
жертвенных агнцев. Симон, Абель-Фиттим и Бузи бен Леви были гизбаримами,
то есть младшими сборщиками жертвований в священном граде Иерусалиме.
- Воистину, - отозвался фарисей, - поспешим, ибо подобная щедрость в
язычниках весьма необычна, зато переменчивость всегда отличала этих
поклонников Ваала.
- Что они изменчивы и коварны, это столь же истинно, как Пятикнижие,
- сказал Бузи бен Леви, - но только по отношению к народу Адонаи.
Слыхано ли, чтобы аммонитяне поступались собственной выгодой? Невелика
щедрость поставлять нам жертвенных агнцев по тридцати серебряных сиклей
с головы!
- Ты забываешь, бен Леви, - промолвил Абель-Фиттим, - что римлянин
Помпеи, святотатственно осаждающий град Всевышнего, может подозревать,
что купленных жертвенных агнцев мы употребим на потребности нашего тела,
а не духа.
- Клянусь пятью углами моей бороды! - воскликнул фарисей,
принадлежавший к секте так называемых топалыциков (небольшой группе
праведников, которые так усердно истязали себя, ударяя ногами о
мостовую, что были живым упреком для менее ревностных верующих и камнем
преткновения на пути менее талантливых пешеходов). - Клянусь пятью
углами этой бороды, которую мне, как священнослужителю, не дозволено
брить! Неужели мы дожили до того, что римский богохульник, язычник и
выскочка осмелился заподозрить нас в присвоении священных предметов на
потребу плоти? Неужели мы дожили?..
- Не станем допытываться о побуждениях филистимлянина, - прервал его
Абель-Фиттим, - ибо сегодня впервые пользуемся его великодушием, а может
быть, жаждой наживы. Поспешим лучше на городскую стену, дабы не пустовал
жертвенник, чей огонь негасим под дождями небесными, а дымный столп
неколеблем бурями.
Та часть города, куда поспешали наши почтенные гизбаримы и которая
носила имя своего строителя царя Давида, почиталась наиболее укрепленной
частью Иерусалима, ибо была расположена на крутом и высоком Сионском
холме. Вдоль широкого и глубокого кругового рва, вырубленного в
скалистом грунте, была воздвигнута крепкая стена. На стене, через равные
промежутки, подымались четырехугольные башни белого мрамора, из которых
самая низкая имела в вышину шестьдесят, а самая высокая - сто двадцать
локтей. Но вблизи Вениаминовых ворот стена отступала от края рва. Между
рвом и основанием стены возвышалась отвесная скала в двести пятьдесят
локтей, составлявшая часть крутой горы Мориа. Таким образом, взойдя на
башню, носившую название Адони-Бэзек, - самую высокую из всех башен
вокруг Иерусалима, откуда обычно велись переговоры с осаждавшими, -
Симон и его спутники могли видеть неприятельский лагерь с высоты, на
много футов превышающей пирамиду Хеопса, а на несколько футов - даже
храм Бела.
- Воистину, - вздохнул фарисей, опасливо взглянув с этой
головокружительной высоты, - необрезанных - что песку в море или саранчи
в пустыне! Долина- Царя стала долиной Адоммина.
- А все же, - заметил бен Леви, - покажи мне хоть одного неверного -
от альфы до тау - от пустыни до крепостных стен, который казался бы
крупнее буквы "йот"!
- Спускайте корзину с серебряными сиклями, - крикнул римский солдат
грубым и хриплым голосом, казалось, исходившим из подземных владений
Плутона, - спускайте корзину с проклятыми монетами, названия которых
благородному римлянину не выговорить - язык сломаешь! Так-то вы
благодарны нашему господину Помпею, который снизошел до ваших языческих
нужд? Колесница Феба - истинного Бога! - уже час, как катит по небу, а
ведь вы должны были прийти на крепостную стену к восходу солнца. Эдепол!
Или вы думаете, что нам, покорителям мира, только и дела, что дожидаться
у каждой паршивой стены ради торга со всякими собаками? Спускайте,
говорю! Да глядите, чтобы ваши дрянные монеты были новенькие и
полновесные!
- Эль Элоим! - воскликнул фарисей, когда резкий голос центуриона
прогремел среди скал и замер у стен храма. - Эль Элоим! Что еще за бог
Феб? Кого призывает этот богохульник? Ты, Бузи бен Леви, начитан в
писаниях необрезанных и жил среди тех, что имеют дело с терафимом;
скажи, о ком толкует язычник? О Нергале? Об Ашиме? О Нибхазе? О Тартаке?
Адрамелехе? Анамалехе? О Суккот-Бенифе? О Дагоне? Белиале? Ваал-Перите?
Ваал-Пеоре? Или Ваал-Зебубе?
- Ни о ком из них. Но не отпускай веревку чересчур быстро; корзина
может зацепиться за выступ вон той скалы и тогда горе нам! - ибо
ценности святилища будут из нее извергнуты.
С помощью грубого приспособления тяжело нагруженную корзину спустили
в толпу солдат; и сверху было смутно видно, как римляне собрались
вокруг; но огромная высота и туман мешали разглядеть, что там делается.
Прошло полчаса.
- Мы опоздаем, - вздохнул по прошествии этого времени фарисей,
заглядывая в пропасть, - мы опоздаем! Кафалим снимет нас с должности.
- Никогда больше не вкушать нам от тука земли! - подхватил
Абель-Фиттим. - Не умащать бороды благовонным ладаном - не повивать
чресел тонким храмовым полотном.
- Рака! - выругался бен Леви. - Рака! Уж не вздумали ли они украсть
наши деньги? О, святой Моисей! Неужели они взвешивают священные сикли
скинии?
- Вот наконец-то сигнал! - воскликнул фарисей. - Сигнал! Подымай,
Абель-Фиттим! - Тяни и ты, Бузи бен Леви! - Либо филистимляне еще не
отпустили корзину, либо Господь смягчил их сердца, и они положили нам
увестистое животное.
И гизбаримы изо всех сил тянули за веревку, а корзина медленно
поднималась среди сгустившегося тумана.
- Бошох хи! - вырвалось у бен Леви спустя час, когда на конце веревки
обозначилось что-то неясное. - Бошох хи!
- Бошох хи! Вот тебе на! Это должно быть баран из энгедийских рощ,
косматый, как долина Иосафата!
- Это первенец стада, - сказал Абель-Фиттим. - Я узнаю его по блеянию
и по невинным очертаниям тела. Глаза его прекраснее самоцветов из
священного нагрудника, а мясо подобно меду Хеврона.
- Это тучный телец с пастбищ Васана, - промолвил фарисей. - Язычники
поступили великодушно. Воспоем же хвалу. Вознесем благодарность на
гобоях и псалте-рионах. - Заиграем на арфах и на кимвалах - на цитрах и
саквебутах.
Только когда корзина была уже в нескольких футах от гизбаримов,
глухое хрюканье возвестило им о приближении огромной свиньи.
- Эль Эману! - воскликнули все трое, возводя глаза к небу и выпуская
из рук веревку, отчего освобожденная свинья полетела на головы
филистимлян. - Эль Эману! С нами бог! Это трефное лясо!
ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ ПОХОРОНЫ
Эдгар Аллан ПО
Есть сюжеты поразительно интересные, но и настолько кошмарные, что
литература не может узаконить их, не отступив от своего назначения. И
придумывать их писателю не следует, иначе он вызовет только досаду и
отвращение. Только суровость и величие самой правды дает полную и
благоговейную уверенность в необходимости их воплощения. У нас дух
захватывает от "мучительного упоения" описаниями переправы через
Березину. Лиссабонского землетрясения, Лондонской чумы, резни в
Варфоломеевскую ночь или гибели ста двадцати трех узников, задохнувшихся
в Черной яме в Калькутте. Но потрясает в этих описаниях именно факт,
действительность, история. Окажись они выдумкой - мы прочли бы их с
отвращением.
Я привел из истории несколько классических примеров катастроф,
поражающих нас своим величием, но особенно трагический характер сообщают
каждой из них ее неслыханные размеры. Однако же, в долгом, скорбном
перечне человеческих несчастий немало найдется и таких, когда человек
становится единственной жертвой страданий, еще больших, чем на этих
несметных торжищах гибели и опустошения. Ведь есть та степень муки и
такое бездонное отчаяния, до которых можно довести только одного,
отдельно взятого человека, а не много народу сразу. От самых чудовищных
мук страдают всегда единицы, а не массы, и возблагодарим Господа за это
его милосердие!
Самое же тяжкое изо всех испытаний, когда-либо выпадавших на долю
смертного, - погребение заживо. А подобные случаи - не редкость, совсем
не редкость, с чем люди мыслящие вряд ли станут спорить. Границы между
жизнью и смертью темны и очень приблизительны. Кто скажет, где кончается
одна и начинается другая? Известно, то при некоторых заболеваниях
создается видимость полного прекращения жизнедеятельности, хотя это еще
не конец, а только задержка. Всего лишь пауза в ходе непостижимого
механизма. Проходит определенный срок - и, подчиняясь какому-то скрытому
от нас, таинственному закону, магические рычажки и чудесные колесики
снова заводятся. Серебряная струна была спущена не совсем, золотая чаша
еще не расколота вконец. А где же тем временем витала душа?
Но помимо вывода a priori "До опыта (лат.).", что каждая причина
влечет за собой свое следствие, и случаи, когда жизнь в человеке
замирает на неопределенный срок, вполне естественно, должны иногда
приводить к преждевременным похоронам, - безотносительно к подобным,
чисто умозрительным, заключениям, прямые свидетельства медицинской
практики и житейского опыта подтверждают, что подобных погребений
действительно не счесть. Я готов по первому же требованию указать хоть
сотню таких случаев, за подлинность которых можно ручаться. Один из них
весьма примечателен, к тому же и его обстоятельства, вероятно, еще
памятны кое-кому из читающих эти строки, - произошел он сравнительно
недавно в городке близ Балтимора, где вызвал большое смятение и наделал
много шума. Жена одного из самых уважаемых граждан, известного адвоката
и члена конгресса, заболела вдруг какой-то непонятной болезнью, перед
которой искусство врачей оказалось совершенно бессильным. Страдала она
неимоверно, а затем умерла, или ее сочли умершей. Никто не заподозрил,
да никому и в голову, конечно, не могло прийти, что смерть еще не
наступила. Все признаки были как нельзя более убедительны. Лицо, как
всегда у покойников, осунулось, черты заострились. Губы побелели, как
мрамор. Взор угас. Тело остыло. Пульса не стало. Три дня тело оставалось
в доме, оно уже совсем окоченело и стало словно каменным. В конце концов
с похоронами пришлось поторопиться, так как показалось, что труп уже
разлагается.
Женщину захоронили в фамильном склепе, и три года туда никто не
заглядывал. На четвертый год усыпальница была открыта - доставили
саркофаг; но, увы! какой страшный удар ожидал мужа, собственноручно
отпиравшего склеп! Едва дверцы растворились, фигура в белом с сухим
треском повалилась ему в объятия. То был скелет его жены в еще не
истлевшем саване.
После обстоятельного расследования выяснилось, что она пришла в себя
примерно на вторые сутки после захоронения, билась в гробу, пока тот не
упал с подставки или специального выступа на пол, раскололся, и ей
удалось выбраться. Налитая доверху керосиновая лампа, которую по
оплошности забыли в гробнице, вся выгорела, хотя масло могло и просто
улетучиться. На площадке у входа, откуда ступени спускались в эту камеру
ужаса, был брошен большой обломок гроба, которым она, видимо, колотила в
железную дверь, силясь привлечь внимание. Потом, выбившись из сил, она
лишилась чувств или тогда же и умерла от ужаса, а когда падала, саван
зацепился за железную обшивку с внутренней стороны двери. В таком
положении она и оставалась, так и истлела - стоя.
А один случай погребения заживо произошел в 1810 году во Франции при
таких обстоятельствах, которые убеждают в правильности поговорки, что
правда всякой выдумки странней. Героиней этой истории стала мадемуазель
Викторина Лафуркад, молодая девица из знатной семьи, богатая и собою
красавица. Среди ее бесчисленных поклонников был Жюльен Боссюе, бедный
парижский litterateur "Литератор (франц.)." или журналист. Его
одаренность и обаяние снискали ему внимание богатой наследницы, которая,
казалось, полюбила его всем сердцем; но аристократическая гордость
рассудила по-своему - девушка отвергла его и вышла замуж за некоего
мосье Ренелля, банкира и довольно видного дипломата. После женитьбы,
однако, сей джентльмен стал относиться к ней весьма пренебрежительно,
возможно, и просто держал в черном теле. Несколько лет она влачила самое
жалкое существование, а потом умерла.., во всяком случае, состояние ее
настолько походило на смерть, что все были введены в заблуждени
...Поділитися у соцмережах
