Жанр: Триллер
Рассказы
...о причины,
лишь потому, что этого нельзя делать? И разве не испытываем мы, вопреки
здравому смыслу, постоянного искушения нарушить Закон лишь потому, что это
запрещено? Так вот, дух противоречия пробудился во мне в довершение
окончательной моей погибели. Эта непостижимая склонность души к
самоистязанию - к насилию над собственным своим естеством, склонность
творить зло ради зла - и побудила меня довести до конца мучительство над
бессловесной тварью. Как-то утром я .хладнокровно накинул коту на шею петлю
и повесил его на суку - повесил, хотя слезы текли у меня из гл:аз и сердце
разрывалось от раскаянья, - повесил, потому что знал, как он некогда меня
любил, потому что чувствовал, как несправедливо я с ним поступаю, - повесил,
потому что знал, какой совершаю грех - смертный грех, обрекающий мою
бессмертную душу на столь страшное проклятие, что она оказалась бы
низвергнута - будь это возможно - в такие глубины, куда не простирается даже
милосердие Всеблагого и Всекарающего Господа.
В ночь после совершения этого злодейства меня разбудил крик: "Пожар!"
Занавеси у моей кровати полыхали. Весь дом был объят пламенем. Моя жена,
слуга и я сам едва не сгорели заживо. Я был разорен совершенно. Огонь
поглотил все мое имущество, и с тех нор отчаянье стало моим уделом.
Во мне довольно твердости, дабы не пытаться изыскать причину и
следствие, связать несчастье со своим безжалостным поступком. Я хочу лишь
проследить в подробности всю цепь событий - и не намерен пренебречь ни
единым, пусть даже сомнительным звеном. На другой день после пожара я
побывал на пепелище. Все степы, кроме одной, рухнули. Уцелела лишь довольно
тонкая внутренняя перегородка посреди дома, к которой примыкало изголовье
моей кровати. Здесь штукатурка вполне противостояла огню - я объяснил это
тем, что стена была оштукатурена совсем недавно. Подле нее собралась большая
толпа, множество глаз пристально и жадно всматривались все в одно место.
Слова: "Странно!", "Поразительно!" и всякие восклицания в том же роде
возбудили мое любопытство. Я подошел ближе и увидел на белей поверхности
нечто вроде барельефа, изображавшего огромного кота. Точность изображения
поистине казалась непостижимой. На шее у кота была веревка.
Сначала этот призрак - я попросту не могу назвать его иначе - поверг
меня в ужас и недоумение. Но, поразмыслив, я несколько успокоился. Я
вспомнил, что повесил кота в саду подле дома. Во время переполоха, поднятого
пожаром, сад наводнила толпа - кто-то перерезал веревку и швырнул кота через
открытое окно ко мне в комнату. Возможно, таким способом он хотел меня
разбудить. Когда стены рухнули, развалины притиснули жертву моей жестокости
к свежеоштукатуренной перегородке, и от жара пламени и едких испарении на
ней запечатлелся рисунок, который я видел.
Хотя я успокоил если не свою совесть, то, по крайней мере, ум, быстро
объяснив поразительное явление, которое только что описал, оно все же
оставило во мне глубокий след. Долгие месяцы меня неотступно преследовал
призрак кота; и тут в душу мою вернулось смутное чувство, внешне, но только
внешне, похожее на раскаянье. Я начал даже жалеть об утрате и искал в
грязных притонах, откуда теперь почти не вылезал, похожего кота той же
породы, который заменил бы мне бывшего моего любимца.
Однажды ночью, когда я сидел, томимый полузабытьем, в каком-то
богомерзком месте, внимание мое вдруг привлекло что-то черное на одной из
огромных бочек с джипом или ромом, из которых состояла едва ли не вся
обстановка заведения. Несколько минут я не сводил глаз с бочки, недоумевая,
как это я до сих пор но замечал столь странной штуки. Я подошел и коснулся
ее рукой. То был черный кот, очень крупный - под стать Плутону - и похожий
на него как две кайли воды, с одним лишь отличием. В шкуре Плутона не было
ни единой белой шерстинки; а у этого кота оказалось грязно-белое пятно чуть
ли не во всю грудь.
Когда я коснулся его, он вскочил с громким мурлыканьем и потерся о мою
руку, видимо, очень обрадованный моим вниманием. А ведь я как раз искал
такого кота. Я тотчас пожелал его купить; но хозяин заведения отказался от
денег - он не знал, откуда этот кот взялся, - никогда его раньте не видел.
Я все время гладил кота, а когда собрался домой, он явно пожелал идти
со мною. Я ему не препятствовал; по дороге я иногда нагибался и поглаживал
его. Дома он быстро освоился и сразу стал любимцем моей жены.
Но сам я вскоре начал испытывать к нему растущую неприязнь. Этого я
никак не ожидал; однако - не знаю, как и почему это случилось, - его
очевидная любовь вызывала во мне лишь отвращение и досаду. Мало-помалу эти
чувства вылились в злейшую ненависть. Я всячески избегал кота; лишь смутный
стыд и память о моем прежнем злодеянии удерживали меня от расправы над ним.
Проходили недели, а я ни разу не ударил его и вообще не тронул пальцем: но
медленно - очень медленно - мною овладело неизъяснимое омерзение, и я
молчаливо бежал от постылой твари как от чумы.
Я ненавидел этого кота тем сильней, что оп, как обнаружилось в первое
же утро, лишился, подобно Плутону, одного глаза. Однако моей жене он стал от
этого еще дороже, она ведь, как я уже говорил, сохранила в своей душе ту
мягкость, которая некогда была мне свойственна и служила для меня
неиссякаемым источником самых простых и чистых удовольствий.
Но, казалось, чем более возрастала моя недоброжелательность, тем крепче
кот ко мне привязывался. Он ходил за мной по пятам с упорством, которое
трудно описать. Стоило мне сесть, как он забирался под мой стул или прыгал
ко мне на колени, донимая меня своими отвратительными ласками. Когда я
вставал, намереваясь уйти, он путался у меня под ногами, так что я едва не
падал, или, вонзая острые когти в мою одежду, взбирался ко мне на грудь. В
такие минуты мне нестерпимо хотелось убить его на месте, но меня удерживало
до некоторой степени сознание прежней вины, а главное - не стану скрывать, -
страх перед этой тварью.
В сущности, то не был страх перед каким-либо конкретным несчастьем, -
но я затрудняюсь определить это чувство другим словом. Мне стыдно признаться
- даже теперь, за решеткой, мне стыдно признаться, - что чудовищный ужас,
который вселял в меня кот, усугубило самое немыслимое наваждение. Жена не
раз указывала мне на белесое пятно, о котором я уже упоминал, единственное,
что внешне отличало эту странную тварь от моей жертвы. Читатель, вероятно,
помнит, что пятно это было довольно большое, однако поначалу очень
расплывчатое; по медленно - едва уловимо, так что разум мой долгое время
восставал против столь очевидной нелепости, - оно приобрело наконец
неумолимо ясные очертания. Не могу без трепета назвать то, что оно отныне
изображало - из-за этого главным образом я испытывал отвращение и страх и
избавился бы, если б только посмел, от проклятого чудовища, - отныне, да
будет вам ведомо, оно являло взору нечто мерзкое - нечто зловещее, -
виселицу! - это кровавое и грозное орудие Ужаса и Злодейства - Страдания и
Погибели!
Теперь я воистину был несчастнейшим из смертных. Презренная тварь,
подобная той, которую я прикончил, не моргнув глазом, - эта презренная тварь
причиняла мне - мне, человеку, сотворенному по образу и подобию Всевышнего,
- столько невыносимых страданий! Увы! Денно и нощно не знал я более
благословенного покоя! Днем кот ни на миг но отходил от меня, ночью же я что
ни час пробуждался от мучительных сновидений и ощущал горячее дыхание этого
существа на своем лице и его невыносимую тяжесть, - кошмар во плоти, который
я не в силах был стряхнуть, - до конца дней навалившуюся мне на сердце!
Эти страдания вытеснили из моей души последние остатки добрых чувств. Я
лелеял теперь лишь злобные мысли - самые черные и злобные мысли, какие
только могут прийти в голову. Моя обычная мрачность переросла в ненависть ко
всему сущему и ко всему роду человеческому; и более всех страдала от
внезапных, частых и неукротимых взрывов ярости, которым я слепо предавался,
моя безропотная и многотерпеливая жена.
Однажды по какой-то хозяйственной надобности мы с ней спустились в
подвал старого дома, в котором бедность принуждала нас жить. Кот увязался
следом за мной по крутой лестнице, я споткнулся, едва но свернул себе шею и
обезумел от бешенства. Я схватил топор и, позабыв в гневе презренный страх,
который до тех пор меня останавливал, готов был нанести коту такой удар, что
зарубил бы его на месте. Но жена удержала мою руку. В ярости, перед которой
бледнеет ярость самого дьявола, я вырвался и раскроил ей голову топором. Она
упала без единого стона.
Совершив это чудовищное убийство, я с полнейшим хладнокровием стал
искать способа спрятать труп. Я понимал, что но могу вынести его из дома
днем или даже под покровом ночи без риска, что это увидят соседи. Много
всяких замыслов приходило мне на ум. Сперва я хотел разрубить тело на мелкие
куски и сжечь в печке. Потом решил закопать его в подвале. Тут мне
подумалось, что лучше, пожалуй, бросить его в колодец на дворе - или забить
в ящик, нанять носильщика и велеть вынести его из дома. Наконец я избрал,
как мне казалось, наилучший путь. Я решил замуровать труп в стене, как
некогда замуровывали свои жертвы средневековые монахи.
Подвал прекрасно подходил для такой цели. Кладка стен была непрочной, к
тому же не столь давно их наспех оштукатурили, и по причине сырости
штукатурка до сих пор не просохла. Более того, одна стена имела выступ, в
котором для украшения устроено было подобие камина или очага, позднее
заложенного кирпичами и тоже оштукатуренного. Я не сомневался, что легко
сумею вынуть кирпичи, упрятать туда труп и снова заделать отверстие так, что
самый наметанный глаз по обнаружит ничего подозрительного.
Я не ошибся в расчетах. Взяв лом, я легко вывернул кирпичи, поставил
труп стоймя, прислонив его к внутренней стене, и без труда водворил кирпичи
на место. Со всяческими предосторожностями я добыл известь, песок и паклю,
приготовил штукатурку, совершенно неотличимую от прежней, и старательно
замазал новую кладку. Покончив с этим, я убедился, что все в полном порядке.
До стоны словно никто и не касался. Я прибрал с полу весь мусор до последней
крошки. Затем огляделся с торжеством и сказал себе:
- На сей раз, по крайней мере, труды мои не пропали даром.
После этого я принялся искать тварь, бывшую причиной стольких
несчастий; теперь я наконец твердо решился ее убить. Попадись мне кот в то
время, участь его была бы решена; но хитрый зверь, напуганный, как видно,
моей недавней яростью, исчез, будто в воду канул. Невозможно ни описать, ни
даже вообразить, сколь глубокое и блаженное чувство облегчения наполнило мою
грудь, едва ненавистный кот исчез. Всю ночь он не показывался; то была
первая ночь, с тех пор как он появился в доме, когда я спал крепким и
спокойным сном; да, спал, хотя на душе моей лежало бремя преступления.
Прошел второй день, потом третий, а мучителя моего все не было. Я вновь
дышал свободно. Чудовище в страхе бежало из дома навсегда! Я более его но
увижу! Какое блаженство! Раскаиваться в содеянном я и не думал. Было учинено
короткое дознание, но мне не составило труда оправдаться. Сделали даже обыск
- но, разумеется, ничего не нашли. Я не сомневался, что отныне буду
счастлив.
На четвертый день после убийства ко мне неожиданно нагрянули
полицейские и снова произвели в доме тщательный обыск. Однако я был уверен,
что тайник невозможно обнаружить, и чувствовал себя преспокойно. Полицейские
велели мне присутствовать при обыске. Они обшарили все уголки и закоулки.
Наконец они в третий или четвертый раз спустились в подвал. Я не повел и
бровью. Сердце мое билось так ровно, словно я спал сном праведника. Я
прохаживался по всему подвалу. Скрестив руки на груди, я неторопливо
вышагивал взад-вперед. Полицейские сделали свое дело и собрались уходить.
Сердце мое ликовало, и я не мог сдержаться. Для полноты торжества я жаждал
сказать хоть словечко и окончательно убедить их в своей невиновности.
- Господа, - сказал я наконец, когда они уже поднимались по лестнице, -
я счастлив, что рассеял ваши подозрения. Желаю вам всем здоровья и немного
более учтивости. Кстати, господа, это... это очень хорошая постройка (в
неистовом желании говорить непринужденно я едва отдавал себе отчет в своих
словах), я сказал бы даже, что постройка попросту превосходна. В кладке этих
стен - вы торопитесь, господа? - нет ни единой трещинки. - И тут, упиваясь
своей безрассудной удалью, я стал с размаху колотить тростью, которую держал
в руке, по тем самым кирпичам, где был замурован труп моей благоверной.
Господи боже, спаси и оборони меня от когтей Сатаны! Едва смолкли
отголоски этих ударов, как мне откликнулся голос из могилы!.. Крик, сперва
глухой и прерывистый, словно детский плач, быстро перешел в неумолчный,
громкий, протяжный вопль, дикий и нечеловеческий, - в звериный вой, в
душераздирающее стенание, которое выражало ужас, смешанный с торжеством, и
могло исходить только из ада, где вопиют все обреченные на вечную муку и
злобно ликуют дьяволы.
Нечего и говорить о том, какие безумные мысли полезли мне в голову.
Едва не лишившись чувств, я отшатнулся к противоположной стене. Мгновение
полицейские неподвижно стояли на лестнице, скованные ужасом и удивлением. Но
тотчас же десяток сильных рук принялись взламывать стену. Она тотчас
рухнула. Труп моей жены, уже тронутый распадом и перепачканный запекшейся
кровью, открылся взору. На голове у нее, разинув красную пасть и сверкая
единственным глазом, восседала гнусная тварь, которая коварно толкнула меня
на убийство, а теперь выдала меня своим воем и обрекла на смерть от руки
палача. Я замуровал это чудовище в каменной могиле.
Эдгар Аллан По.
Надувательство как точная наука
Перевод И.Бернштейн
OCR: Alexander D. Jerinsson
Гули, гули, гули,
А тебя надули!
Дразнилка
С сотворения мира было два Иеремии. Один написал иеремиаду против
ростовщичества и звался Иеремия Бентам. Он пользовался особым признанием
мистера Джона Нийла и был, в узком смысле, великий человек. Другой дал имя
самой важной из точных наук и был великим человеком в широком смысле слова -
я бы сказал даже, величайшим.
Понятие "надувательство", - вернее, отвлеченная идея, заключенная в
глаголе "надувать", - знакомо каждому. Но самый акт, надувательство как
единичное действие, с трудом поддается определению. Впрочем, некоторой
ясности в этом вопросе можно достичь, если дать определение не
надувательству как таковому, но человеку как животному, которое надувает.
Напади в свое время на эту мысль Платон, и ему не пришлось бы проглатывать
оскорблений из-за ощипанной курицы.
Ему был задан очень остроумный вопрос: "Не будет ли ощипанная курица,
безусловно являющаяся "двуногим существом без перьев", согласно его же
собственному определению, человеком?" Мне таких каверзных вопросов не
зададут. Человек - это животное, которое надувает; кроме человека, ни одного
животного, которое надувает, не существует. И с этим даже целый курятник
ощипанных кур ничего не сможет сделать. То, что составляет существо, основу,
принцип надувательства, свойственно классу живых тварей, характеризующемуся
ношением сюртуков и панталон. Ворона ворует, лиса плутует; хорек хитрит -
человек надувает. Надувать - таков его жребий. "Человек рожден, чтоб
плакать", - сказал поэт. Но это не так; он рожден, чтобы надувать. Такова
цель его жизни - его жизненная задача - его предназначение. Потому про
человека, совершившего надувательство, говорят, что он уже "отпетый".
Надувательство, если рассмотреть его в правильном свете, есть понятие
сложное, его составными частями являются: малый размах, корысть, упорство,
выдумка, отвага, невозмутимость, оригинальность, нахальство и оскал.
Малый размах. - Надуватель работает с небольшим размахом. Его операции
- операции мелкого масштаба, розничные, за наличный расчет или за чеки на
предъявителя. Соблазнись он на крупные спекуляции, и он сразу же утратит
свои характерные особенности, это уже будет не надуватель, а так называемый
"финансист", каковой термин передает все аспекты понятия "надувательства",
за исключением его масштаба. Таким образом, надуватель может быть рассмотрен
как банкир in petto [В миниатюре, в уменьшенном виде (лат.).] а "финансовая
операция" - как надувательство в Бробдингнеге. Они соотносятся одно с
другим, как Гомер с "Флакком" - как мастодонт с мышью - как хвост кометы с
хвостиком поросенка.
Корысть. - Надувателем руководит корысть. Оп не станет надувать просто
ради того, чтобы надуть. Он считает это недостойным. У него есть объект
деятельности - свой карман. И ваш тоже. И он всегда выбирает наиболее
благоприятный момент. Его занимает Номер Первый. А вы - Номер Второй и
должны сами о себе позаботиться.
Упорство. - Надуватель упорен. Он не отчаивается из-за пустяков. Его не
так-то просто сбить с избранного пути. Даже если все банки лопнут, ему мало
дела. Он упорно добивается своей цели, и
Ut cam's a corio nunquam absterrebitnr uncto
[Ты не отгонишь ее, как пса от засаленной шкуры (лат.).] -
так и он не выпускает свою добычу.
Выдумка. - Надуватель горазд на выдумки. Он обладает большой
изобретательностью. Способен на хитрейшие замыслы. Умеет войти в доверие и
выйти из любого положения. Если он не Александр Македонский, значит, он -
Диоген. Не будь он надувателем, он мастерил бы патентованные крысоловки или
ловил на удочку форель.
Отвага. - Надуватель отважен. Он - храбрый человек. Он ведет войну на
вражеской территории. Нападает и побеждает. Тайные убийцы со своими
кинжалами его бы не испугали. Чуть побольше рассудительности, и неплохой
надуватель подучился бы из Дика Терпина; чуть поменьше болтовни - из Дэниела
О'Коннелла, а лишний фунт-другой мозгов - из Карла Двенадцатого.
Невозмутимость. - Надуватель невозмутим. Никогда не нервничает. У него
вообще нет нервов и отродясь не было. Не поддается суете. Его никто не
выведет из себя - даже если выведет за дверь. Он абсолютно хладнокровен и
спокоен - "как светлая улыбка леди Бэри". Он держится свободно, как старая
перчатка на руке или как девы древних Байи.
Оригинальность. - Надуватель оригинален, иначе ему совесть не
позволяет. Мысли у него - собственные. Чужих ему не надо. Устаревшие приемы
он презирает. Я уверен, что он вернет вам кошелек, если только убедится, что
прикарманил его с помощью неоригинального надувательства.
Нахальство. - Надуватель нахален. Он ходит вразвалку. Ставит руки в
боки. Держит кулаки в карманах. Ухмыляется вам в лицо. Наступает вам на
мозоли. Он ест ваш обед, пьет ваше вино, занимает у вас деньги, оставляет
вас с носом, пинает вашу собачку и целует вашу жену.
Оскал. - Настоящий надуватель венчает все эти свойства оскалом. Но
никто, кроме него самого, этого не видит. Он скалит зубы, когда закончен
день трудов - когда дело сделано - поздно вечером у себя в каморке и
исключительно для собственного удовольствия. Он приходит домой. Запирает
дверь. Раздевается. Задувает свечу. Ложится в постель. Опускает голову на
подушку. И по завершении всего этого надуватель широко скалит зубы. Это не
гипотеза, а нечто само собой разумеющееся. Я рассуждаю a priori [Исходя из
общих соображений (лат.)] ибо надувательство без оскала - не надувательство.
Происхождение надувательства относится к эпохе детства человечества.
Первым надувателем, я думаю, можно считать Адама. Во всяком случае, эта
наука прослеживается в веках вплоть до самой глубокой древности. Однако
современные люди довели ее до совершенства, о каком и мечтать не могли паши
толстолобые праотцы. И потому, не отвлекаясь для пересказа "преданий
старины", удовлетворюсь кратким обзором примеров из наших дней.
Отличным надувательством можно считать такое. Хозяйка дома,
вознамерившись купить, скажем, диван, ходит из одного мебельного магазина в
другой. Наконец, в десятом рекламируют как раз то, что ей надо. У дверей к
ней обращается некий весьма вежливый и речистый индивидуум и с поклоном
приглашает войти. Диван, как она и думала, вполне отвечает ее требованиям, а
осведомившись о цене, она с удивлением и радостью слышит сумму, процентов на
двадцать ниже ее ожиданий. Она спешит произвести покупку, просит чек,
платит, получает квитанцию, оставляет адрес с просьбой доставить диван как
можно скорее и удаляется, провожаемая до самого порога любезно кланяющимся
приказчиком. Наступает вечер - дивана нет. Проходит следующий день - все то
же. Слугу посылают навести справки о причинах задержки. Никакой диван продан
не был, и денег никто не получал - кроме надувателя, прикинувшегося для
этого случая приказчиком.
У нас в мебельных магазинах обычно никто не сидит, благодаря чему и
возникает возможность для подобного жульничества. Люди входят, разглядывают
мебель и удаляются, и никто их не видит и не слышит. Захоти ты сделать
покупку или осведомиться о цене, тут же висит звонок, и находят, что этого
вполне достаточно.
Почтенным надувательством считается такое. В лавку входит хорошо одетый
человек и делает покупки на сумму в один доллар; обнаруживает,
раздосадованный, что оставил бумажник в кармане другого сюртука, и говорит
приказчику так:
- Мой дорогой сэр, бог с ним со всем. Сделайте мне одолжение, отошлите
весь пакет ко мне домой, хорошо?.. Хотя постойте, кажется, у меня и там нет
мелочи меньше пятидолларовой банкноты. Ну, да вы можете отослать и четыре
доллара сдачи вместе с покупкой.
- Очень хорошо, сэр, - отвечает приказчик, сразу же проникнувшись
уважением к возвышенному образу мыслей своего покупателя. "Я знаю
молодчиков, - говорит он себе, - которые бы просто положили товар под мышку
и пошли вон, посулившись зайти на обратном пути и принести доллар".
И он посылает мальчика с пакетом и сдачей. По дороге ему - совершенно
случайно - встречается давешний господин и восклицает:
- А, это мои покупки, как я вижу! Я думал, они уже давно у меня дома.
Ну, ну, беги. Моя жена, миссис Троттер, даст тебе пять долларов - я ей
оставил указания на этот счет. А сдачу можешь отдать прямо мне, серебро мне
как раз кстати: я должен зайти на почту. Прекрасно! Один, два... это не
фальшивый четвертак?.. три, четыре - все верно! Скажешь миссис Троттер, что
повстречался со мною, да смотри не замешкайся по дороге.
Мальчишка не мешкает по дороге - и однако очень долго не возвращается в
лавку, потому что дамы по имени миссис Троттер ему отыскать не удалось.
Впрочем, он утешает себя сознанием, что но такой уж он дурак, чтобы оставить
товар без денег, возвращается в лавку с самодовольным видом и испытывает
обиду и возмущение, когда хозяин спрашивает его, а где же сдача.
Очень простое надувательство вот какое. К капитану судна, готового
отвалить от пристани, является официального вида господин и вручает на
редкость умеренный счет портовых пошлин. Радешенек отделаться по дешевке,
капитан, задуренный тысячей неотложных забот, спешит расплатиться. Минут
через пятнадцать ему вручается другой, уже не столь умеренный, счет лицом,
которое сразу же со всей очевидностью доказывает, что первый сборщик пошлин
- надуватель и ранее произведенный сбор - надувательство.
Или еще нечто в этом же роде. От пристани с минуты на минуту отвалит
пароход. К сходням со всех ног бежит пассажир с чемоданом в руке. Внезапно
он останавливается как вкопанный, нагибается и в большом волнении подбирает
что-то с земли. Это бумажник. "Кто из джентльменов потерял бумажник?" -
кричит он. Никто суверенностью не может утверждать, что именно он потерял
бумажник, однако все взволнованы, когда господин обнаруживает, что находка
его - ценная. Пароход, однако, задерживать нельзя.
- Семеро одного не ждут, - говорит капитан.
- Ради всего святого, повремените хоть несколько минут, - просит
господин с бумажником. - Законный владелец должен объявиться с минуты на
минуту.
- Нельзя! - отвечает корабельный вседержитель. - Эй, вы там! Отдать
концы!
- Ах, ну что же мне делать? - восклицает нашедший в великом
беспокойстве. - Я уезжаю за границу на несколько лет, и мне просто совесть
не позволяет оставить у себя такую ценность. Прошу у вас прощения, сэр
(здесь он обращается к господину, стоящему на пристани), вы выглядите
честным человеком. Не окажете ли вы мне любезность, взяв на себя заботу об
этом бумажнике? Я знаю, что могу вам доверять. Надо поместить объявление.
Дело в том, что банкноты составляют немалую сумму. Владелец, без сомнения,
пожелает отблагодарить вас за хлопоты...
- Меня? Нет, вас! Ведь это вы нашли бумажник.
- Ну, если вы настаиваете, я готов принять маленькое вознаграждение -
только чтобы удовлетворить вашу щепетильность. Позвольте, позвольте, да тут
одни только сотенные! Вот незадача! Сотня - это слишком много, без сомнения,
пятидесяти было бы вполне достаточно.
- Отдать концы! - командует капитан.
- Но у меня нечем разменять сотню, и все
...Поділитися у соцмережах
