Жанр: Триллер
Рассказы
... Ведь шлюпка и так погружена в воду по
самый планшир.
- Ящик! - воскликнул мистер Уайет, продолжая стоять. - Я говорю о
ящике! Капитан Харди, вы не можете... вы не посмеете мне отказать. Его
вес... это же пустяк, сущая безделица. Матерью, родившей вас, милостью
небесной, вашей надеждой на вечное спасение заклинаю вас - вернитесь за
ящиком!
Капитан, казалось, был на миг тронут отчаянным призывом художника, но
его лицо тут же обрело прежнее суровое выражение, и он ответил только:
- Мистер Уайет, вы безумны! Я не буду вас слушать. Сядьте же, или вы
утопите шлюпку. Погодите... Хватайте его!.. Держите!.. Он хочет прыгнуть за
борт! Ну вот... я предвидел это... он бросился в море!
И действительно, мистер Уайет кинулся в волны, и, так как мы были еще
совсем рядом с пакетботом, заслонявшим нас от ветра, ему удалось ценой
сверхчеловеческих усилий схватиться за канат, свисавший из носового клюза.
Секунду спустя он был уже на палубе и стремглав бросился вниз в каюту.
Тем временем нас отнесло за корму судна, и мы оказались в полной власти
все еще бушевавших волн. Мы попытались вернуться к пакетботу, но буря гнала
нашу скорлупку куда хотела. И мы поняли, что злополучный художник обречен.
От разбитого пакетбота нас отделяло уже довольно большое расстояние,
когда безумец (ибо мы были убеждены, что он лишился рассудка) поднялся по
трапу и, хотя это должно было потребовать поистине колоссальной силы,
вытащил на палубу продолговатый ящик. Пока мы смотрели на него, пораженные
удивлением, он быстро обмотал ящик трехдюймовым канатом и тем же канатом
обвязал себя. В следующий миг ящик с художником были уже в море, которое
сразу же поглотило их.
Несколько мгновений мы удерживали шлюпку в неподвижности и с грустью
глядели на роковое место. Потом мы начали грести и поплыли прочь. Больше
часа в нашей шлюпке царило полное молчание. Наконец я осмелился прервать
его:
- Вы заметили, капитан, что они сразу пошли ко дну? Разве это не
странно? Признаюсь, когда я увидел, что он привязывает себя к ящику перед
тем, как предаться волнам, во мне пробудилась слабая надежда на его
спасение.
- Они и должны были пойти ко дну, - ответил капитан. - Как камень.
Впрочем, они вскоре вновь всплывут - однако не прежде чем растворится соль.
- Соль?! - воскликнул я.
- Шшш, - сказал капитан, указывая на жену и сестер покойного. - Мы
поговорим об этом после, в более подходящее время.
=
Нам пришлось перенести немало страданий, и мы с трудом избежали смерти
в пучине, однако счастье улыбнулось не только вельботу, но и нашей шлюпке.
Короче говоря, мы, еле живые, причалили после четырех дней тяжких испытаний
к песчаному берегу напротив острова Роанок. Там мы провели педелю, не
претерпев никакого ущерба от тех, кто наживается на кораблекрушениях, и в
конце концов нас подобрало судно, шедшее в Нью-Йорк.
Примерно через месяц после гибели "Индепенденса" я случайно встретил на
Бродвее капитана Харди. Как и следовало ожидать, мы вскоре разговорились о
случившемся и о печальной судьбе бедного Уайета. Тогда-то я и узнал
следующие подробности.
Художник взял каюты для себя, своей жены и двух сестер, а также для
горничной. Его жена действительно была, как он и утверждал, необыкновенно
красивой и необыкновенно одаренной женщиной. Утром четырнадцатого июня (в
тот день, когда я в первый раз приехал на пакетбот) она внезапно занемогла и
через несколько часов скончалась. Молодой муж был вне себя от горя, но по
некоторым причинам не мог отложить свое возвращение в Нью-Йорк. Он должен
был отвезти тело своей обожаемой жены к ее матери, однако не мог сделать
этого открыто, так как широко известный предрассудок воспрепятствовал бы ему
привести его намерение в исполнение. Девять десятых пассажиров предпочли бы
вовсе отказаться от поездки, лишь бы не путешествовать на одном корабле с
покойником.
Чтобы выйти из этого затруднения, капитан Харди устроил так, что труп,
частично набальзамированный и уложенный в соль в ящике соответствующих
размеров, был доставлен на борт как багаж. Смерть новобрачной держали в
тайне, и, так как всем было известно, что мистер Уайет собирался в Нью-Йорк
с женой, нужно было найти женщину, которая выдавала бы себя за нее во время
плавания. На это без долгих уговоров дала согласие горничная покойной.
Третью каюту, первоначально предназначавшуюся для нее, мистер Уайет оставил
за собой, а лжежена, разумеется, проводила там все ночи. Днем она в меру
способностей разыгрывала роль своей покойной хозяйки, которую - как они
позаботились выяснить заранее - никто из пассажиров не знал в лицо.
В моей вполне естественной ошибке был повинен мой слишком беспечный,
слишком любопытный и слишком импульсивный характер. Однако последнее время я
по ночам почти не смыкаю глаз. Как ни ворочаюсь я с боку на бок, перед моим
взором все время стоит некое лицо. И в моих ушах никогда не умолкает
пронзительный истерический хохот.
Эдгар Аллан По.
Месмерическое откровение
Перевод В.Неделина
OCR: Alexander D. Jerinsson
Как бы сомнительны ни оставались пока попытки дать месмеризму научное
объяснение, поразительность его результатов признана почти безоговорочно.
Упорствуют лишь записные скептики, не верящие ни во что просто из принципа,
- народ никчемный и доброго слова не стоящий. Теперь мы бы стали ломиться в
открытые двери, принявшись доказывать, что человек способен, воздействуя на
партнера только усилием воли, привести того в патологическое состояние,
необычность которого в том, что оно по своим признакам очень близко
напоминает смерть, или, во всяком случае, напоминает скорее именно ее, чем
какое-либо другое известное нам естественное состояние человека; что, когда
человек находится в подобном состоянии, органы чувств почти теряют
восприимчивость; но зато по каналам, пока неизвестным, он воспринимает с
исключительной чуткостью явления, обычным органам чувств не доступные; более
того, уму его чудодейственно сообщаются высота и озаренность; между ним и
внушающим ему свою волю устанавливается глубочайшее взаимопонимание, и,
наконец, восприимчивость человека к подобному внушению растет в прямой
зависимости от частоты и регулярности повторения сеансов, одновременно с чем
и поразительные явления, сопровождающие их, обнаруживают себя все полней и
отчетливей.
Все эти положения, повторяю, суть общие прописи месмеризма, так что и
нет нужды докучать ими читателям. Цель у нас совершенно иная. Я решил, чего
бы это мне ни стоило и назло всем злопыхателям и маловерам, просто изложить
поподробней и без всяких комментариев в высшей степени примечательное
Эдгар Аллан По.
Разговор с мумией
Перевод И.Бернштейн
OCR: Alexander D. Jerinsson
Вчерашняя наша застольная беседа оказалась чересчур утомительной для
моих нервов. Разыгралась головная боль, появилась сонливость. Словом, нынче,
вместо того чтобы идти со двора, как я прежде намеревался, я предпочел
подобру-поздорову остаться дома, поужинать самую малость и отправиться
спать.
Ужин, разумеется, совсем легкий. Я страстный любитель гренков с сыром.
Но даже их больше фунта в один присест не всегда съешь. Впрочем, и два фунта
не могут вызвать серьезных возражений. А где два, там и три, разницы почти
никакой. Я, помнится, отважился на четыре. Жена, правда, утверждает, что на
пять, но она, очевидно, просто перепутала. Цифру пять, взятую как таковую, я
и сам признаю, но в конкретном применении она может относиться только к пяти
бутылкам черного портера, без каковой приправы гренки с сыром никак не идут.
Завершив таким образом мою скромную трапезу и надевши ночной колпак, я
в предвкушении сладостного отдыха до полудня приклонил голову на подушку и,
как человек с совершенно незапятнанной совестью, немедленно погрузился в
сон.
Но когда сбывались людские надежды? Я не всхрапнул еще и в третий раз,
как у входной двери яростно зазвонили и вслед в а этим нетерпеливо застучали
дверным молотком, отчего я тут же и проснулся. А минуту спустя, пока я еще
продирал глаза, жена сунула мне под нос записку от моего старого друга
доктора Йейбогуса. В ней значилось:
"Во что бы то ни стало приходите ко мне, мой добрый друг, как только
получите это письмо. Приходите и разделите нашу радость. Я наконец благодаря
упорству и дипломатии добился от дирекции Городского музея согласия па
обследование мумии - вы помните какой. Мне разрешено распеленать ее и, если
потребуется, вскрыть. При этом будут присутствовать лишь двое-трое близких
друзей, вы, разумеется, в том числе. Мумия уже у меня дома, и мы начнем ее
разматывать сегодня в одиннадцать часов вечера.
Всегда ваш Йейбогус".
Дойдя до слова "Йейбогус", я почувствовал, что совершенно, окончательно
проснулся. В восторге выпрыгнул я из-под одеяла, сокрушая все на своем пути,
оделся с быстротой прямо-таки фантастической и со всех ног бросился к дому
доктора.
Там я застал уже всех в сборе, с нетерпением ожидающими моего прибытия.
Мумия лежала распростертая на обеденном столе, и лишь только я вошел, было
приступлено к обследованию.
Это была одна из двух мумий, привезенных несколько лет назад кузеном
Йейбогуса капитаном Артуром Ментиком с Ливийского нагорья, где он их нашел в
одном захоронении близ Элейтиаса, на много миль вверх по Нилу от Фив. В этой
местности пещеры хотя и не столь величественны, как фиванские гробницы, зато
представляют большой интерес, ибо содержат многочисленные изображения,
проливающие свет на жизнь и быт древних египтян. Камера, из которой был
извлечен лежащий перед нами экземпляр, по рассказам, особенно изобиловала
такими изображениями - ее стены были сплошь покрыты фресками и барельефами,
в то время как статуи, вазы и мозаичные узоры свидетельствовали о
незаурядном богатстве погребенного.
Драгоценная находка была передана музею в том самом виде, в каком
впервые попала на глаза капитану Ментику, - саркофаг остался не вскрыт. И
так он простоял восемь лет, доступный лишь наружному осмотру публики. Иначе
говоря, в нашем распоряжении сейчас была цельная, нетронутая мумия, и те,
кто отдает себе отчет в том, сколь редко достигают наших берегов
непопорченные памятники древности, сразу же поймут, что мы имели полное
право поздравить себя с такой удачей.
Подойдя к столу, я увидел большой короб, или ящик, едва ли не семи
футов в длину, трех в ширину и высотой не менее двух с половиной футов. Он
имел правильную овальную форму, а не суживающуюся к одному концу, как гроб.
Материал, из которого он был сделан, мы сначала приняли за дерево сикоморы
(Platanus), но оказалось, когда сделали разрез, что это картон, вернее,
papier-mache из папируса. Снаружи его густо покрывали рисунки - сцены
похорон и другие печальные сюжеты, между которыми тут и там во всевозможных
положениях повторялись одинаковые иероглифические письмена, знаменующие
собою, вне всякого сомнения, имя усопшего. По счастью, среди нас находился
мистер Глиддон, который без труда расшифровал эту надпись: она была сделана
просто фонетическим письмом и читалась как "Бестолковео".
Нам не сразу удалось вскрыть ящик так, чтобы не повредить его, но,
когда наконец мы в этом преуспели, нашим глазам открылся другой ящик, уже в
форме гроба и значительно меньших размеров, чем наружный, но во всем прочем
- его совершенная копия. Промежуток между ними был заполнен смолой, отчего
краски на втором ящике несколько пострадали.
Открыв и его (что мы осуществили с легкостью), мы обнаружили третий
ящик, также сужающийся с одного конца и вообще отличающийся от второго лишь
материалом: он был сделан из кедра и все еще источал присущий этому дереву
своеобразный аромат. Никакого зазора между вторым и третьим ящиком не было -
стенки одного вплотную прилегали к стенкам другого.
Сняв третий ящик, мы обнаружили и извлекли саму мумию. Мы ожидали, что
она, как всегда в таких случаях, будет плотно обернута, как бы забинтована,
полосами ткани, но вместо этого оказалось, что тело заключено в своего рода
футляр из папируса, покрытый толстым слоем лака, раззолоченный и испещренный
рисунками. На них изображены были всевозможные мытарства души и ее встречи с
различными богами. Повторялись одни и те же человеческие фигуры, - но всей
видимости, портреты набальзамированных особ. От головы до ног
перпендикулярной колонкой шла надпись, также сделанная фонетическими
иероглифами и указывающая имя и различные титулы усопшего, а кроме того,
имена и титулы его родственников.
На шее мумии мы обнаружили ожерелье из разноцветных цилиндрических
бусин с изображениями божеств, скарабеев и прочего, а также крылатого шара.
Второе подобное, так сказать, ожерелье, стягивало мумию в поясе.
Содрав папирус, мы обнажили тело, которое оказалось в отличной
сохранности и совершенно не пахло. Кожа имела красноватый оттенок. Она была
гладкой, плотной и блестящей. В прекрасном состоянии были и зубы и волосы.
Глаза, по-видимому, были вынуты, и на их место вставлены стеклянные,
выполненные очень красиво и с большим правдоподобием. Только, пожалуй,
взгляд получился слишком уж решительный. Ногти и концы пальцев были щедро
позолочены.
Мистер Глиддон высказал мнение, что, судя по красноватой окраске
эпидермиса, бальзамирование осуществлено исключительно асфальтовыми смолами.
Однако, когда с поверхности тела соскребли стальным инструментом некоторое
количество порошкообразной субстанции и бросили в пламя, стало очевидным
присутствие камфоры и других пахучих веществ.
Мы тщательно осмотрели тело в поисках отверстия, через которое были
извлечены внутренности, но, к нашему недоумению, таковое не обнаружили.
Никто из присутствовавших тогда не знал, что цельные или невскрытые мумии -
явление не столь уж и редкое. Нам было известно, что, как правило, мозг
покойника удаляли через нос, для извлечения кишок делали надрез сбоку
живота, после чего труп обривали, мыли и опускали в рассол, и только
позднее, по прошествии нескольких недель, приступали к собственно
бальзамированию.
Так и не обнаружив надреза, доктор Йейбогус приготовил свой
хирургический инструмент, чтобы начать вскрытие, но тут я спохватился, что
уже третий час ночи. Было решено отложить внутреннее обследование до
завтрашнего вечера, и мы ужо собирались разойтись, когда кто-то предложил
один-два опыта с вольтовой батареей.
Мысль воздействовать электричеством на мумию трех- или
четырехтысячелетнего возраста была если и не очень умна, то, во всяком
случае, оригинальна, и мы все тотчас же ею загорелись. На девять десятых в
шутку и на одну десятую всерьез мы установили у доктора в кабинете батарею,
а затем перенесли туда египтянина.
Нам стоило немалых трудов обнажить край височной мышцы, которая
оказалась значительно менее окостенелой, чем остальная мускулатура тела,
однако же, как и следовало ожидать, при соприкосновении с проводом не
проявила, разумеется, ни малейшей гальванической чувствительности. Эту
первую попытку мы сочли достаточно убедительной и, от души смеясь над
собственной глупостью, стали прощаться, как вдруг я мельком взглянул на
мумию и замер в изумлении. Одного беглого взгляда было довольно, чтобы
удостовериться, что глазные яблоки, которые мы все принимали за стеклянные,
хотя и было замечено их странное выражение, теперь оказались прикрыты
веками, так что оставались видны только узкие полоски tunica albugmea [Белки
глаз (лат.).].
Громким возгласом я обратил на это обстоятельство внимание остальных, и
все сразу же убедились в моей правоте.
Не могу сказать, чтобы я был встревожен этим явлением, "встревожен" -
не совсем то слово. Думаю, что, если бы не портер, можно было бы утверждать,
что я испытал некоторое беспокойство. Из остальных же собравшихся никто даже
не делал попытки скрыть самый обыкновенный испуг. На доктора Йейбогуса
просто жалко было смотреть. Мистер Глиддон вообще умудрился куда-то
скрыться. А у мистера Силка Бакингема, я надеюсь, недостанет храбрости
отрицать, что он на четвереньках ретировался под стол.
Однако, когда первое потрясение прошло, мы, нимало не колеблясь,
немедленно приступили к дальнейшим экспериментам. Теперь наши действия были
направлены против большого пальца правой ноги. Был сделан надрез над
наружной os sesamoideum pollicis pedis [Сесамовидной костью большого пальца
ноги (лат.).] и тем самым обнажен корень musculus abductor [Отводящей мышцы
(лат.).] Снова наладив батарею, мы подействовали током на рассеченный нерв,
и тут мумия, ну прямо совершенно как живая, сначала согнула правое колено,
подтянув ногу чуть не к самому животу, а затем, выпрямив ее необыкновенно
сильным толчком, так брыкнула доктора Йейбогуса, что этот солидный ученый
муж вылетел, словно стрела из катапульты, через окно третьего этажа на
улицу.
Мы все en masse [Скопом (франц.).] ринулись вон из дома, чтобы
подобрать разбитые останки нашего погибшего друга, но имели счастье
повстречать на лестнице его самого, задыхающегося от спешки, исполненного
философическим пылом испытателя и еще более прежнего убежденного в
необходимости с усердием и тщанием продолжить наши опыты.
По его указанию, мы, не медля ни минуты, сделали глубокий надрез на
кончике носа испытуемого, и доктор, крепко ухватившись, притянул его в
соприкосновение с проводом.
Эффект - морально и физически, в прямом и переносном смысле - был
электрический. Во-первых, покойник открыл глаза и часто замигал, точно
мистер Барнс в пантомиме; во-вторых, он чихнул; в-третьих, сел; в-четвертых,
потряс кулаком под носом у доктора Йейбогуса; и в-пятых, обратившись к
господам Глиддону и Бакингему, адресовался к ним на безупречном египетском
языке со следующей речью:
- Должен сказать, джентльмены, что нахожу ваше поведение столь же
оскорбительным, сколь и непонятным. Ну, хорошо, от доктора Йейбогуса ничего
другого и не приходится ожидать. Он просто жирный неуч, где ему, бедняге,
понять, как нужно обращаться с порядочным человеком. Мне жаль его. Я его
прощаю. Но вы, мистер Глиддон, и вы, Силк, вы столько путешествовали и жили
в Египте, почти, можно сказать, родились там, вы, так долго жившие среди
нас, что говорите по-египетски, вероятно, так же хорошо, как пишете на своем
родном языке, вы, кого я всегда был склонен считать верными друзьями мумий,
- право же, уж кто-кто, а вы могли бы вести себя лучше. Вы видите, что со
мною возмутительно обращаются, но преспокойно стоите в стороне и смотрите.
Как это надо понимать? Вы дозволяете всякому встречному и поперечному
снимать с меня мои саркофаги и облачения в таком непереносимо холодном
климате. Что я, по-вашему, должен об этом думать? И наконец, самое вопиющее,
вы содействуете и попустительствуете этому жалкому грубияну доктору
Йейбогусу, решившемуся потянуть меня за нос. Что все это значит?
Естественно предположить, что, услышав эти речи, мы все бросились
бежать, или впали в истерическое состояние, или же дружно шлепнулись в
обморок. Любое из этих трех предположений напрашивается само собой. Я
убежден, что, поведи мы себя таким образом, никто бы не удивился. Более
того, честью клянусь, что сам не понимаю, как и почему ничего подобного с
нами не произошло. Разве только причину нужно искать в так называемом духе
времени, который действует по принципу "все наоборот" и которым в наши дни
легко объясняют любые нелепицы и противоречия. А может быть, дело тут в том,
что мумия держалась уж очень естественно и непринужденно, и потому речи ее
не прозвучали так жутко, как должны были бы. Словом, как бы то ни было, но
из нас ни один не испытал особого трепета и вообще не нашел в этом явлении
ничего из ряда вон выходящего.
Я, например, ничуть не удивился и просто отступил на шаг подальше от
египетского кулака. Доктор Йейбогус побагровел и уставился в лицо мумии,
глубоко засунув руки в карманы панталон. Мистер Глиддон погладил бороду и
поправил крахмальный воротничок. Мистер Бакингем низко опустил голову и
сунул в левый угол рта большой палец правой руки.
Египтянин посмотрел на него с негодованием, помолчал минуту, а затем с
язвительной усмешкой продолжал:
- Что же вы не отвечаете, мистер Бакингем? Вы слышали, о чем вас
спрашивают? Выньте-ка палец изо рта, сделайте милость!
При этом мистер Бакингем вздрогнул, вынул из левого угла рта большой
палец правой руки и тут же возместил понесенный урон тем, что всунул в
правый угол названного отверстия большой палец левой руки.
Так и не добившись ответа от мистера Б., мумия обратилась к мистеру
Глиддону и тем же безапелляционным тоном потребовала объяснений от него.
И мистер Глиддон дал пространные объяснения на разговорном египетском
языке. Не будь в наших американских типографиях так плохо с- египетскими
иероглифами, я бы с огромным удовольствием привел здесь целиком в исконном
виде его превосходную речь.
Кстати замечу, что вся последующая беседа с мумией происходила на
разговорном египетском через посредство (что касается меня и остальных
необразованных членов нашей компании) - через посредство, стало быть,
переводчиков Глиддона и Бакингема. Эти джентльмены говорили на родном языке
мумии совершенно свободно и бегло, однако я заметил, что временами (когда
речь заходила о понятиях и вещах исключительно современных и для нашего
гостя совершенно незнакомых) они бывали принуждены переходить на язык
вещественный. Мистер Глиддон, например, оказался бессилен сообщить
египтянину смысл термина "политика", покуда не взял уголек и не нарисовал на
стене маленького красноносого субъекта с продранными локтями, который стоит
на помосте, отставив левую ногу, выбросив вперед сжатую в кулак правую руку,
закатив глаза и разинув рот под углом в 90 градусов. Точно так же мистеру
Бакингему не удавалось выразить современное понятие "прорехи в экономике" до
тех пор, пока, сильно побледнев, он не решился (по совету доктора Йейбогуса)
снять свой новехонький сюртук и показать спину крахмальной сорочки.
Как вы сами понимаете, мистер Глиддон говорил главным образом о той
великой пользе, какую приносит науке распеленывание и потрошение мумий.
Выразив сожаление о тех неудобствах, которые эта операция доставит ему,
одной мумифицированной личности по имени Бестолковео, он кончил свою речь,
намекнув (право, это был не больше чем тонкий намек), что теперь, когда все
разъяснилось, неплохо бы продолжить исследование. При этих словах доктор
Йейбогус опять стал готовить инструменты.
Относительно последнего предложения оратора у Бестолковео нашлись
кое-какие контрдоводы идейного свойства, какие именно, я не понял; но он
выразил удовлетворение принесенными ему извинениями, слез со стола и пожал
руки всем присутствующим.
По окончании этой церемонии мы все занялись возмещением ущерба,
понесенного нашим гостем от скальпеля. Зашили рану на виске, перебинтовали
колено и налепили на кончик носа добрый дюйм черного пластыря.
Затем мы обратили внимание на то, что граф (ибо таков был титул
Бестолковео) слегка дрожит - без сомнения, от холода. Доктор сразу же
удалился к себе в гардеробную и вынес оттуда черный фрак наимоднейшего
покроя, пару небесно-голубых клетчатых панталон со штрипками, розовую, в
полоску chemise [Сорочку (франц.).] широкий расшитый жилет, трость с
загнутой ручкой, цилиндр без полей, лакированные штиблеты, желтые замшевые
перчатки, монокль, пару накладных бакенбард и пышный шелковый галстук. Из-за
некоторой разницы в росте между графом и доктором (соотношение было примерно
два к одному) при облачении египтянина возникли небольшие трудности; но
потом все кое-как уладилось и наш гость был в общем и целом одет. Мистер
Глиддон взял его под руку и подвел к креслу перед камином, между тем как
доктор позвонил и распорядился принести ему сигар и вина.
Разговор вскоре оживился. Всех, естественно, весьма заинтересовал тот
довольно-таки потрясающий факт, что Бестолковее оказался живым.
- На мой взгляд, вам давно бы следовало помереть, - заметил мистер
Бакингем.
- Что вы! - крайне удивленно ответил граф. - Ведь мне немногим больше
семисот лет! Мой папаша прожил тысячу и умер молодец молодцом.
Тут посыпались вопросы и выкладки, с помощью каковых было скоро
выяснено, что предполагаемая древность мумии сильно преуменьшена. Со времени
заключения ее в элейтиадские катакомбы прошло на самом деле пять тысяч
пятьдесят лет и несколько месяцев.
- Мое замечание вовсе не относилось к вашему возрасту в момент
захоронения, - пояснил Бакингем. - Готов признать, что вы еще сравнительно
молоды. Я просто имел в виду тот огромный промежуток времени, который, по
вашему же собственному признанию, вы пролежали в асфальтовых смолах.
- В чем, в чем? - переспросил граф.
- В асфальтовых смолах.
- А-а, кажется, я знаю, что это такое. Их, вероятно, тоже можно
использовать. Но в мое время употреблялся исключительно бихлорид ртути,
иначе - сулема.
- Вот еще чего мы никак не можем понять, - сказал доктор Йейбогус. -
Каким образом получилось, что вы умерли и похоронены в Египте пять тысяч лет
назад,
...Поділитися у соцмережах
