Жанр: Триллер
Дантов клуб
...динаковые черные фраки по колено и цилиндры
напоминали
монастырские одеяния.
Рей шагнул в зал Корпорации, откуда и выходили эти люди. Он представился
Президенту -
преподобному Томасу Хил-лу, - прервав его беседу с весьма неспешным членом
управления
Колледжа. Услыхав, что Рей из полиции, этот второй застыл на месте.
- Соотносится ли ваш визит с кем-либо из наших студентов, сэр? - Доктор
Маннинг оборвал
свой разговор с Хиллом. Он развернул к офицеру-мулату беломраморную бороду.
- У меня вопросы к Президенту Хиллу. В действительности они касаются
профессора Джеймса
Расселла Лоуэлла.
Маннинг выпучил желтые глаза и настоял на своем присутствии. Затворив
двойные двери, он
уселся у круглого стола красного дерева рядом с президентом Хиллом и напротив
полицейского. Рей
сразу отметил, с какой неохотой президент уступил этому человеку право вести
беседу.
- Президент Хилл, меня интересует, сколь много вам известно о начинании,
над которым
работает сейчас мистер Лоуэлл, - начал Рей.
- Мистер Лоуэлл? Один из лучших поэтов и сатириков Новой Англии,
разумеется, - отвечал
Хилл с легким смешком. - "Записки Биглоу", "Видение сэра Лонфэла", "Басня для
критиков" - моя
любимая, должен признаться. Не считая его обязательств перед "Норт-Американ
Ревью". Вы знаете,
что он был первым редактором "Атлантик"? Как видите, наш трубадур вовлечен во
множество
начинаний.
Достав из жилетного кармана обрывок блокнотного листа, Николас Рей принялся
крутить его меж
пальцев.
- Я относил мой вопрос к поэме, каковую, как мне представляется, он
помогает перевести с
иноземного языка.
Сцепив вместе кривые пальцы, Маннинг уставился на бумажную папку в руке у
патрульного.
- Мой дорогой офицер, - произнес он. - Нет ли относительно этого начинания
каких-либо
осложнений? - Судя по вниманию, он желал утвердительного ответа.
Dinanzi. Рей изучал лицо Маннинга: тугие углы губ ученого мужа будто чуть
подергивались
отвращением. Маннинг провел рукой по гладкой лысине. Dinanzi а те.
- Что я хочу сказать... - Маннинг сменил тактику, теперь он несколько
успокоился. - Нет
каких-либо осложнений? Возможно, жалоб?
Президент Хилл сидел, защемив пальцами подбородок, и более всего жалел о
том, что Маннинг не
убрался в срок совместно с собратьями по Корпорации.
- Я подумал, не позвать ли нам профессора Лоуэлла и не обсудить ли
совместно с ним.
Dinanzi a me поп four cose create Se поп etterne, e io etterno duro.
Что это? Если Лонгфелло и его поэты распознали слова, то почему они прячут
их от Рея?
- Чепуха, преподобный президент, - оборвал Маннинг. - Нет нужды беспокоить
профессора
Лоуэлла из-за всяких пустяков. Офицер, я настаиваю: ежели имеются осложнения,
вам необходимо без
обиняков указать нам на них, и мы разрешим их с приличествующей быстротой и
прозорливостью.
Поймите, патрульный, - Маннинг со всем радушием подался вперед, - профессор
Лоуэлл и
некоторые его литературные коллеги намерены привнести в наш город сочинение
совершенно
неприемлемого для него сорта. Сие учение лишит покоя миллионы невинных душ. Как
член
Корпорации, я полагаю своим долгом защитить доброе имя университета и не
допустить появления на
нем подобных пятен. Девиз Колледжа - "Christo et ecclesiae"* [ Христос и церковь
(лат.).], сэр, и мы
обязаны быть достойны христианского духа сего идеала.
- Хотя ранее девиз был "Veritas", - тихо добавил президент. - Истина.
Маннинг стрельнул в него острым взглядом. Поколебавшись еще миг, патрульный
Рей отправил
бумагу обратно в карман.
- Меня весьма интересует поэзия, каковую переводит мистер Лоуэлл. Он счел,
будто вы,
джентльмены, подскажете мне лучшее место для знакомства с нею.
Щеки доктора Маннинга покрылись красными полосами.
- Не хотите ли вы сказать, что ваш визит имеет чисто литературные
основания? - с
отвращением спросил он. Рей ничего не ответил, и Маннинг уверил его, что Лоуэлл
посмеялся над ним
- а заодно и над Колледжем - просто из досужего интереса. Если Рей желает
изучать дьявольскую
поэзию, то пускай к дьяволу и убирается.
Рей шел через Гарвардский Двор, где среди старых кирпичных корпусов
свистели холодные ветра.
Устремления его были туманны и путаны. Но тут ударили в пожарный колокол - он
звонил и звонил,
точно со всех углов вселенной. И Рей побежал.
XI
Оливер Уэнделл Холмс, поэт и доктор, направил стоявшую у микроскопа свечу
на предметные
стекла с насекомыми.
Затем он согнулся и, расположив стекло поточнее, вгляделся сквозь
увеличительные линзы в
мясную муху. Насекомое изгибалось и подпрыгивало, точно его переполнял гнев на
соглядатая.
Нет. Дело не в мухе.
Тряслось само предметное стекло. По улице прогромыхали конские копыта и,
точно оборвавшись,
встали. Поспешив к окну, Холмс резко отдернул шторы. Из коридора явилась Амелия.
С пугающей
серьезностью доктор приказал ей стоять на месте, но она все ж прошла за ним до
входных дверей.
Дородная фигура в темно-синем полицейском мундире, загораживая половину неба,
изо всех сил
удерживала на месте запряженных в повозку серых в яблоко неспокойных кобыл.
- Доктор Холмс? - уточнил с облучка полицейский. - Вам следует поехать со
мной немедля.
Амелия шагнула вперед.
- Уэнделл? В чем дело? Холмс уже дышал с присвистом.
- Амелия, пошли в Крейги-Хаус записку. Скажи им: произошло нечто странное,
пускай ждут
меня через час на Углу. Прости, что так вышло, ничего не могу поделать.
Прежде чем она успела возразить, Холмс забрался в полицейскую коляску, и
лошади сорвались в
бешеный галоп, подняв смерч пыли и гнилых листьев. На третьем этаже сквозь
занавески гостиной вниз
глядел Оливер Уэнделл Холмс-младший - недоумевая, в какую новую чепуху впутался
его отец.
Серый холод завладел воздухом. Небо разверзлось. Опять галопом примчалась другая
карета и встала
на том самом месте, с которого только что убралась первая. То был брогам Филдса.
Резко распахнув
дверцу, Джеймс Рассел Лоуэлл выплеснул на миссис Холмс требование
незамедлительно отыскать
доктора. Миссис Холмс подалась вперед ровно настолько, чтоб разглядеть в глубине
кареты профили
Генри Уодсворта Лонгфелло и Дж. Т. Филдса.
- Правду сказать, мистер Лоуэлл, я не знаю, куда он уехал. Его увезла
полиция. Он велел мне
послать записку в Крейги-Хаус, чтоб вы ждали его на Углу. Джеймс Лоуэлл, я желаю
знать, в чем дело!
Лоуэлл беспомощно выглянул из брогама. На углу Чарльз-стрит двое мальчишек
раздавали
газетные листки, выкрикивая:
- Розыск! Розыск! Возьмите листок. Сэр. Мэм. Лоуэлл сунул руку в карман
пальто - пустой
ужас иссушил ему горло. Пальцы нащупали скомканную бумажку, что впихнули ему на
рыночной
площади Кембриджа, пока он разглядывал Эдварда Шелдона и того фантома. Лоуэлл
расправил листок
рукавом.
- О господи. - Рот у него задрожал.
- После убийства преподобного Тальбота мы расставили по всему городу
патрульных и охрану.
Но никто ничего не видал! - прокричал с облучка сержант Стоунвезер, едва пара
серых в яблоко
лошадей, подрагивая мускулами, умчалась прочь от Чарльз-стрит. Каждые две минуты
сержант
доставал трещотку и принимался ее раскручивать.
Под хруст колес по гравию и цокот крепкой рыси мысли Холмса плыли против
течения. Из слов
возничего было ясно лишь одно - точнее, только это и смог додумать до конца
перепуганный
пассажир: патрульный Рей приказал сержанту немедля отыскать Холмса. У гавани
коляска резко встала.
Полицейская лодка повезла Холмса к сонному островку, где располагалась крепость,
сложенная из
гранитных глыб, что добывали в каменоломнях Куинси; она была без окон и совсем
заброшенная,
внутри хозяйничали крысы, а снаружи тянулись пустые бастионы, в которых возле
поникших звезднополосатых
флагов валялись снятые с колес пушки. Люди прибыли в Форт Уоррен -
впереди офицер,
следом доктор, мимо ряда белых, точно привидения, полицейских, что уже заняли
места на этой сцене,
сквозь лабиринт комнат, вниз, в холодный и черный, как деготь, каменный тоннель,
затем, наконец, - в
давно разграбленную складскую камеру.
Маленький доктор споткнулся и едва не упал. Мысли его неслись сквозь время.
Учась в Париже в
Ecole de Midecine* [Медицинская школа (фр.).], юный Холмс раз или два наблюдал
combats des animaux
- варварские драки бульдогов, которых спускали затем на волков, медведей, диких
кабанов, буйволов
и привязанных к столбам ослов. Даже во времена своей дерзкой молодости Холмс
понимал: сколько бы
ни сочинял он стихов, ему никогда не избавить свою душу от оков кальвинизма.
Всегда оставался
соблазн поверить, что этот мир - не более чем ловушка для людского греха. Однако
грех, как понимал
его Холмс, есть всего только невозможность для несовершенного существа соблюсти
совершенный
закон. Холмсовы предки величайшей загадкой жизни почитали грех, сам же доктор -
страдание.
Никогда прежде он не ожидал найти его столь много. Доктор смотрел перед собой, и
оцепенелый ум
терзали черная память, нечеловеческий хохот и веселье.
Из центра комнаты, с крюка для мешков с солью либо каких иных сыпучих
запасов, на него
глядело лицо. Вернее, нечто, бывшее когда-то лицом. Нос аккуратно отрезан по
всей длине меж лбом и
усатой верхней губой, кожа от этого завернулась по краям. Сбоку, точно вялый
лист, болталось ухо -
достаточно низко, чтобы тереться о жестко изогнутое плечо. Обе щеки разрублены,
челюсть висела, и
открытый рот будто в любой миг был готов заговорить - однако вместо слов из
горла текла черная
кровь. Прямая кровавая линия тянулась от тяжелого изломанного подбородка к
репродуктивному
органу, и сам этот орган, последний чудовищный признак пола, был ужасающим
образом рассечен
пополам, непостижимо даже для доктора. Мускулы, нервы и кровеносные сосуды
являли себя в
неизменной анатомической гармонии и нелепом беспорядке. Беспомощно свисавшие по
бокам руки
заканчивались темной мякотью, обмотанной набухшими жгутами. Кистей не было.
Прошла секунда, прежде чем доктор понял, что видел ранее это уничтоженное
лицо, и еще одна -
до того, как он узнал изувеченную жертву: по отчетливой ямочке, упрямо
державшейся на подбородке.
О, нет. Меж двух секунд узнавания Холмса не существовало.
Он шагнул назад, и башмак скользнул по блевотине, оставленной тем, кто
первым увидал эту
сцену, - бродягой, искавшим пристанище. Изогнувшись, Холмс рухнул в кресло,
поставленное будто
специально, чтобы наблюдать из него всю картину. Он не мог совладать с хриплым
дыханием и не
замечал сбоку от своей ноги аккуратно сложенную жилетку вызывающе яркого цвета,
под нею -
модных белых брюк, а также разбросанных по всему полу клочков бумаги.
Он услыхал свое имя. Рядом стоял патрульный Рей. Точно сам воздух
сотрясался в этой комнате,
стремясь перевернуть все вверх ногами.
Холмс, качаясь, поднялся и сквозь дурноту кивнул Рею.
Детектив-сыщик, широкоплечий, с густой бородой, шагнув поближе, принялся
кричать, что
патрульному здесь не место. Вмешался шеф Куртц и оттащил детектива в сторону.
Из-за дурноты и проклятого дыхания доктор застыл гораздо ближе к
перекрученной туше, чем ему
хотелось бы, но, не успев подумать о том, что надо бы отойти, вдруг ощутил, как
о его руку потерлось
нечто влажное. Похоже на ладонь, но в действительности то была кровавая
перетянутая жгутом культя.
Сам Холмс не сдвинулся ни на дюйм - он был в том уверен. Потрясение оказалось
чересчур сильным,
чтоб хотя бы пошевелиться. Все происходило будто в ночном кошмаре, когда можно
лишь молиться о
том, чтобы сон оказался сном.
- Боже, помоги нам, он жив! - взвизгнул детектив, рванулся прочь, и голос
захлебнулся в
плотной массе поднявшейся из желудка жидкости. Шеф Куртц тоже крикнул и куда-то
пропал.
Поворачиваясь, Холмс смотрел в пустые выпученные глаза Финеаса Дженнисона,
на его
изувеченное обнаженное тело, а еще на то, как трепещут и дергаются конечности.
То был всего миг,
воистину - десятая часть от сотой доли секунды, тело тут же застыло, чтоб
никогда более не
шевельнуться, - и все же Холмс ни разу не усомнился в том, чему был свидетелем.
Доктор замер,
маленький рот пересох и дернулся в судороге, глаза непроизвольно моргали,
наполняясь нежеланной
влагой, а пальцы отчаянно гнулись. Доктор Оливер Уэнделл Холмс понимал, что
последнее шевеление
Финеаса Дженнисона вовсе не было сознательным движением живого существа,
добровольным жестом
осознающего себя человека. Всего лишь замедленные бездумные конвульсии
непостижимой смерти. Но
от понимания легче не делалось.
Касание смерти заморозило кровь, и Холмс насилу осознавал, как его везли
обратно - по водам
гавани, а после в полицейской коляске, именуемой "Черная Мария"; рядом лежало
тело Дженнисона,
направлялись они в медицинский колледж, и по пути доктору объяснили, что
эксперт-медик Барникот в
борьбе за повышение жалованья слег в постель с тяжелой пневмонией, профессора же
Хэйвуда никак
невозможно сейчас сыскать. Холмс кивал, точно и вправду слушал. Студент Хэйвуда
вызвался помочь
доктору на вскрытии. Холмс едва отметил в голове этот торопливый обмен словами;
в темном верхнем
кабинете медицинского колледжа он почти не ощущал своих рук, когда те
соединялись со столь
невозможно иссеченным телом.
- Я contrapasso не избег.
В голове щелкнуло, точно он услыхал голос зовущего на помощь ребенка.
Рейнольде, студентпомощник,
обернулся, Рей и Куртц поворотились также, а еще - двое других
офицеров, вошедших в
комнату незаметно для Холмса. Доктор вновь поглядел на Финеаса Дженнисона - рот
трупа был
раскрыт из-за разрезанной челюсти.
- Доктор Холмс? - окликнул его студент-помощник. - Вам дурно?
Просто всплеск воображения - голос, который он только что услыхал, шепот,
приказ. Но руки у
Холмса тряслись так, что он вряд ли смог бы разрезать даже индюшку; пришлось
извиниться и
предоставить помощнику Хэйвуда завершение операции. Холмс брел по переулку к
Гроув-стрит, по
каплям, по струйкам собирая дыхание. Кто-то приблизился сзади. Патрульный Рей
утянул доктора
обратно в переулок.
- Прошу вас, я не могу сейчас говорить. - Холмс не поднимал глаз.
- Кто изрубил Финеаса Дженнисона?
- Откуда мне знать? - вскричал Холмс. Он шатался, пьяный от застрявшего в
голове
искалеченного видения.
- Переведите, доктор Холмс, пожалуйста, - взмолился Рей, вкладывая Холмсу в
руку листок из
блокнота.
- Прошу вас, патрульный. Мы ведь уже... - Он теребил бумагу, рука неистово
тряслась.
- "Я связь родства расторг пред целым светом, - продекламировал Рей
услышанное накануне
вечером. - За это мозг мой отсечен навек. Как все, я contrapasso не избег". Мы
только что видели,
правда? Как переводится contrapasso, доктор Холмс? Обращенное страдание?
- Это не совсем... как вы... - Вытянув шелковый шарф, Холмс пытался дышать
сквозь ткань. -
Я ничего не знаю.
Рей продолжал:
- Вы прочли о том убийстве в поэме. Вы знали о нем до того, как случилось,
и ничем не
помешали.
- Нет! Мы делали, что могли. У нас ничего не вышло. Прошу вас, патрульный
Рей, я не могу...
- Вы знаете этого человека? - Рей достал из кармана газету с портретом
Грифоне Лонцы и
протянул ее доктору. - Выпрыгнул из окна в полицейском участке.
- Прошу вас! - Холмс задыхался. - Довольно! Уходите!
- Эй! - По переулку, смакуя дешевые сигары, прогуливались трое студентов
медицинского
колледжа; они принадлежали к той простоватой породе, каковую Холмс именовал
своими юными
варварами. - Эй, чернушка! А ну отзынь от доктора Холмса!
Холмс хотел им что-то сказать, но из забитой глотки не вылетало ни звука.
Прыткий варвар двинулся на Рея, нацелив кулак в офицерский живот. Рей
ухватил мальчишку за
вторую руку и как можно мягче отбросил в сторону. Двое других налетели на
патрульного, но в тот миг
Холмс обрел голос.
- Нет! Нет! Мальчики! А ну прекратить! Пошли вон! Это друг! Брысь отсюда!
Они покорно убрались прочь. Холмс помог Рею подняться. Нужно было как-то
загладить вину. Он
взял газету и развернул ее на странице с рисунком.
- Грифоне Лонца, - признал Холмс.
У Рэя вспыхнули глаза - он был рад и признателен.
- Переведите записку, доктор Холмс, прошу вас. Лонца сказал эти слова перед
смертью. Что они
значат?
- Итальянский язык. Тосканский диалект. Нужно отметить, некоторые слова вы
пропустили, но
для человека, незнакомого с языками, транскрипция замечательно точная. Deenan
see am... "Dinanzi a
me... Dinanzi a me поп four cose create se поп etterne, e io etterno duro":
ранее меня - ничего созданного,
ежели оно не вечно, и вечен пребуду я. "Lasclate ogne speanza, voi ch 'intrate":
о ты, кто входит, оставь
надежду.
- Оставь надежду. Он меня предупреждал, - сказал Рей.
- Нет... Не думаю. Очевидно, он верил, будто читает эти слова на вратах Ада
- можно судить из
того, что мы знаем о его умственном состоянии.
- Отчего вы не сказали полиции? - воскликнул Рей.
- Было б только хуже! - прокричал в ответ Холмс. - Вы не понимаете, вы не
можете понять,
патрульный. Только мы и способны его отыскать! Мы думали, что уже нашли - мы
думали, он убежал.
Полиция умеет лишь пустить в глаза пыль! Без нас это не остановится никогда! -
Говоря все это,
Холмс набрал в рот свежевыпавшего снега. После приложил ко лбу и щекам, вычищая
пот из каждой
поры. Доктор предложил Рею зайти в какое-либо помещение. У него есть для
патрульного история, в
которую тот навряд ли поверит.
Оливер Уэнделл Холмс и Николас Рей расположились в пустом лекционном зале.
- Год был 1300-й. На полпути сквозь земную жизнь поэт по имени Данте
очутился в темном
лесу, обнаружив, что утратил верную дорогу. Джеймс Расселл Лоуэлл любит
повторять, патрульный,
что все мы входим в темный лес дважды - сперва в середине нашей жизни, а после
опять, когда на
него оглядываемся...
Тяжелая обшитая панелями дверь Авторской Комнаты отворилась на дюйм, и трое
мужчин
повскакивали со своих мест. В щель неуверенно просунулся черный башмак. Холмс не
мог более стоять
за дверью, раздумывая, куда бы спрятаться. Мрачный и мертвенно-бледный, он
опустился на диван
рядом с Лонгфелло, напротив Лоуэлла и Филдса, сочтя, что одного кивка будет
довольно для ответа на
все их приветствия.
- Я сперва заглянул домой. Амелия не хотела отпускать, напугалась моего
вида. - Холмс нервно
засмеялся, в углу его глаза подрагивала капля влаги. - Известно ли вам,
джентльмены, что мышцы,
каковыми мы смеемся и рыдаем, расположены бок о бок? Моих юных варваров сие
обычно весьма
трогает.
Они ждали, когда Холмс заговорит о деле. Лоуэлл протянул ему смятый листок,
объявлявший о
розыске Финеаса Дженнисона и обещавший награду во много тысяч за его
возвращение.
- Тогда вы уже знаете, - сказал Холмс. - Дженнисон мертв.
Он говорил путано и отрывисто, начав с того, как у дома 21 по Чарльз-стрит
нежданно объявилась
полицейская коляска. Лоуэлл повторил, наливая себе третий стакан портвейна:
- Форт Уоррен.
- Остроумный выбор со стороны нашего Люцифера, - сказал Лонгфелло. - Боюсь,
песнь о
Зачинщиках Раздора в наших головах еще более чем свежа. Трудно поверить: лишь
вчера мы
переводили ее среди прочих песней. Злые Щели - обширная каменная пустошь, Данте
описывает ее
как крепость.
Лоуэлл сказал:
- И опять мы, очевидно, имеем дело с уникальным и блестящим ученым умом,
превосходно
вооруженным, дабы детально передавать избранную им атмосферу Данте. Наш Люцифер
весьма
почтителен к Дантовой поэзии. В Аду Мильтона царит дикость, Дантов же разделен
на круги с детально
вычерченными границами. Его Ад не менее реален, нежели наш собственный мир.
- Особенно теперь, - надтреснуто проговорил Холмс. Филдсу в тот миг было
вовсе не до
литературных споров.
- Уэнделл, вы говорите: когда произошло убийство, полиция была расставлена
по всему городу?
Как же вышло, что Люцифера никто не видал?
- Потребно обладать гигантскими руками Бриарея и сотней глаз Аргуса, дабы
увидать его либо
коснуться, - тихо произнес Лоуэлл.
Холмс досказал остальное:
- Дженнисона нашел пьяница, который изредка ночует в покинутом форту.
Бродяга оставался
там в понедельник, и все было как обычно. Он воротился в среду и увидал этот
ужас. С перепугу молчал
до следующего дня - то бишь до нынешнего. В последний раз Дженнисона видели во
вторник после
полудня, в ту ночь он не спал в своей постели. Полиция допросила всех, кого
смогла сыскать. Портовая
проститутка говорит, что видала во вторник вечером, как некто появился из
тумана. Она сперва пошла
за ним - полагаю, как того велит ее профессия, - но лишь до церкви, адалее ей
неизвестно, в какую
сторону он свернул.
- Стало быть, Дженнисона убили во вторник ночью. Однако полиция нашла тело
лишь в четверг,
- сказал Филдс. - Но Холмс, вы сказали, он был еще... такое возможно столь
долгое время?..
- Оно... он... был убит во вторник, и еще жил, когда я появился сегодня
утром. Да, ибо тело
билось в таких конвульсиях, что, даже испив из Леты все до последней капли, я не
забуду того зрелища!
- отчаянно воскликнул Холмс. - Несчастного Дженнисона изувечили, не оставив ни
единого шанса
выжить - это очевидно - однако связали и иссекли так, чтоб он медленно терял
кровь, а вместе с нею
жизнь. С тем же успехом можно инспектировать пятого июля остатки от фейерверка -
однако я
отметил, что не был поврежден ни один жизненно важный орган. В столь дикой резне
столь тонкое
искусство - человек, его производивший, должен быть близко знаком с внутренними
ранами,
возможно, это сделал врач, - тускло добавил он, - острым и длинным ножом. Наш
Люцифер произвел
над Дженнисоном свое возмездие через страдание, самое точное свое contrapasso.
Шевеление, каковому
я стал свидетелем, не было жизнью, мой дорогой Филдс, а всего лишь последним
спазмом умирающих
нервов. Момент гротеска, как и все, измышленное Данте. Смерть стала бы подарком.
- Но жить два дня после таких ран, - настаивал Филдс. - Что я хочу
сказать... в медицинском
смысле... помилуйте, это невозможно!
- Существование в этом случае означает незавершенную смерть, но никак не
частичную жизнь
- оно ловушка меж смертью и жизнью. Имей я тысячу языков, я и тогда не решился
бы описать его
мучения!
- Но отчего Дженнисон был наказан как Зачинщик Раздора? - Лоуэлл изо всех
сил старался
держаться отвлеченного наукообразного тона. - Кого обнаруживает Данте в сем
адском круге?
Магомета, Бертрана де Борна - злобного советчика, разлучившего короля и принца,
отца и сына, как
прежде Авессалома и Давида - сии грешники разламывали изнутри религии и семьи.
Но отчего
Финеас Дженнисон?
- Несмотря на все старания, мы не ответили на подобный вопрос также и в
отношении Элиши
Тальбота, мой дорогой Лоуэлл, - сказал Лонгфелло. - Симония в тысячу долларов -
за что? Два
contrapasso, два невидимых греха. У Данте было преимущество - он мог расспросить
самих грешников
о том, что привело их в Ад.
- Не вы ли близко сходились с Дженнисоном? - Филдс спросил Лоуэлла. - И вы
ничего не
можете предположить?
- Он был мне другом, я не следил за его оплошностями! Он терпеливо сносил
мои жалобы на
биржевые проигрыши, лекции, доктора Маннинга и проклятую Корпорацию. Он был
ходячим паровым
котлом, я допускал иногда, что он слишком уж лихо заламывает шляпу: за прошедшие
годы он успел
приложить руки к столь многим громким делам, что всяко не обошлось без чьих-либо
слез. Железные
дороги, фабрики, домны - я с трудом постигаю деловые материи, вы же знаете,
Филдс. - Лоуэлл
уронил голову на руки.
Холмс тяжело вздохнул.
- Патрульный Рей проницателен, точно клинок, и, возможно, подозревал о
нашем знании с
самого начала. Подслушав разговоры у нас на Дантовой сессии, он разглядел в них
гибель Дженнисона.
Логику contrapasso, Зачинщиков Раздора - он соединил их с Дженнисоном, а стоило
мне объяснить
прочее, тут же распознал Данте в гибели верховного судьи Хили и преподобного
Тальбота.
- Как и Грифоне Лонца, перед тем как выброситься из окна Центрального
участка, - сказал
Лоуэлл. - Несчастной душе повсюду мерещился Данте. В тот раз он не ошибся. В
каком-то смысле сие
перекликается с метаморфозами самого Данте, я часто о том думаю. Ум поэта,
лишенного пристанища
на захваченной врагами земле, все более и более выстраивал себе дом в ином
кошмарном мире. Не
естественно ли: человек, лишенный всего, что любил в жизни, размышляет об одной
лишь жизни
грядущей? Мы отдаем щедрую дань его таланту, однако Данте Алигьери не имел
выбора: он мог писать
ту поэму, кою писал, и ничего более, мог писать ее одной лишь кровью своего
сердца. Неудивительно,
что он умер вскоре после завершения.
- Что же офицер Рей станет делать со своим знанием? - спросил Лонгфелло.
Холмс пожал плечами:
- Свое мы утаили. Мы помешали раскрытию двух самых ужасных убийств, какие
только видел
Бостон, а теперь их три! Пока мы тут говорим. Рей вполне может выдать - и нас, и
Данте! Какую
преданность ему необходимо хранить к поэтической книге? И сколь далеко
простирается наша?
Холмс заставил себя подняться и нервно зашагал по комнате, держась за пояс
мешковатых
панталон. Филдс поднял голову от рук, заметив, как доктор берет пальто и шляпу.
- Я намеревался поделиться с вами новостями, - выговорил Холмс тихим
полумертвым
голосом. - Я более не могу продолжать.
- Вам необходим отдых, - начал было Филдс. Холмс покачал головой:
- Нет, мой дорогой Филдс, не только сегодня.
- Что? - воскликнул Лоуэлл.
- Холмс, - сказал Лонгфелло, - я понимаю, это кажется неисполнимым, но мы
обязаны
продолжить борьбу.
- Вы не можете вот так запросто уйти в сторону! - закричал Лоуэлл. Голос
заполнил все вокруг,
и поэт опять чувствовал в себе силу. - Мы зашли чересчур далеко, Холмс!
- Мы зашли чересчур далеко с самого начала - чересчур далеко от места, где
нам надлежит
быть. Да, Джейми, мне очень жаль, - спокойно отвечал Холмс. - Я ничего не знаю о
том, что решит
патрульный Рей, но буду помогать любым способом, каковой будет ему угоден, и
ожидаю того же от
вас. Я лишь молю, чтобы нас не обвинили в препятствовании расследованию - либо
хуже: в соучастии.
Не так ли это в действительности? Мы все виновны в том, что убийства
продолжились.
- Вы не имели права предавать нас Рею! - Лоуэлл вскочил на ноги.
- А что бы сделали
...Закладка в соц.сетях
