Жанр: Триллер
Дантов клуб
...са, горбатого стряпчего, который после гибели в сражении родного брата
сделался экспертом по
войне с мятежниками. Говорили, что он разбирается в баталиях получше генералов,
их проводивших. С
приличествующей подлинному знатоку скромностью стряпчий ответил Филдсу на все
вопросы. У
Роупса имелся обширный список солдатских домов: благотворительных заведений, что
обустраивались
- одни в церквях, другие в заброшенных домах и складах, - дабы кормить и одевать
ветеранов, либо
просто бедных, либо тех, кому тяжело было воротиться к цивильной жизни. Ежели
искать изломанных
войной солдат, сии дома подходили как нельзя лучше.
- Никаких записей там всяко не ведется, и, я бы сказал, бедолаг возможно
отыскать, только
ежели они сами того пожелают, мистер Филдс, - заметил Роупс под конец разговора.
Филдс резво шагал по Тремонт-стрит к Углу. Вот уже более месяца он уделял
своему делу лишь
часть всегдашнего времени, а потому весьма беспокоился, что корабль сядет на
мель, если в самое
ближайшее время не взяться за штурвал.
- Мистер Филдс.
- Кто здесь? - Филдс замер, а после тем же путем воро-тилея в переулок. -
Вы ко мне, сэр?
В тусклом свете он не видел говорящего. Филдс медленно шагнул в пахнущий
нечистотами проем
меж домами.
- Так точно, мистер Филдс. - Из тени вышел высокий человек и стащил с
вытянутой головы
шляпу. Филдсу в лицо скалился Саймон Кэмп, детектив Пинкертона. - Ваш друг
профессор нынче не
станет махать у меня перед носом ружьем, как вы думаете?
- Кэмп! Что за наглость! Я заплатил вам более чем достаточно, дабы никогда
вас не видеть.
Убирайтесь прочь.
- Заплатили, а то как же. Сказать по правде, мне самому это дело - что твоя
муха в кружке с
чаем, на том свете я их всех видал. Но вы с дружком задали мне загадку. Столь
важные шишки - и ни с
того ни с сего выкладывают золото, чтоб я не лез в несчастные литературные уроки
профессора
Лоуэлла. А сам профессор перед тем устраивает мне допрос, будто я, по меньшей
мере, пристрелил
Линкольна.
- Человеку, подобному вам, никогда не понять, сколь много для иных означает
литература -
увы, - нервно отвечал Филдс. - Это наша профессия.
- Бросьте, все я понимаю. Теперь-то уж точно. Не зря закопошился этот жук,
доктор Маннинг.
Сболтнул, что к ним являлся полицейский разузнавать про Дантов курс профессора
Лоуэлла. Старый
хрыч только что на стенку не лез от злости. Вот я и прикинул: чем же так занята
в последнее время
бостонская полиция? Уж не чепухой ли какой, вроде недавних убийств?
Филдс весьма старался не показать, сколь сильно переполошился.
- Я тороплюсь на встречу, мистер Кэмп. Кэмп блаженно улыбался.
- А еще я прикинул, как плевался тот мальчишка, Плини Мид - у Данте, мол,
что ни казнь, то
жуть нецивилизованная и варварство нечеловеческое. Тут-то оно все и сложилось.
Потолковал еще
разок с вашим мистером Мидом и разузнал поподробнее. Мистер Филдс... - Кэмп с
довольным видом
подался вперед. - Мне известна ваша тайна.
- Чудовищная белиберда, я представления не имею, о чем вы говорите, Кэмп, -
закричал Филдс.
- Мне известна тайна Дантова клуба, Филдс. Я знаю, что вы знаете правду о
сих убийствах,
оттого-то и заплатили мне отступные.
- Что за нелепая и злобная клевета! - Филдс зашагал по переулку.
- Я пойду в полицию, - холодно произнес Кэмп. - А после к газетчикам. А по
пути загляну в
Гарвард к доктору Маннингу - он, кстати, давненько меня ищет. Тогда и поглядим,
что они сотворят с
вашей "чудовищной белибердой".
Филдс обернулся и твердо посмотрел на Кэмпа:
- Ежели вам известно то, что, как вы полагаете, вам известно, отчего бы вам
не счесть, что мы и
есть убийцы и в скором времени убьем также и вас, Кэмп?
Кэмп улыбался:
- Славно блефуете, Филдс. Да только вы - книжники, таковыми и останетесь,
пока сей мир не
поменяет своего природного порядка.
Филдс остановился и сглотнул. Огляделся по сторонам, убеждаясь, что никто
не подслушивает.
- Сколько вам нужно, чтоб вы оставили нас в покое, Кэмп?
- Три тысячи для начала - ровно через две недели, - сказал Кэмп.
- Ни за что!
- Награда за всякие сведения назначена куда большая, мистер Филдс. Может
статься, Бёрнди и
не имеет к тому касательства. Я не знаю, кто их там поубивал, да и знать не
хочу. Но вообразите, каков
будет у вас вид, когда присяжные пронюхают, что стоило мне заикнуться о Данте,
как вы уплатили
отступные - а перед тем завлекли к себе домой, дабы наставить ружье!
Филдс вдруг сообразил, что Кэмп затеял все это из мести за собственную
трусость перед дулом
Лоуэллова ружья.
- Ты мелкий вонючий клоп! - не сдержался издатель. Тот, похоже, не
возражал.
- Однако мне можно верить - до поры, пока вы исполняете наше соглашение.
Даже клопам
полагается платить по долгам, мистер Филдс.
Филдс согласился встретиться с Кэмпом на этом самом месте ровно через две
недели.
Он пересказал новость друзьям. Придя в себя от неожиданности, Дантов клуб
постановил, что не в
состоянии повлиять на исход дела, затеянного Кэмпом.
- Какой смысл? - проговорил Холмс. - Вы раз уже дали ему десять золотых
монет, и это не
пошло на пользу. Он так и будет ходить за нами с протянутой рукой.
- Филдс его лишь более разохотил, - сказал Лоуэлл. Они не верили, будто
какие угодно деньги
сберегут их тайну. Помимо того, Лонгфелло и слышать не хотел о том, чтобы
какими-либо взятками
защищать Данте и самих себя. Уплатив деньги, Данте мог отменить изгнание, однако
отверг сделку -
несмотря на минувшие века, письмо с отказом дышало все тем же негодованием. Они
обещали друг
другу забыть о Кэмпе. Требовалось со всей решительностью исследовать вновь
открывшуюся военную
сторону дела. В тот вечер они изучили принесенные Реем списки армейских пенсий и
навестили
несколько солдатских заведений.
Филдс воротился домой лишь к часу ночи - и к великому недовольству Энни
Филдс. Еще в
прихожей он отметил, что цветы, посылаемые им всякий день домой, не стоят в
вазе, но свалены на
столике многозначительной кучей. Филдс выбрал самый свежий букет и отыскал Энни
в приемной
комнате. Устроившись на голубом бархатном диване, та читала "Журнал литературных
событий и
беглый взгляд на жизнь замечательных людей".
- Воистину невозможно видеть тебя реже, дорогой. - Она не подняла глаз,
лишь надула
хорошенькие губки. Волосы цвета жасмина были зачесаны на уши с обоих боков.
- Вскоре наладится, обещаю. Летом - послушай, я постараюсь разделаться с
работой, и мы
каждый день будем ездить в Манчестер. Осгуд почти что готов сделаться партнером.
Какие мы тогда
устроим танцы!
Отвернувшись, она вперила взор в серый ковер:
- Знаю я твои обещания. Столько отдавать домашним делам, а в награду я даже
не могу побыть с
тобою. Мне и часа не выкроить на учебу либо чтение, пока с ног не свалюсь.
Катрин опять хворает, и
прачка с камеристками принуждены спать втроем в одной кровати.
- Но я ведь дома, любовь моя, - напомнил Филдс.
- Какое там. - Взяв у горничной пальто и шляпу, она протянула их мужу.
- Дорогая? - Филдс спал с лица.
Запахнув потуже пеньюар, Энни направилась к лестнице.
- Час назад примчался с Угла посыльный - совсем не в себе. Искал тебя.
- Неужто в самую что ни на есть ведьмину полночь?
- Он сказал, чтоб ты немедля шел туда, а не то первой явится полиция.
Филдсу более всего хотелось подняться вслед за Энни наверх, но вместо этого
он домчался по
Тремонт-стрит до Угла, где в задней комнате обнаружил Дж. R Осгуда, своего
старшего клерка. В
уютном кресле, рыдая и пряча лицо, расположилась Сесилия Эмори, секретарша из
приемной. Дан
Теал, ночной посыльный, молча прижимал платок к окровавленной губе.
- В чем дело? Что стряслось с мисс Эмори? - поинтересовался Филдс.
Осгуд увел его прочь от истеричной барышни.
- Это все Сэмюэл Тикнор. - Осгуд замолчал, подбирая слова. - Когда все
закрылось, Тикнор
полез за конторку целоваться с мисс Эмори. Она вырывалась, кричала, чтоб он
перестал, тут и
вмешался мистер Теал. Боюсь, Теал применил к мистеру Тикнору физическую силу.
Филдс подтащил стул и принялся вкрадчиво расспрашивать Сесилию Эмори.
- Вам нет нужды таиться, моя дорогая, - пообещал он. Мисс Эмори весьма
старалась сдержать
рыдания:
- Простите меня, мистер Филдс. Мне эта работа необходима, а он говорит, что
ежели я не буду
делать, как он хочет... ну, он ведь сын Уильяма Тикнора, и все думают, что вы
скоро назначите его
младшим партнером, с таким именем ... - Она прикрыла рукой рот, точно желая
удержать страшные
слова.
- Вы... оттолкнули его? - деликатно спросил Филдс. Она кивнула.
- Он ведь такой сильный. Мистер Теал... слава богу, он оказался рядом.
- Как долго все это продолжалось с мистером Тикнором, мисс Эмори? - спросил
Филдс.
Сесилия прорыдала в ответ:
- Три месяца. - Почти с первого дня ее работы. - Но видит Бог, я никогда
того не желала,
мистер Филдс! Поверьте мне!
Похлопывая ее по руке, Филдс заговорил отеческим тоном:
- Моя дорогая мисс Эмори, послушайте меня. Поскольку вы сирота, я закрою на
все глаза и
позволю вам остаться на вашем месте.
Она благодарно кивнула и обняла Филдса за шею. Тот поднялся.
- Где? - спросил он Осгуда. В издателе все кипело. Брешь оказалась худшей
из возможных -
пробило лояльность его людей.
- Мы оставили его в соседней комнате - дожидаться вас, мистер Филдс.
Вынужден
предупредить, он отрицает все, что она говорила.
- Ежели я хоть что-либо понимаю в людской природе, барышня абсолютно
невиновна, Осгуд.
Мистер Теал, - Филдс обернулся к посыльному. - Вы подтверждаете то, о чем
говорила мисс Эмори?
Теал отвечал с черепашьей быстротой, по обыкновению двигая ртом:
- Я собирался уходить, сэр. Вижу, мисс Эмори вырывается и говорит мистеру
Тикнору ее
оставить. Ну я и поколотил его малость, чтоб не лез.
- Молодец, Теал, - одобрил Филдс. - Спасибо за помощь, я не забуду.
Теал не знал, что ответить.
- Сэр, мне с утра на другую работу. Я днем уборщиком в Колледже.
- Правда? - удивился Филдс.
- Эта работа для меня - всё, - быстро добавил Теал. - Ежели вам когда-либо
станет что
нужно, вы только скажите.
- Будьте добры, перед тем, как уйти, запишите все, что здесь произошло,
мистер Теал. Когда
вдруг случится привлечь полицию, нам необходимы записи. - Он кивнул Осгуду,
чтобы тот дал Теалу
бумагу и перо. - Как только она успокоится, пускай тоже напишет, - приказал
Филдс старшему
клерку.
Но Теал, несмотря на все старания, смог вывести лишь несколько букв. Филдс
осознал, что парень
полуграмотен, а может, и вовсе неграмотен, а после подумал: как странно, должно
быть, всякую ночь
работать среди книг, не обладая столь простым умением.
- Мистер Теал, - сказал он, - вы лучше продиктуйте, мистер Осгуд запишет, и
все выйдет по
закону.
Теал благодарно согласился и вернул Осгуду бумагу.
Почти пять часов истратил Филдс на то, чтоб вытянуть из Сэмюэла Тикнора
правду. Издатель был
несколько обескуражен смиренным видом и разбитым лицом своего служащего. Нос у
Тикнора точно
сдвинулся набок. В ответах его болтало меж самонадеянностью и ограниченностью. В
конце он все ж
признался в интрижке с Сесилией Эмори и даже выложил, как волочился за другой
секретаршей.
- Вы немедля покинете "Тикнор и Филдс" и никогда более сюда не вернетесь! -
объявил Филдс.
- Ха! Эту фирму основал мой отец! Вы были жалким оборванцем, когда он взял
вас к себе в дом!
Без него не видать бы вам ни такого особняка, ни такой жены! В имени нашего
предприятия мое имя
стоит впереди вашего, мистер Филдс!
- Вы сломали жизнь двум женщинам, Сэмюэл! - сказал Филдс. - Это не считая
растоптанного
покоя вашей жены и бедной матушки. Ваш отец счел бы сие даже большим позором,
нежели я!
Сэмюэл Тикнор едва не плакал. Уходя, он прокричал:
- Вы еще прослышите обо мне, мистер Филдс! Богом клянусь! Ежели вы и ввели
меня за руку в
круг ваших знакомств... - Он замер на миг, а после добавил: - Я все одно
считался в обществе самым
разумным юношей!
Неделя прошла впустую - они так и не нашли солдат, кто мог также знать
Данте. В ответ на
запрос Филдса Оскар Хо-утон написал, что все корректуры на месте. Надежды таяли.
Николас Рей знал,
что в участке с него не спускают глаз, однако все же попытался достучаться до
Уилларда Бёрнди.
Следствие основательно измотало медвежатника. Когда он молчал и не шевелился, то
походил на
мертвеца.
- Одному вам не справиться, - сказал Рей. - Я знаю, вы невиновны, но мне
также известно, что
в день, когда ограбили сейф, вас видели у дома Тальбота. Вы либо скажете, что
там делали, либо
пойдете на эшафот.
Поразглядывав Рея, Бёрнди вяло кивнул:
- Я сделал Тальботов сейф. А вроде как и не делал. Ты не поверишь. Ты не...
да я сам себе не
верю! Этот дурик сказал, что отвалит две сотни, ежели я научу, как взять за лапу
одного медведя. Я и
подумал: дело плевое, сам всяко не прогорю. Слово джентльмена, я понятия не
имел, что дом
поповский. Сам того медведя не трогал! А то хрен бы оставил хоть одну бумажку!
- Что вы тогда делали в доме у Тальбота?
- Приглядывался. Дурик пронюхал, что поп где-то шляется, вот я и пошел
проведать, что к чему.
Поглядеть, чье клеймо на сейфе. - Глуповатой улыбкой Бёрнди точно вымаливал
сочувствие. -
Никого не тронул, ничего не поломал, верно? Медведь ерундовый, я за пять минут
растолковал хмырю,
что с ним делать. В кабаке намалевал, на салфетке. Откуда мне было знать, что
дурик больной на
голову. Говорит, кусок долларов, а более не возьмет ни цента. Можешь такое
представить? Только
знаешь, обезьяна, не говори мне, что либо я гробанул попа, либо полезу на
виселицу! Полоумного ищи,
который мне за медведя отвалил: - он их всех и замочил - и Тальбота, и Хили, и
Финеаса
Дженнисона!
- Так и скажите, кто он, - спокойно предложил Рей. - А не то все ж попадете
на виселицу,
мистер Бёрнди.
- Ночью дело было, понимаешь, а я еще слегонца набрался в "Громоотводе".
Все так быстро
вышло, точно приснилось, я только потом допетрил. И не разглядел его толком, а
может, и разглядел, да
ни черта не помню.
- Вы ничего не видели или ничего не запомнили, мистер Бёрнди?
Бёрнди жевал собственную губу. Потом с неохотой проговорил:
- Одно только. Он был из ваших. Рей подождал.
- Негр?
Красные глаза Бёрнди вспыхнули - можно было подумать, с ним сейчас случится
припадок.
- Нет! Билли-Янки. Ветеран! - Он попробовал взять себя в руки. - Сидит
солдат при всем
параде, точно в Геттисберге* [Населенный пункт на юге штата Пенсильвания, около
которого 1 - 3
июля 1863 г. состоялось одно из крупнейших сражений Гражданской войны.] флагом
махать собрался!
Солдатские дома в Бостоне управлялись местными властями, были неофициальны
и никак себя не
раскрывали - разве только через разговоры, каковыми обменивались заходившие туда
ветераны. В
большинстве подобные заведения получали корзинки с провиантом, дабы дважды либо
трижды в
неделю раздавать их солдатам. Шесть послевоенных месяцев Городское Управление
высказывало все
менее и менее желания субсидировать эти дома. Лучшие из них привязывались к
церквям, тщеславно
желавшим наставлять бывших солдат. В дополнение к пище и одежде там предлагались
поучения и
проповеди.
Холмс и Лоуэлл прочесывали южный квадратгорода. Сперва они наняли кэбмена
Пайка.
Дожидаясь у солдатских домов пассажиров, тот развлекал себя морковкой: хрумкал
сам, затем давал
укусить старым кобылам, после съедал еще, и так далее, не забывая подсчитывать,
сколько
человеческих и лошадиных укусов приходится в среднем на одну морковку. Скука не
стоила
запрошенного тарифа. А поинтересовавшись однажды, с чего это им приспичило
кататься от одного
дома к другому, кэбмен - обретший прозорливость от долгой жизни среди лошадей, -
вдруг
обнаружил, что от лживого ответа ему стало не по себе. Так что Холмс и Лоуэлл
наняли легкую коляску
с одною лошадью, каковая вместе с возничим имела привычку засыпать на всякой
стоянке.
Последний солдатский дом из всех, что они посетили, с виду был организован
много лучше
прочих. Располагался он в пустой Унитарной церкви, некогда весьма пострадавшей в
долгих баталиях с
конгрегационалистами. Здесь местные солдаты могли сидеть за столами и не менее
четырех раз в
неделю получали горячий ужин. Вскоре после того, как явились Холмс с Лоуэллом,
этот ужин как раз
завершился, и солдаты заторопились на церковный проприй.
- Тесно тут, - заметил Лоуэлл, заглянув в зал, где все скамьи были заняты
синими мундирами.
- Давайте сядем. Хоть ноги отдохнут.
- Честное слово, Джейми, я не вижу в том толку. Может, лучше поехать в
следующий дом?
- Этот и есть следующий. Другой в списке Роупса открыт лишь по средам и
воскресеньям.
Холмс смотрел, как некий солдат везет по двору инвалидную коляску с
товарищем - вместо ноги
у того была одна лишь культя. Первый также был не красавец - рот проваливался
вовнутрь, а все зубы
повыпадали от цинги. Им открывалась та сторона войны, о которой публика вряд ли
могла узнать из
офицерских рапортов и газетных заметок.
- Какой толк пришпоривать загнанную лошадь, мой дорогой Лоуэлл? Мы же не
Гидеоны* [По
библейской легенде, описанной в Книге Судей, Гидеон - герой, призванный Богом,
чтобы спасти
народ Израиля от нашествия кочевников-мидян. Из многочисленной армии,
собравшейся по призыву
Гидеона.], дабы наблюдать, как наши солдаты пьют из колодца воду. Глядя по
сторонам, мы ничего не
увидим. Пробуя на вкус альбумин и разглядывая в микроскоп волокна, невозможно
отыскать ни
Гамлета с Фаустом, истинных либо ложных, ни людского мужества. Меня не покидает
мысль, что нам
потребен иной путь.
- Вы с Пайком заодно. - Лоуэлл грустно покачал головой. - Но вместе мы чтолибо
да
отыщем. Погодите минутку, Холмс, давайте решим, останемся мы здесь либо скажем
возничему, чтобы
вез к иному солдатскому дому.
- Эй, мужики, вы тут вроде новенькие, - перебил их одноглазый солдат; его
лицо туго
обтягивала рябая кожа, а изо рта торчала черная глиняная трубка. Не предполагая
посторонних
разговоров, Лоуэлл и Холмс сперва лишились от неожиданности дара речи, а после
каждый стал из
вежливости ждать, пока ответит другой. Человек был облачен в полный парадный
мундир, очевидно, не
стиранный еще с довоенных времен.
Солдат зашагал далее в церковь, лишь однажды оглянувшись, чтобы бросить
коротко и с
некоторой обидой:
- Прошу прощения. Просто подумал, вы пришли слушать про Данте.
В первый миг ни Лоуэлл, ни Холмс не отозвались никак. Оба решили, что им
попросту
померещилось.
- Эй, погоди! - крикнул Лоуэлл, от возбуждения весьма невразумительно.
Поэты помчались в церковь, как выяснилось - весьма слабо освещенную.
Выловить в море синих
мундиров неизвестного поклонника Данте не представлялось возможным.
- А ну сядь! - сердито крикнул кто-то в сложенные рупором ладони.
Ощупью найдя места, Холмс и Лоуэлл кое-как устроились по краям разных
скамеек и, отчаянно
изгибаясь, принялись выискивать в толпе нужную физиономию. Холмс поворотился к
выходу - на
случай, если солдат надумает сбежать. Господь повелел ему оставить лишь тех, кто
пил воду прямо из
источника, а не черпал ее рукой, встав на колени, ибо считалось, что они
научились этому от
язычников-мидян.
Лоуэлл прочесывал глазами темные зрачки и пустые лица, коими полна была
церковь, пока
наконец не остановился на рябой коже и единственном сверкающем глазе их
недавнего собеседника.
- Я нашел его, - прошептал Лоуэлл. - Вот он, Уэнделл. Я его нашел! Я нашел
Люцифера!
Холмс изогнулся, натужно хрипя от предчувствия.
- Я никого не вижу, Джейми!
Сразу несколько солдат зашикали на двоих нарушителей.
- Вот там! - нетерпеливо зашептал Лоуэлл - Один, два... четвертый ряд
спереди!
- Где?
- Вон там!
- Благодарю вас, мои дорогие друзья, за то, что вновь пригласили меня к
себе, - перебивая
разговор, поплыл с кафедры дрожащий голос. - Ныне продолжатся воздаяния Дантова
Ада...
Лоуэлл и Холмс немедля переключили внимание на переднюю часть душной и
темной церкви.
Немощно покашливая, переминаясь с ноги на ногу и пристраивая руки по бокам
аналоя, там стоял их
старый друг, Джордж Вашингтон Грин. Аудитория же, затаив дыхание от ожидания и
преданности,
жадно предвкушала, как пред нею вновь растворятся врата Ада.
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
XV
- О пилигримы! Вступим же в последний круг темницы, что открывается Данте
на его
извилистом нисхождении, на пути, каковой предопределила ему судьба, дабы
избавить от мук род
человеческий! - Джордж Вашингтон Грин воздел руки над узким аналоем, упиравшимся
в его чахлую
грудь. - Ибо Данте в своих исканиях не приемлет меньшего; его собственная судьба
для поэмы
вторична. Человеческий род - вот чему суждено возвыситься в сем странствии, и
рука об руку, от
огненных врат до небесных сфер, шагаем мы вслед за поэтом, очищаясь от
девятнадцати веков
скверны!.. О, сколь неразрешимая задача распростерлась пред Данте, пока в
Веронском заточении
горькая соль изгнания разъедает ему нёбо. И вопрошает он: как явить мне слабым
своим языком бездну
вселенскую? И мыслит он: как пропеть мне песнь чудотворную? Но знает Данте, в
чем долг его:
обрести свой город, обрести свой народ, обрести будущее; ныне же мы - мы, что
собрались в сем
возрожденном храме, дабы нести душу Данте, его величественную песнь Новому
Свету, - мы, как и
он, вольны вновь обрести самое себя! Ибо ведомо поэту: во всяком поколении
родится малое число
счастливцев, кому доступна истина. Перо его - пламя, чернила - сердца кровь. О
Данте, о светоч! Да
пребудут в счастии леса и горы, да будет вечно повторяться их голосами песнь
твоя!
Набрав полные легкие воздуху, Грин повел рассказ о том, как Данте
спускается в последний круг
Ада к замерзшему озеру Коцит, гладкому, будто стекло, и со льдом столь толстым,
что такого не
случается на реке Чарльз даже в самую лютую зиму. Из ледяной пустыни окликает
Данте сердитый
голос. "Шагай с оглядкой! - кричит он. - Ведь ты почти что на головы нам,
злосчастным братьям,
наступаешь пяткой! "
- Откуда же пришли разоблачительные слова, что впиваются в уши
преисполненному благих
намерений поэту? Поглядев вниз, Данте видит вмороженные в озеро головы - они
торчат надо льдом,
конгрегация умерших душ - тысячи лиловых голов, согрешивших против самой
глубинной природы,
что ведома сынам Адама. Но что же заточило их в сию промерзшую равнину Ада?
Разумеется,
Предательство! И в чем состоит воздаяние, contrapasso за холод их сердец? Они
погребены в ледяной
могиле: от шеи и ниже, дабы глаза их вечно созерцали все то горе, что сотворило
их же вероломство.
Холмс и Лоуэлл были вне себя, сердца колотились у горла. У Лоуэлла обвисла
борода, Грин же,
сияя жизненною силой, описывал, как Данте хватает за голову бранящегося грешника
и, грубо
вцепившись в самые корни волос, требует назвать имя. "Раз ты мне космы рвешь, я
не скажу, не
обнаружу, кто я! " Дабы прекратить эти надсадные вопли, другой грешник окликает
товарища по
несчастью и, к удовлетворению Данте, нечаянно называет его имя. Теперь оно
сохранится для
потомков.
На следующей проповеди Грин пообещал добраться до мерзостного Люцифера -
худшего из
предателей и грешников, трехглавого чудища, что воздает за грехи и само получает
воздаяние.
Проповедь завершилась, и вместе с нею иссякла питавшая старого пастора энергия,
оставив после себя
лишь круги жара на его щеках.
В полутьме церкви Лоуэлл протискивался сквозь толпу, расталкивая солдат,
что, лопоча,
сгрудились в нефах. Холмс старался не отставать.
- Неужто вы, мои дорогие друзья! - радостно воскликнул Грин, едва завидев
Лоуэлла и Холмса.
Они утащили старика в клетушку у дальней стены церкви, Холмс захлопнул дверь.
Пристроившись на
скамью у растопленной печки, Грин вытянул вперед ладони.
- Пожалуй, друзья, - он огляделся по сторонам, - с этой жуткой погодой и
свежим кашлем, я
бы не прочь, ежели бы мы...
Лоуэлл взревел:
- Выкладывайте все начистоту, Грин!
- Позвольте, мистер Лоуэлл, у меня нет ни малейшего представления, о чем
вы, - смиренно
проговорил Грин и поглядел на Холмса.
- Мой дорогой Грин, Лоуэлл хотел сказать... - Однако доктору Холмсу также
не удалось
сохранить спокойствие. - Черт возьми, Грин, чем вы тут занимаетесь?
Грин явно обиделся:
- Да будет вам известно, мой дорогой Холмс, я читаю проповеди во множестве
церквей по всему
городу, а также в Ист-Гринвиче, ежели меня о том просят и я в то время свободен.
Лежать в постели -
не самое веселое занятие; в моем случае, особенно в последний год, сие
болезненно и тяжело, а потому
я с еще большей готовностью откликаюсь на подобные просьбы.
Лоуэлл перебил:
- Все знают о ваших проповедях. Однако прямо здесь вы только что
проповедовали Данте!
- Ах, вот вы о чем! Безобидное увлечение, право слово. Проповедовать сим
мрачным солдатам
оказалось весьма непросто - и мало похоже на все, что я когда-либо делал. В
первые недели после
войны и в особенности после убийства Линкольна, говоря с этими людьми, я видел,
насколько они
измучены мыслями о собственной судьбе и о том, что ждет их в ином мире. Однажды
- кажется, то
был конец лета - вдохновленный успехами Лонгфелло в переводе, я включил в
проповедь несколько
Дантовых описаний - их воздействие оказалось более чем удачным. С той поры я
стал излагать в
общих чертах духовную историю Данте и его странствие. Простите, ежели что не
так. Видите, я даже
покраснел от неловкости - вообразил, будто и сам могу толковать Данте и что эти
храбрые юноши
станут моими учениками.
- И Лонгфелло ничего не знал? - спросил Холмс.
- Сперва мне хотелось поделиться с ним плодами сих скромных опытов, однако,
гм... - Грин
был бледен и не сводил глаз с огненной амбразуры горячей печки. - Должен
сказать, дорогие друзья,
мне отчасти конфузно признаться человеку, подобному Лонгфелло, в том, что я
осмелился учить людей
Данте. Только не говорите ему о том, пожалуйста. Это лишь расстроит его, вы же
знаете, сколь он не
любит подчеркивать свое...
- Ваша нынешняя проповедь, Грин, - оборвал его Лоуэлл. - Она же вся - вся
посвящена
Дантовым беседам с Предателями.
- Да, да! - Напоминание придало Грину сил. - Это ли не потрясающе, Лоуэлл!
Весьма скоро я
заметил, что, пересказывая с
...Закладка в соц.сетях
