Жанр: Триллер
Дантов клуб
.... - Откуда вы узнали? А ну, говорите немедля!
Пассажиры, каковых он только что распределял по категориям, тоже затихли и
прислушались.
- Неважно. - Филдс был в восторге от того, что в нем еще живо умение читать
людей, - ведь
именно сей талант нес ему удачу в те давние годы, когда издатель был юн и служил
книготорговцем. -
Напишите мне адрес, и я пришлю вам новое сине-золотое собрание лучших романов
Готорна,
отобранных для издания его вдовой. - Филдс достал листок и сунул распорядителю в
ладонь. - Но вы
должны мне помочь, сэр.
Человек согласился - в суеверном страхе перед Филдсовым могуществом. Встав
на цыпочки,
издатель увидал, что Лонгфелло и Холмс идут, в его сторону. Он закричал:
- Проверьте тот пирс!
Холмс и Лонгфелло перехватили начальника порта и описали, как выглядит
Баки.
- Но кто вы такие?
- Мы его хорошие друзья, - вскричал Холмс. - Умоляю, куда он ушел? - Филдс
их уже
догнал.
- Ага, видал я такого у входа в порт. - Начальник отвечал неторопливо и
уклончиво, чем
раздражал неимоверно. - Вроде вон на ту лодку со всех ног несся. - Он указал в
море, на небольшую
посудину, вмещавшую не более пяти пассажиров.
- Славно, столь мелкому баркасу далеко не уплыть. Куда же он направляется?
- спросил Филдс.
- Этот? То ж портовый катер, сэр. "Анонимо" больно велик для такого пирса.
Вот и стоит на
рейде. Видите?
Едва различимый в тумане силуэт корабля то появлялся, то исчезал опять,
однако столь огромного
парохода друзьям до сих пор видеть не доводилось.
- Вот-вот, оттого ваш друг и торопится. Катер подхватил последних
опоздавших. Пароход уже
отходит.
- Куда? - спросил Филдс. Сердце екнуло.
- Как куда - через Атлантику, сэр. - Начальник порта заглянул в бумаги. -
Заход в Марсель, а
после, гм, ага, вот оно, после - в Италию!
Доктор Холмс добрался до "Одеона" как раз в срок, чтобы прочесть пристойную
и недурно
встреченную лекцию. Более того, благодаря опозданию аудитория сочла его весьма
важным оратором.
Лонгфелло и Филдс внимательно слушали из второго ряда, сидя по соседству с
Недди, младшим сыном
доктора Холмса, двумя Амелиями и Холмсовым братом Джоном. В этой второй из трех
организованных
Филдсом лекционных серий Холмс соотносил медицинские методы с войной.
Лечение - живой процесс, объяснял Холмс слушателям, на который весьма
существенно влияют
ментальные условия. Доктор рассказывал, как полученные в сражениях схожие раны
прекрасно
заживают на солдатах-победителях, но оказываются фатальны для побежденных.
- Сие уводит нас в ту срединную область меж наукой и поэзией, куда
благоразумные, назовем их
так, люди заглядывают с чрезвычайной робостью.
Холмс смотрел на тот ряд, где сидели его друзья и родные и где было
оставлено пустое место -
на случай, если появится Уэнделл-младший.
- Будучи на войне, мой старший сын получил не одну такую рану, и в конце
концов Дядя Сэм
отправил его домой обладателем дополнительных пуговичных петель на том жилете,
что дает человеку
природа. - Смех. - Война явила нам множество пронзенных сердец, не имевших
видимых следов от
пуль.
После выступления и необходимого числа посвященных доктору восхвалений
Лонгфелло и Холмс
в сопровождении издателя воротились на Угол и устроились в Авторской Комнате
поджидать Лоуэлла.
Пока что они решили назначить собрание переводческого клуба на следующую среду в
доме
Лонгфелло.
Сия запланированная сессия призвана была послужить двум целям. Во-первых,
она развеет
подозрения Грина как из-за перевода, так и по поводу странного поведения друзей,
коему старик с
Хоутоном стали свидетелями, и тогда, может статься, в будущем Дантов клуб
избегнет вмешательства,
стоившего на этот раз сведений, каковыми предположительно обладал Баки. Второе
и, возможно, более
важное: требовалось как-то сдвинуть с мертвой точки работу Лонгфелло. Поэт не
желал нарушать
обещание и надеялся до конца года отправить готовый перевод "Inferno" во
Флоренцию, к
шестисотлетию Данте, рожденому, как известно, в 1265 году. Лонгфелло не желал
признавать, что
шансы довершить работу до конца 1865-го чересчур малы - разве только некое чудо
подтолкнет
вперед их расследование. И все же он работал: ночами, один, втайне умоляя Данте
наделить его
мудростью и тем помочь распутать непостижимую кончину Хили и Тальбота.
- Мистер Лоуэлл здесь? - прозвучал негромкий голос, и в дверь Авторской
Комнаты постучали.
Поэты обессиленно шевельнулись.
- Боюсь, что нет, - отозвался Филдс с неприкрытой досадой на невидимого
гостя.
- Отлично!
Князь бостонского рынка Финеас Дженнисон - в неизменном щегольском белом
костюме и
цилиндре - проскользнул в комнату и закрыл за собой двери так, что никто не
ощутил даже слабого
дуновения.
- Ваш клерк сказал, что вы, очевидно, здесь, мистер Филдс. Я намерен
открыто поговорить о
Лоуэлле, пока старик не объявился сам. - Дженнисон швырнул цилиндр на железную
вешалку;
блестящие волосы его были уложены налево великолепной дугой, напоминавшей
лестничные перила.
- Мистер Лоуэлл попал в беду.
Увидав двух поэтов, гость едва не задохнулся. Он чуть не опустился на
колено, когда пожимал
руки сперва Холмсу, а затем Лонгфелло, встряхивая их, точно бутыли редчайшего и
нежнейшего вина.
Дженнисон с упоением тратил свое обширное состояние на покровительство
художникам, лелеял
в себе восхищение беллетристикой и никогда не переставал поражаться гениям,
знакомству с которыми
был обязан исключительно богатству. Дженнисон уселся в кресло.
- Мистер Филдс. Мистер Лонгфелло. Доктор Холмс, - поименовал он всех троих
с высочайшей
церемонностью. - Вы близкие друзья Лоуэлла, ваша связь куда глубже того
приятельства, коим
награжден я, ибо гения способен понять только гений.
Холмс нервно его оборвал:
- Мистер Дженнисон, с Джейми что-то стряслось?
- Я все знаю, доктор. - Дженнисон тяжело вздохнул, однако принужден был
уточнить. - Я
знаю эту проклятую Дантову историю, я здесь, дабы сделать все необходимое и тем
повернуть ее в
нужное русло.
- Дантову историю? - надтреснутым голосом отозвался Филдс.
Дженнисон многозначительно кивнул:
- Проклятая Корпорация вознамерилась упразднить Дантов курс Лоуэлла. Они
желают также
погубить ваш перевод, мои дорогие джентльмены! Лоуэлл говорил мне о том, однако
он чересчур горд,
чтобы просить о помощи.
Уточнение исторгло из-под трех жилетов три приглушенных вздоха.
- Ныне, как вам наверняка известно, Лоуэлл отменил на время свой семинар, -
продолжал
Дженнисон, не скрывая разочарования тем, что его собеседников с очевидностью
заботили собственные
дела. - Я утверждаю: сие непозволительно. Уступка недостойна гения такого
калибра, каковым
является Джеймс Расселл Лоуэлл, - этот человек не имеет права сдаваться без
борьбы. Я всерьез
опасаюсь, что, встав на путь примирения, Лоуэлл неминуемо останется ни с чем! По
всему Колледжу
только и слышно ликование Маннинга, - добавил Дженнисон с мрачной
озабоченностью.
- Так что же, по-вашему, мы должны делать, дорогой мистер Дженнисон? - с
преувеличенным
почтением поинтересовался Филдс.
- Убедите его призвать на помощь все его мужество. - Эту мысль Дженнисон
подчеркнул
ударом кулака по ладони. - Уберегите его от малодушия, в противном случае наш
город лишится
одного из самых храбрых сердец. У меня также есть иное предложение. Создайте
постоянную
организацию и посвятите ее постижению Данте - дабы способствовать вам, я сам
изучу итальянский!
- На этом месте возникла ослепительная улыбка Дженнисона, а вместе с нею -
кожаный бумажник,
из которого хозяин принялся отсчитывать крупные банкноты. - Дантова ассоциация,
либо что-то в
этом роде, призванная оберегать столь любезную вашему сердцу литературу,
джентльмены. Что
скажете? Никто не будет знать о моем участии, и вы обратите собратьев в бегство.
Прежде чем ему успели ответить, дверь Авторской Комнаты резко распахнулась.
Перед ними
стоял Лоуэлл с безрадостной миной на лице.
- Лоуэлл, что с вами? - спросил Филдс. Лоуэлл начал говорить, но тут увидал
постороннего.
- Финни? Что вы здесь делаете? Дженнисон беспомощно оглянулся на Филдса:
- Мы с мистером Дженнисоном обсуждали кое-какие дела, - пояснил Филдс,
запихивая
бумажник промышленнику в руки и подталкивая его к двери. - Но он уже уходит.
- Надеюсь, у вас все благополучно, Лоуэлл. Я вскоре свяжусь с вами, друзья
мои!
Разыскав в холле ночного посыльного Теала, Филдс попросил его проводить
Дженнисона вниз.
После запер дверь Авторской Комнаты.
У стойки Лоуэлл наливал себе выпить.
- Вы не поверите в мою удачу, друзья. Я только что шею не свернул,
разыскивая Баки по всему
"Полумесяцу", и знали бы вы, сколь мало я продвинулся в своих поисках! Никто не
видал, никто
понятия не имеет, где искать - местные дублинцы не станут разговаривать с
итальянцем, хоть сажайте
их вместе на тонущий плот и вручайте итальянцу затычку. С подобным же успехом я
мог сегодня,
подобно вам, предаваться безделью.
Филдс, Холмс и Лонгфелло хранили молчание.
- Что? Что происходит? - заволновался Лоуэлл. Лонгфелло предложил
отправиться на ужин в
Крейги-Хаус, и по пути они растолковали Лоуэллу, что стряслось с Баки. Дожидаясь
еды, Филдс
рассказал, как возвратился к начальнику порта и убедил того - не без помощи
золотого тельца -
свериться по судовым ролям, куда отправился Баки. Бумаги сообщили, что итальянец
купил по дешевке
билет в оба конца и согласно сему билету он сможет вернуться в Бостон не ранее
января 1867 года.
Уже в гостиной у Лонгфелло ошеломленный Лоуэлл плюхнулся в кресло.
- Он сообразил, что мы его вычислили. Нуда, конечно - мы же дали ему
понять, что знаем про
Лонцу! Наш Люцифер утек, точно песок сквозь пальцы!
- Так это же потребно отметить, - рассмеялся Холмс. - Ежели вы правы,
неужто вы не видите,
что сие означает? Ну же, друзья, ваши бинокли повернуты не тем концом, однако
наставлены на нечто,
весьма ободряющее.
Филдс склонился к Лоуэллу:
- Джейми, ежели убийца - Баки... Улыбаясь во весь рот, Холмс завершил
мысль:
- То мы спасены. И город спасен. И Данте! Ежели наше знание вынудило Баки
спасаться
бегством, сие знаменует нашу победу, Лоуэлл.
Сияющий Филдс поднялся на ноги:
- Ох, джентльмены, я закачу в честь Данте такой ужин, что позавидует
Субботний клуб. И пусть
баранина будет столь же нежна, сколь стихи Лонгфелло! "Муэ" искрометно, как
шутки Холмса, а ножи
остры, точно сатиры Лоуэлла!
Ответом ему было троекратное ура.
Все это несколько ободрило Лоуэлла, равно как известие о новой Дантовой
сессии: возвращается
нормальная жизнь, а с нею чистое наслаждение их изысканий. Он очень надеялся,
что никто более не
лишит его удовольствия, обратив Дантово знание на столь отвратительный предмет.
Лонгфелло, по-видимому, понял, что тревожит Лоуэлла.
- Во времена Вашингтона, - сказал он, - трубы церковных органов
переплавляли в пули, мой
дорогой Лоуэлл. Тогда не было выбора. Теперь же - Лоуэлл, Холмс, не спуститься
ли нам в винный
погреб, а Филдс тем временем проследит, как там дела на кухне? - предложил он,
забирая со стола
свечу.
- О, истинное основание всякого дома! - Лоуэлл выпрыгнул из кресла. - У вас
хорошая
коллекция, Лонгфелло?
- Вам известно мое главное правило, мистер Лоуэлл:
Коли друга в гости ждешь, Лучшее вино берешь. Коль двоих ты ждешь на ужин,
Можешь взять
вино похуже.
Компания рассыпалась колокольчиками смеха, что питался общим облегчением.
- Но у нас четыре глотки, и все умирают от жажды, - возразил Холмс.
- Стало быть, не рассчитывайте ни на что особенное, мой дорогой доктор, -
посоветовал
Лонгфелло. Вослед за ним и за серебристым мерцанием свечи Холмс и Лоуэлл
двинулись в подвал.
Смехом и разговорами профессор отвлекал себя от стреляющей боли, что расходилась
теперь по всей
ноге, ударяя вверх от покрывшего лодыжку красного диска.
В белом плаще, желтом жилете и заметной издали белой широкополой шляпе
Финеас Дженнисон
спускался по ступеням своего Бэк-Бейского особняка. Он шел и насвистывал. Он
покручивал окованной
золотом тростью. Он искренне смеялся, точно слушал у себя в голове некую шутку.
Финеас Дженнисон
частенько смеялся про себя, когда прогуливался вечерами по Бостону - городу,
который он покорил. И
лишь один мир оставался незавоеванным - тот, где не имели полной власти деньги,
а кровь более,
нежели везде, определяла положение; но и этот мир готов был пасть к ногам
Дженни-сона, несмотря на
недавние преграды.
С другой стороны улицы за ним наблюдали - шаг за шагом с той минуты, как он
оставил позади
особняк. Еще одна душа требовала воздаяния. Дженнисон шел и насвистывал, точно
не ведая зла, не
ведая ничего вообще. Шаг за шагом. Бесчестье этого города, который не станет
более определять
будущее. Города, что отринул свою душу. Человек, пожертвовавший тем, что могло
объединить всех.
Наблюдатель окликнул Дженнисона.
Тот остановился, потирая знаменитую ямочку на подбородке. Вгляделся в ночь.
- Кто меня звал? Нет ответа.
Дженнисон пересек улицу и с легким сердцем всмотрелся вперед, почти узнав
человека,
неподвижно стоявшего у церкви.
- А, вы, я вас помню. Что вам угодно?
Человек вдруг оказался позади, и нечто вонзилось в спину рыночного князя.
- Забирайте мои деньги, сэр, забирайте все! Молю вас! Забирайте и уходите!
Сколько вам нужно?
Говорите! Сколько?
- Я увожу к погибшим поколеньям. Я увожу.
Садясь наутро в карету, Дж. Т. Филдс менее всего рассчитывал обнаружить
труп.
- Вперед, - скомандовал он кучеру. Чуть позже Филдс и Лоуэлл ступили на
тротуар и дошли
пешком до "Уэйда и Сына". - Сюда заходил Баки, прежде чем отправиться в гавань,
- объяснил
Филдс Лоуэллу.
Они так и не обнаружили этой лавки ни в одном городском справочнике.
- Пускай меня повесят, ежели Баки не проворачивал тут какие-либо темные
делишки, -
проворчал Лоуэлл.
Они осторожно постучали, но не получили ответа. Затем дверь широко
распахнулась, и мимо них
пронесся человек в длинной синей шинели с блестящими пуговицами. В руках он
держал коробку,
доверху наполненную разнообразным добром.
- Прошу прощения, - сказал Филдс. Подошли еще двое полицейских, еще шире
распахнули
двери "Уэйда и Сына" и втолкнули Лоуэлла с Филдсом внутрь. Прямо на прилавке
лежал старик с
очень впалыми щеками: в руке он сжимал карандаш, точно ему не дали дописать
последнюю фразу.
Стены и полки были пусты. Лоуэлл осторожно приблизился. Шею мертвеца все еще
обматывал
телеграфный провод. Поэт не мог оторвать глаз - старик гляделся совсем как
живой.
Подскочил Филдс, схватил Лоуэлла за руку и потянул к дверям:
- Он мертв, Лоуэлл!
- Мертв, точно Холмсова тушка из медицинского колледжа, - согласился тот. -
Боюсь, столь
земное убийство отнюдь не в духе нашего дантефила.
- Пошли отсюда, Лоуэлл! - Филдс волновался, ибо лавка все более и более
наполнялась
полицейскими: те были заняты осмотром и пока что не удостаивали вниманием двух
незваных гостей.
- Филдс, с ним рядом чемодан. Он собирался бежать, как Баки. - Лоуэлл опять
перевел взгляд
на карандаш в руке покойника. - Я бы сказал, он надумал завершить сперва некие
дела.
- Лоуэлл, прошу вас! - вскричал Филдс.
- Хорошо, Филдс. - Однако Лоуэлл воротился к трупу и, замешкавшись у
оставленного на столе
почтового подноса, смахнул в карман пальто верхний конверт. - Вот теперь пошли.
- Он двинулся к
дверям. Филдс вырвался вперед, но тут же встал и оглянулся, вдруг ощутив, что
Лоуэлла у него за
спиной нет. С перекошенным от боли ртом тот застыл посредине лавки.
- Что стряслось, Лоуэлл?
- Лодыжка чертова.
Когда издатель вновь обернулся к дверям, там с удивленным видом их поджидал
полицейский.
- Мы попросту искали нашего друга, офицер, вчера он у нас на глазах заходил
в эту лавку.
Выслушав историю, полицейский решил записать ее к себе в книжку.
- Повторите, пожалуйста, его имя, сэр. Этого льянца вашего?
- Баки. Баки.
Уже после того как Лоуэллу и Филдсу позволили уйти, явился Хеншоу, с ним
двое других
детективов и коронер - мистер Барникот; Хеншоу отпустил почти всех полицейских.
- Закопайте его на кладбище вместе с прочим сбродом, - распорядился он,
оглядев мертвеца. -
Икебод Росс. Только зря трачу драгоценные минуты. Мог сейчас спокойно
завтракать.
Филдс потянул время, пока глаза Хеншоу не встретились с его внимательным
взглядом.
В вечерней газете небольшая заметка оповещала, что был ограблен и убит
мелкий торговец
Икебод Росс.
На конверте, украденном Лоуэллом, стояла надпись: "ХРОНОМЕТРЫ ВЭЙНА". Так
звался
ломбард в одном из наименее привлекательных районов восточного Бостона.
Войдя на следующее утро в лавку без единого окна, они наткнулись там на
огромного мужчину не
менее трехсот фунтов весом, с лицом красным, точно помидор в разгар сезона, и
покрывавшей грудь
зеленоватой бородой. Громадная связка ключей свисала на веревке с его шеи и
звякала при каждом
шаге.
- Мистер Вэйн?
- В точку, - отвечал тот, но улыбка застыла, едва он оглядел сверху донизу
наряд посетителей.
- Я же сказал тем нью-йоркским детективам, что не подписывал никаких фальшивых
счетов!
- Мы не детективы, - успокоил его Лоуэлл. - По-видимому, это ваше. - Он
положил конверт
на прилавок. - От Икебода Росса.
Широченная улыбка заползла на прежнее место.
- Ну, прям красота. Ох ты ж! А я уж думал, все - придушили старика, и
плакали мои денежки!
- Мистер Вэйн, примите наши соболезнования по поводу смерти вашего друга.
Вы не знаете,
отчего с мистером Россом так обошлись? - спросил Филдс.
- А? Чего-то вы сильно любопытные. Однако ж вы свое добро на верный базар
сволокли. Чем
платить будем?
- Мы же доставили вам плату от мистера Росса, - напомнил Филдс.
- Это мои деньги! - объявил Вэйн. - Скажете, нет?
- Неужто все на свете делается из-за денег? - уперся Лоуэлл.
- Лоуэлл, прошу вас, - шепнул Филдс.
Улыбка Вэйна застыла опять, он вперил взор в гостей. Глаза увеличились
вдвое.
- Лоуэлл? Поэт Лоуэлл!
- Ну, да... - признался тот несколько сконфуженно.
- Что может быть звонче июньского дня, - объявил хозяин, а после
расхохотался и продолжил:
Что может быть звонче июньского дня? Он теплую лишь обещает погоду.
Небесное ухо к земле
прислоня, Воздушной струною играет природа. Чего ни услышишь, куда ни взглянешь,
Увидишь
мерцанье, почувствуешь дрожь.
- Во второй строке должно быть "мягкую", - с легким негодованием поправил
Лоуэлл. -
Понимаете: он мягкую лишь обещает...
- И кто-то еще не верит, что это величайший поэт Америки! О, бог и дьявол,
у меня ж ваш дом
имеется! - объявил Вэйн, добыл из-под прилавка обитую кожей книгу "Дома и
пристанища наших
поэтов" и принялся в ней рыться, пока не добрался до главы, посвященной Элмвуду.
- О, еще и
автограф в каталоге. Рядом с Лонгфелло, Эмерсоном и Уиттьером.
Продается по самой дорогой цене. Этот плут Оливер Уэнделл Холмс тоже хорош,
уходил бы еще
дороже, когда б не расчеркивался где ни попадя.
Покраснев от возбуждения, точно Бардольф* [Персонаж драмы Шекспира "Король
Генрих IV".],
хозяин отпер ящик болтавшимся на шее ключом и выудил оттуда полоску бумаги с
именем Джеймса
Расселла Лоуэлла.
- Но это вовсе не мой автограф! - воскликнул Лоуэлл. - Кто бы сие ни
выводил, этот человек
едва умеет касаться пером бумаги! Я требую, чтоб вы немедля передали мне все
хранящиеся у вас
поддельные автографы всех авторов - в противном случае вы будете иметь дело с
мистером
Хиллардом, моим адвокатом, прямо сегодня!
- Лоуэлл! - Филдс оттащил его от прилавка.
- Как я смогу спокойно спать ночью, зная, что в книге сего добропорядочного
гражданина
имеется план моего дома! - кричал Лоуэлл.
- Нам потребна помощь этого человека!
- Да. - Лоуэлл одернул пальто. - В церкви почет святым, а в кабаке -
грешникам* [Чуть
измененная цитата из Песни XXII "Ада". "Но в церкви, говорят, почет святым, а в
кабачке -
кутилам"].
- Будьте так любезны, мистер Вэйн. - Филдс опять обернулся к хозяину и
раскрыл бумажник.
- Нам необходимо выяснить, кто такой мистер Росс, после чего мы вас покинем.
Сколько стоят ваши
знания?
- За медный грош я их не отдам! - Вэйн от души рассмеялся, при этом глаза
его едва не
провалились прямо в мозг. - Неужто все на свете делается из-за денег?
Вместо денег Вэйн потребовал сорок Лоуэлловских автографов.
Многозначительно подняв бровь,
Филдс поглядел на Лоуэлла, и тот кисло согласился. Двумя колонками он вывел на
бумаге свое имя.
- Отлично сработано, - одобрил Вэйн Лоуэлловы труды, после чего поведал
Филдсу, что Росс
некогда печатал газеты, однако вскоре занялся фальшивыми деньгами. Он совершил
ошибку,
согласившись отправлять свои поделки крупье, обиравшему с их помощью местных
игроков, и
совершенно напрасно пользовался услугами определенных ломбардов, каковые, сами
того не желая,
служили ему складом всякого добра, купленного на деньги от этих операций (на
словах "сами того не
желая" рот джентльмена невероятно изогнулся, а высунутый язык навис над губами,
едва не лизнув
нос). Рано или поздно затея должна была сожрать устроителя с потрохами.
Вернувшись на Угол, Филдс и Лоуэлл пересказали все Лонгфелло и Холмсу.
- Нетрудно догадаться, что было в ранце у Баки, когда он покидал лавку
Росса, - сказал Филдс.
- Мешок фальшивых денег - на всякий случай. Но как вообще его занесло к
фальшивомонетчикам?
- Ежели деньги не зарабатываются, их необходимо делать, - произнес Холмс.
- Как бы то ни было, - сказал Лонгфелло, - мне представляется, что сеньор
Баки унес ноги как
раз в срок.
Пришла среда, наступил вечер, и Лонгфелло, следуя давнему обычаю, встречал
друзей в дверях
Крейги-Хауса. Войдя в дом, они получили еще одно приветствие - на этот раз от
повизгивающего
Трэпа. Джордж Вашингтон Грин уверил друзей, что, узнав о предстоящей встрече,
почувствовал себя
много бодрее, а потому весьма надеется на возобновление прежнего расписания. Он
как всегда
прилежно изучил назначенную песнь.
Лонгфелло объявил начало работы, и друзья расселись по местам. Хозяин
роздал Дантову песнь на
итальянском и соответствующие гранки английского перевода. Трэп наблюдал за
процедурой с
напряженным интересом. Удостоверившись, что все идет как положено и хозяин
весьма доволен, песчасовой
улегся под продавленным креслом Грина. Трэп знал, что старик питает к
нему особую слабость
- это не раз подтверждалось хорошими кусками от ужина, а помимо того, бархатное
кресло Грина
располагалось ближе прочих к уютному теплу очага. - Там сзади дьявол с яростью
во взорах.
Покинув Центральный участок и направляясь в конке к дому, Николас Рей изо
всех сил старался
не задремать. Лишь теперь дал о себе знать явный недостаток ночного сна, хотя по
приказу мэра
Линкольна Рей оказался едва ли не прикован к своему рабочему столу несмотря на
то, что имел не так
уж много занятий. Куртц подобрал себе нового возничего - совсем зеленого
патрульного из
Уотертауна. Стоило легкой дреме все ж прорваться сквозь резкие рывки вагона,
неизвестный бес тут же
принялся шептать Рею в ухо:
- can't die as I am here* [Я не умру, пока я здесь... (англ.)], - даже
сквозь сон Рей понимал, что
слово here не было частью головоломки, оставленной ему на месте кончины Элиши
Тальбота. I can't die
as I'm. Разбудили его двое мужчин, которые, держась за вагонные ремни, завели
спор насчет права
голоса для женщин, и тут пришло вялое решение и осмысление: привидевшаяся
патрульному бесовская
фигура обладала лицом самоубийцы с Центрального участка, хоть и превосходила его
в три, а то и
четыре раза. Вскоре звякнул колокольчик, и кондуктор прокричал:
- Гора Оберн! Гора Оберн!
Дождавшись, когда отец уйдет на заседание Дантова клуба, восемнадцатилетняя
Мэйбл Лоуэлл
остановилась у французского письменного стола красного дерева, пониженного в
звании до бумажного
склада, ибо отец предпочитал писать на старой картонке, пристроив ее на углу
кресла.
В Элмвуде Мэйбл скучала - в особенности когда отец бывал не в духе. Ей не
интересно было
кокетничать с гарвардскими мальчишками либо сидеть в швейном кружке младшей
Амелии Холмс,
болтая о том, кого бы они в свой кружок приняли, а кого нет (речь не шла об
иноземных девочках -
эти отвергались без обсуждения): можно подумать, весь цивилизованный мир только
и мечтал вступить
в их клуб белошвеек. Мэйбл хотела читать книги и путешествовать по свету, дабы
поглядеть на жизнь,
о которой прочла перед тем в книгах - сочиненных как отцом, так и некими другими
провидцами.
Отцовские бумаги располагались в столь привычном беспорядке, что требовали
по отношению к
себе особой деликатности, дабы, опрокинувшись все сразу, эти громоздкие стопки
не перепутались еще
более. Мэйбл находила там исписанные огрызки перьев и множество доведенных до
середины стихов с
раздраженными чернильными кляксами и росчерками как раз там, где ей хотелось
продолжения. Отец
то и дело повторял, чтобы она не вздумала сочинять стихов, ибо в большинстве те
оказываются плохи, а
тем, что хороши, слишком часто недостает завершенности - совсем как красивым
людям.
Еще ей попался странный рисунок - карандашный набросок на линованной
бумаге. Он был
выполнен с неестественной тщательностью - так представлялось Мэйбл, - точно
автор,
заблудившись в лесу, принужден был рисовать карту, либо - это она также
навоображала - копировал
иероглифы в мучительной попытке расшифровать некий смысл, а может - наставление.
Когда она
была еще мала, а отец отправлялся путешествовать, на полях своих писем он
набрасывал небрежные
фигурки - портреты распорядителей лекций либо заморских чиновников, с которыми
ему доводилось
ужинать. Теперь, вспомнив, как смеялась некогда над теми забавными картинками,
Мэйбл сперва
подумала, что на рисунке изображены человеческие ноги, утяжеленные коньками с
полозьями и
дополненные чем-то вроде плоской доски там, где полагалось начинаться туловищу.
Не удовлетворясь
трактовкой, она перевернула листок сперва набок, а затем еще раз. Зазубренные
линии на ногах стали
более похожи на языки пламени, нежели на коньки.
Лонгфелло читал перевод Песни Двадцать Восьмой с того места, где они
прервались в прошлую
сессию. Он хотел завезти Хоутону финальную корректуру всей части и тем отметить
ее в списке,
хра
...Закладка в соц.сетях
