Жанр: Триллер
Дантов клуб
...под сильным влиянием Уильяма Шекспира.], а также Бомонта и Флетчера*
[Фрэнсис Бомонт
(1585-1616) и Джон Флетчер (1579-1625) - английские поэты и драматурги, писавшие
совместно
примерно с 1606 по 1616 г.]? Или возьмите Джонсона, Голдсмита, Бёрка,
Рейнольдса, Боклерка и
Босуэлла* [Группа английских интеллектуалов: писатель и драматург Оливер
Голдсмит (1730-1774),
парламентарий, оратор и политический философ Эдмунд Бёрк (1729-1797), а также
известный
портретист сэр Джошуа Рейнольде (1723-1792), юрист и биограф Джеймс Босу эл л
(1740-1795) и его
друг Боклерк (1739-1780) - члены литературного клуба, организованного писателем
и просветителем
Сэмюэлом Джонсоном (1709-1784).] - обожателей из обожателей, что собирались в
гостиной у
камина?
Эмерсон разгладил принесенные Филдсу бумаги, как бы давая понять, что цель
его визита
исполнена.
- Помните: не ранее, чем гениальность прошлого перейдет в энергию
настоящего, появится
первый истинно американский поэт. Истинный же читатель будет рожден скорее на
улице, нежели в
Атенеуме* [Храм богини Афины в Древней Греции, под этим словом обычно
подразумевается
библиотека.]. Принято полагать, что дух Америки робок, вторичен и послушен - ему
присуща
благопристойность ученого, праздность и почтительность. Принужденный стремиться
к низменному,
ум нашей страны питается сам собой. Не совершивший поступков книгочей - еще не
мужчина. Идеи
должны пройти сквозь кости и руки настоящих мужчин, в противном случае они не
более чем мечты.
Читая Лонгфелло, я чувствую себя вполне удобно - я в безопасности. Подобная
поэзия не имеет
будущего.
Эмерсон ушел, а Холмс остался размышлять над загадкой сфинкса, разрешить
которую сможет
только он сам. Доктор явственно ощущал, что беседа принадлежит ему одному, и,
когда собрались
друзья, не захотел с ними делиться.
- Неужто это и вправду возможно? - спросил Филдс, когда они обсудили Баки.
- Неужто
бродяга Лонца был проникнут поэмой столь сильно, что она переплелась с его
жизнью?
- Литература не в первый и не в последний раз порабощает ослабевший ум.
Возьмем хотя бы
Джона Уилкса Бута, - сказал Холмс. - Стреляя в Линкольна, он кричал на латыни:
"Таков удел
тиранов". Слова Брута, убивающего Юлия Цезаря. В голове Бута Линкольн был
римским императором.
Бут, не забывайте, обожал Шекспира. Подобно ему, наш Люцифер помешан на Данте.
Чтение,
осмысление, анализ, каковыми ежедневно заняты мы сами, свершили то, чего и мы
втайне желали
достичь - проникли в кровь и плоть человека.
Лонгфелло поднял брови.
- Однако, похоже, это произошло безо всякого на то желания - что Бута, что
Лонцы.
- Насчет Лонцы Баки наверняка что-то утаил! - расстроенно произнес Лоуэлл.
- Вы же видели,
Холмс, с какой неохотой он говорил. Я не прав?
- Щетинился, точно еж, да, - согласился Холмс. - Едва кто-либо начинает
нападать на Бостон,
как только ему становится не по нраву Лягушачий пруд либо Капитолий, можно
сказать наверняка: этот
человек конченый. Несчастный Эдгар По угодил в больницу и умер вскоре после
того, как повел те же
речи; а потому, ежели человек докатился до подобных разговоров, его можно с
уверенностью перестать
ссужать деньгами, ибо он более не жилец.
- Звонарь малиновый, - пробурчал Лоуэлл при упоминания о По.
- В Баки всегда имелось некое темное пятно, - сказал Лонгфелло. -
Несчастный Баки.
Лишение работы лишь усугубило его беды, и можно не сомневаться: в своем
отчаянном положении он
винит также и нас.
Лоуэлл избегал его взгляда. Он умышленно скрыл ту тираду Баки, что была
направлена против
Лонгфелло.
- Полагаю, сей мир, более испытывает недостаток в благодарности, нежели в
хороших стихах,
Лонгфелло. В Баки столько же чувства, сколь в корне хрена. Возможно, тогда, в
полицейском участке,
Лонца потому столь сильно и напугался - он знал, кто убил Хили. Знал, что Баки
преступник, а то и
сам помогал убивать судью.
- Упоминание о Дантовой работе Лонгфелло обожгло его, подобно люциферовой
спичке, -
подтвердил Холмс, хоть и был настроен скептически. - И все же убийца был силен -
он протащил
Хили из кабинета во двор. Баки столь сильно закладывает за воротник, что и
пройти прямо не сможет.
И потом, пока что не видно связи между Баки и жертвами.
- В связи нет нужды! - воскликнул Лоуэлл. - Вспомните Данте - скольких он
поместил в Ад,
не видя ни разу в жизни. Баки обладает двумя чертами, каковые перевешивают
личную связь с Хили
либо Тальботом. Первая - безукоризненное знание Данте. За пределами нашего клуба
лишь он и,
возможно, старик Тикнор могут похвастать пониманием, способным соперничать с
нашим.
- Допустим, - сказал Холмс.
- Второе - мотив, - продолжал Лоуэлл. - Баки беден, что крыса. Он одинок в
нашем городе и
находит утешение в вине. Случайная работа частного преподавателя - вот все, что
держит его на
плаву. Он обижен на меня и Лонгфелло, полагая, будто мы не ударили пальцем о
палец, когда его
лишали места. Баки предпочтет видеть Данте поверженным, нежели вознесенным
американскими
предателями.
- Но почему, дорогой мой Лоуэлл, Баки избрал Хили и Тальбота? - спросил
Филдс.
- Из тех, чьи грехи соответствуют назначенной каре, он мог избрать кого
угодно, важно, чтобы
рано или поздно источник злодейства обнаружился именно в Данте. Таким способом
он запятнает его
имя в глазах Америки еще до выхода поэмы.
- Но может ли Баки быть нашим Люцифером? - спросил Филдс.
- Но точно ли Баки наш Люцифер? - откликнулся Лоуэлл и тут же сморщился,
ухватившись за
лодыжку.
Лонгфелло воскликнул:
- Лоуэлл? - и поглядел вниз на Лоуэллову ногу.
- Ох, спасибо, не беспокойтесь. Должно быть, наткнулся в "Обширных Дубах"
на железный
стояк, лишь сейчас вспомнил.
Доктор Холмс подался вперед и вынудил Лоуэлла закатать брючину.
- Она не увеличилась, Лоуэлл? - Красная припухлость, бывшая прежде
величиной с пенни,
ныне разрослась до целого доллара.
- Откуда мне знать? - Поэт не относился всерьез к собственным недугам.
- Хорошо бы вам уделять себе хотя бы столько внимания, сколь вы расходуете
на Баки, -
брюзгливо выговорил ему Холмс. - Раны так не заживают. Скорее наоборот.
Говорите, просто
ударились? На инфекцию не похоже. Она как-то вас беспокоит, Лоуэлл?
Лодыжка вдруг заболела сильнее.
- Время от времени. - Лоуэлл вдруг о чем-то вспомнил: - А может, все
оттого, что там у Хили
мне под брючину залетела мясная муха. Такое возможно?
- Понятия не имею, - ответил Холмс. - Ни разу не слыхал, чтоб мясные мухи
умели жалить.
Может, какое другое насекомое?
- Нет, я бы понял. Я распластал ее, точно устрицу в конце сезона. - Лоуэлл
усмехнулся. - Эту
муху я принес вам совместно с прочими, Холмс.
Холмс задумался.
- Вы не знаете, Лонгфелло, профессор Агассис* [Жан-Луи-Рудольф Агассис
(1807 - 1873) -
швейцарско-американский натуралист, геолог и педагог.] уже воротился из
Бразилии?
Лонгфелло ответил:
- Кажется, да, как раз на этой неделе.
- Давайте пошлем мушиный образец Агассису в музей, - предложил Холмс
Лоуэллу. -
Думается, нет на свете такой твари, о которой бы он не знал.
Лоуэллу уже более чем хватило разговоров о его самочувствии.
- Сколько угодно. И все же я предлагаю последить несколько дней за Баки -
будем надеяться,
он еще не умер с перепою. Надобно посмотреть, не разоблачит ли он себя какимлибо
способом. Двое
будут ждать в коляске у его дома, двое оставаться здесь. Ежели нет возражений, я
возглавлю группу
слежки. Кто пойдет со мной?
Добровольцев не нашлось. Филдс бесстрастно вытянул цепочку от часов.
- Ну же! - подгонял Лоуэлл. Затем хлопнул издателя по плечу. - Филдс,
давайте вы.
- Простите, Лоуэлл. Я обещал Оскару Хоутону, что мы с Лонгфелло пойдем
сегодня с ним
обедать. Вчера он получил извещение: Огастес Маннинг принуждает его остановить
печать перевода
Лонгфелло, в противном случае Гарвард вовсе отказывается иметь с ними дело.
Нужно срочно что-либо
предпринять, иначе Хоутон сдастся.
- У меня в "Одеоне" лекция о последних достижениях в гомеопатии и
аллопатии; отменить
нельзя - организаторы понесут существенные денежные потери, - не дожидаясь
вопроса, пояснил
доктор Холмс. - Разумеется, все вы также приглашены!
- Но мы же только-только нащупали след! - воскликнул Лоуэлл.
- Лоуэлл, - сказал Филдс. - Ежели, увлекшись этим делом, мы позволим
доктору Маннингу
завладеть Данте, то весь перевод, все наши устремления пойдут прахом. Довольно
часа, дабы успокоить
Хоутона, после чего мы в полном вашем распоряжении.
В тот же день Лонгфелло стоял напротив каменного греческого фасада РевирХауса,
вдыхая
густой запах жареного мяса и слушая приглушенные, однако приятные звуки обеда.
Встреча с Оскаром
Хоутоном обещала долгожданный часовой отдых от бесед об убийствах и насекомых.
Филдс,
прислонясь к облучку своей коляски, говорил возничему, чтобы тот возвращался на
Чарльз-стрит -
Энни Филдс намеревалась отправиться в Кембридж, в дамский клуб. Из окружения
Лонгфелло один
лишь Филдс обзавелся персональным выездом - не столь благодаря выдающимся
издательским
доходам, но также и потому, что ценил роскошь превыше головной боли, вызываемой
дурным нравом
кучеров и хворями лошадей.
Через Боудойн-сквер прошла задумчивая дама в черной вуали. В руке она
держала книгу, ступала
легко и неторопливо, потупив взор. Лонгфелло вспомнил, как давным-давно
сталкивался на Биконстрит
с Фанни Эпплтон, как она вежливо кивала, но никогда не останавливалась для
разговора. Они
познакомились в Европе, где Лонгфелло, готовясь к преподаванию, стремился
погрузиться в языки; там
она была весьма любезна с профессором, водившим дружбу с ее братом. Все
поменялось, когда они
воротились в Бостон - будто Вергилий нашептал ей на ухо тот же совет, что давал
паломнику в круге
Ничтожных: "Не стоит слов, взгляни - и мимо". Лишенный бесед с молодой красивой
женщиной,
Лонгфелло нежданно для себя обнаружил, что прекрасную деву в "Гиперионе" он
пишет с нее.
Шли месяцы, и юная леди никак не отвечала на этот жест человека, которого
она звала
профессором или "профом", хотя можно было не сомневаться: если она прочла книгу,
то уж всяко
узнала в героине себя. Когда они все же встретились, Фанни ясно дала понять, что
ее вовсе не радует
этот почет, равно как и то, что после профессорской книги она оказалась
выставлена на всеобщее
обозрение. Лонгфелло и не подумал извиниться, однако в ближайшие месяцы
обнаружил в себе
чувства, каковых не знал ранее даже по отношению к Мэри Поттер, своей юной
невесте, умершей от
выкидыша через несколько лет после их женитьбы. Мисс Эпплтон и профессор
Лонгфелло стали
встречаться. В мае 1843 года Лонгфелло отправил записку с предложением Фанни
Эпплтон выйти за
него замуж. В тот же день он получил ее согласие. "Благословен будет день, что
привел нас к Vita
Nuova, к Новой жизни и счастию! " Он опять и опять повторял эти слова, они
обретали форму, тяжесть,
их можно было, точно детей, обнять и укрыть от невзгод.
- Куда же запропастился Хоутон? - поинтересовался Филдс, когда уехала
коляска. - Хорошо
бы он не забыл про наш обед.
- Должно быть, задержался в "Риверсайде". Мадам. - Приподняв шляпу,
Лонгфелло
приветствовал дородную женщину, шедшую мимо них по тротуару - та ответила
застенчивой
улыбкой. Сколь бы мимолетно поэт ни обращался к какой угодно даме, это выглядело
так, будто он
преподносил ей букет цветов.
- Кто она? - Брови Филдса встали домиком.
- Эта женщина, - отвечал Лонгфелло, - два года назад у Коупленда подавала
нам за ужином
тарелки.
- А, нуда. Кстати говоря, ежели его и вправду что-либо задержало в
"Риверсайде", хорошо бы то
были печатные формы "Inferno" - пора уже слать оттиски во Флоренцию.
- Филдс, - сквозь зубы проговорил Лонгфелло.
- Не сердитесь, Лонгфелло, - сказал Филдс. - Когда она мне встретится в
следующий раз, я
непременно сниму шляпу.
Лонгфелло качнул головой:
- Нет. Вон там.
Проследив за его взглядом, Филдс увидал нелепо согнутого человека с
блестящим клеенчатым
ранцем, чересчур суетливо шагавшего по другой стороне улицы.
- Это Баки.
- Это он преподавал в Гарварде? - изумился издатель. - Отчего ж он такой
багровый - точно
осенний закат? - У них на глазах итальянец вошел в крещендо, пустился рысью и
одним резким
прыжком перенесся в угловую лавчонку под кровельной крышей и с обшарпанной
вывеской в окне:
"Уэйд, Сын и Компания".
- Вы знаете, что это за лавка? - спросил Лонгфелло. Филдс не знал.
- Куда-то он спешит - похоже, нечто важное.
- Мистер Хоутон не обидится, ежели пять минут обождет. - Лонгфелло взял
Филдса под руку.
- Попробуем захватить Баки врасплох - может, что и выведаем.
Однако, направляясь к другому углу перекрестка, они одновременно заметили,
как из аптеки
Меткалфа, держа покупки в охапке, с раздраженным видом осторожно выходит Джордж
Вашингтон
Грин; отягощенный множеством болезней, сей ученый муж ублажал себя новыми
пилюлями подобно
тому, как кто-либо иной баловался бы мороженым. Друзья Лонгфелло не раз
сокрушались, что
Меткалфовы снадобья от невралгии, дизентерии и тому подобных хворей - не зря на
аптечной вывеске
красовалась мудрая фигура с исполинским носом - вносили весомый вклад в чары,
насланные ранее на
Рип ван Винкля* [Рип ван Винкль - герой одноименной новеллы американского
писателя Вашингтона
Ирвинга (1783 - 1859). проспавший 20 лет.], а теперь на Грина в часы их
переводческих сессий.
- Господи боже, это же Грин, - воскликнул Лонгфелло. - Как угодно, Филдс,
но мы ни в коем
случае не должны допустить, чтоб он заговорил с Баки.
- Почему? - спросил издатель.
Однако приближение Грина оборвало дискуссию.
- Мой дорогой Филдс. И Лонгфелло! Что погнало вас из дому, джентльмены?
- Мой дорогой друг, - Лонгфелло с тревогой поглядывал через улицу на дверь
"Уэйда и Сына"
под тентом: не появится ли оттуда Баки. - Мы пришли обедать в Ревир-Хаус. Но вы
отчего не в ИстГринвич?
Грин кивнул и вздохнул одновременно:
- Шелли не желает меня отпускать, пока не улучшится здоровье. Однако не
могу же я целый
день лежать в постели, как настаивает ее доктор! Никто еще не умер от боли, но
делить с нею ложе
весьма некомфортно. - Он принялся расписывать в подробностях новые симптомы
своей болезни.
Слушая этот лепет, Лонгфелло и Филдс не сводили глаз с другой стороны улицы. -
Но довольно
надоедать всем подряд своими унылыми хворями. Не срывать же из-за них Дантову
сессию - однако
вот уже которую неделю я не слышу о том ни слова! Я уже начал думать, что вы и
вовсе забросили
наше предприятие. Умоляю, дорогой Лонгфелло, убедите меня, что это не так.
- - Мы всего лишь установили небольшой перерыв. - Лонгфелло вытянул шею,
дабы
разглядеть на другой стороне витрину и видневшуюся сквозь нее фигуру Пьетро
Баки. Итальянец
энергично жестикулировал.
- Мы весьма скоро их возобновим, можете не сомневаться, - добавил Филдс. На
противоположном углу остановилась карета, загородив витрину лавки, а с ней и
Баки. - Боюсь, нам
пора, мистер Грин, - поспешно проговорил Филдс, хватая Лонгфелло за локоть и
устремляясь вместе с
ним вперед.
- Но вам же не туда, джентльмены! Ревир-Хаус в другой стороне, вы прошли
мимо! - засмеялся
Грин.
- А, да... - Пока Филдс подыскивал подходящее извинение, через оживленный
перекресток
проехали две новых коляски.
- Грин, - перебил его Лонгфелло. - Нам сперва необходимо заглянуть в одно
место. Умоляю,
отправляйтесь в ресторан, а после пообедайте с нами и с мистером Хоутоном.
- Я бы-рад, да боюсь, моя дочь будет зла как собака, ежели я не явлюсь в
срок, - забеспокоился
Грин. - О, смотрите, кто идет! - Шагнув назад, он слетел с узкого тротуара. -
Мистер Хоутон!
- Мои нижайшие извинения, джентльмены. - Рядом с ними возник неуклюжий
человек, весь в
черном, точно гробовщик, и вложил свою непомерно длинную руку в первую
подвернувшуюся ладонь,
каковая оказалась принадлежащей Джорджу Вашингтону Грину. - Я уже направлялся в
Ревир-Хаус,
когда вдруг краем глаза увидал вас троих. Надеюсь, вы не чересчур давно ждете;
мистер Грин, дорогой
сэр, вы с нами? Как поживаете, милый человек?
- Я измучен голодом. - Теперь Грин облачился в пафос. - Как возможно иначе,
когда
еженедельные Дантовы круги были моей единственной в этой жизни пищей?
Лонгфелло и Филдс наблюдали за улицей, отворачиваясь по очереди каждые
пятнадцать секунд.
Вход в "Уэйд и Сын" все также заслоняла назойливая коляска, на облучке терпеливо
сидел возничий,
точно ему было специально поручено вывести из себя господ Лонгфелло и Филдса.
- Вы сказали "были"? - удивленно переспросил Хоутон. - Филдс, это как-то
соотносится с
доктором Маннингом? Но ведь во Флоренции ждут к юбилею специальное издание
первого тома!
Ежели публикация будет отложена, я должен о том знать. Я не могу оставаться в
неведеньи!
- Что вы, Хоутон, разумеется, нет, - уверил его Филдс. - Мы всего лишь
слегка отпустили
поводья.
- Но что же делать человеку, привыкшему получать раз в неделю свой кусочек
рая, кто мне
ответит? - театрально сокрушался Грин.
- Понимаю, - отвечал Хоутон. - Однако я волнуюсь: с вечно вздутыми ценами
на печать
подобных книг... я принужден спросить, способен ли ваш Данте компенсировать то,
что намерены
отнять Маннинг и Гарвард?
Грин воздел трясущиеся руки:
- Когда б возможно было единственным словом в точности передать мысль
Данте, мистер
Хоутон, таковым стало бы слово "Величие". В вашей памяти его мир навечно займет
место подле мира
реального. Одни лишь начертанные им звуки сохраняются в ушах со всей их
резкостью, громкостью,
либо сладостью, дабы возвращаться всякий раз ревом моря, стоном ветра,
щебетанием птиц.
Баки вышел из лавки, и теперь им было видно, с каким восторгом он изучает
содержимое своего
ранца. Грин оборвал сам себя:
- Филдс? Послушайте, в чем дело? Что вы там высматриваете на другой стороне
улицы?
Слегка дернув запястьем, Лонгфелло подал Филдсу знак отвлечь собеседника. В
трудную минуту
партнеры умудряются простыми жестами передавать друг другу сложные мысли, так
что вяло приобняв
старого товарища за плечи, Филдс разыграл перед ним спектакль.
- Видите ли, Грин, с тех пор как завершилась война, в печатном деле
случились некоторые
изменения...
Лонгфелло оттащил Хоутона в сторону и еле слышно проговорил:
- Боюсь, нам придется назначить наш обед на иное время. Конка уходит в БэкБей
через десять
минут. Умоляю, проводите к ней мистера Грина. Посадите в вагон и не уходите,
пока он не тронется.
Следите, чтоб старик не вышел. - Все это Лонгфелло проговорил, слегка приподняв
брови, что
недвусмысленно передавало крайнюю серьезность поручения.
Не требуя разъяснений, Хоутон по-солдатски дернул подбородком. Разве прежде
Генри
Лонгфелло просил о личной услуге его самого либо кого-то из его знакомых? Хозяин
"РиверсайдПресс"
продел руку под локоть Грина.
- Мистер Грин, не проводить ли вас до конки? Очевидно, она вот-вот
подойдет, нехорошо вам
пребывать столь долго на ноябрьском холоде.
Наскоро попрощавшись, Лонгфелло и Филдс застыли в ожидании, пока по улице,
предупредительно звеня колокольчиками, проползли два тяжелых омнибуса. Поэты
одновременно
узрели, что итальянского преподавателя на углу нет, и помчались через дорогу.
Они оглядели квартал
впереди и квартал позади, но никого не нашли.
- Куда, черт возьми?.. - поинтересовался Филдс. Лонгфелло махнул рукой, и
Филдс обернулся
как раз в срок, дабы разглядеть, как Баки с комфортом устраивается на заднем
сиденье той самой
коляски, что загораживала им обзор. Лошадь поцокала прочь, явно не разделяя
нетерпения своего
пассажира.
- И как назло ни одного кэба! - воскликнул Лонгфелло.
- Можно догнать, - сказал Филдс. - В паре кварталов отсюда Пайк держит
прокат кэбов. За
проезд в карете мошенник берет четвертак, а в особо грабительском настрое - и
все полдоллара. В
целой округе его может выносить один лишь Холмс, да и сам он терпит только
доктора.
Быстро пройдя пару кварталов, Филдс и Лонгфелло нашли Пайка не у себя в
конюшне, но твердо
застывшим на посту перед кирпичным особняком номер 21 по Чарльз-стрит. Дуэт
взмолился о
Пайковой услуге. Филдс протянул ему полную горсть меди.
- Я не смогу вам помочь, джентльмены, даже за все деньги штата Массачусетс,
- угрюмо
объявил Пайк. - Я нанят, дабы везти доктора Холмса.
- Послушайте нас внимательно, Пайк. - Филдс заметно усилил природную
властность своего
голоса. - Мы весьма близкие компаньоны доктора Холмса. Он наверняка сам приказал
бы вам нас
везти.
- Вы друзья доктора? - переспросил Пайк.
- Да! - с облегчением выкрикнул Филдс.
- Но даже друзьям не дозволяется брать этот кэб. Я нанят доктором Холмсом,
- любезно
повторил Пайк и уселся на облучок догрызать остатки зубочистки из слоновой
кости.
- Эй! - Оливер Уэнделл Холмс, сияя, прошествовал из дверей на переднее
крыльцо; в руках он
нес чемоданчик, на самом же докторе красовался черный камвольный костюм с
прекрасной белой розой
в петлице и белым шелковым платком, перетянутым галстучным узлом. - Филдс.
Лонгфелло. Вы все
же решили послушать об аллопатии!
Задевая фонарные столбы и подрезая взбешенных возничих, лошади Пайка
неслись по Чарльзстрит
в переплетенье центральных улиц. Ветхая коляска дребезжала, однако места в
ней хватило бы
четырем пассажирам, причем так, чтоб не тереться друг о друга коленями. Доктор
Холмс сперва
приказал кучеру править в тот квартал, откуда ближе всего было до "Одеона",
однако теперь их цель
поменялась - вопреки желанию доктора и расчету возничего, - а число пассажиров
утроилось. Пайк
был полон решимости так или иначе доставить их всех в "Одеон".
- Как же моя лекция? - спрашивал Холмс Филдса. - Вы же знаете, на нее
проданы все билеты!
- Пайк мигом доставит вас на место, едва мы догоним Баки и зададим ему
один-два вопроса, -
ответил Филдс. - А я позабочусь, чтобы газеты не упомянули о вашем опоздании. И
зачем я отослал
Энни коляску? Не пришлось бы плестись позади!
- Но как вы себе это представляете - чего вы собираетесь добиться, если мы
его поймаем? - не
унимался Холмс.
Лонгфелло объяснил:
- Баки явно чем-то встревожен. Ежели удастся поговорить с ним вдали от дома
- и от виски -
возможно, он окажется более покладист. Не впутайся Грин, мы наверняка поймали бы
его безо всякой
погони. Я порой жалею: напрасно мы не объяснили бедному старику, что происходит,
- хотя правда
стала бы чересчур сильным потрясением для столь хилого здоровья. У Грина
довольно несчастий, а еще
- убежденности, что на него ополчился целый мир. Куда ему еще такой удар.
- Вот она! - вскричал Филдс. Он указывал на коляску в нескольких сотнях
ярдов впереди. -
Лонгфелло, это она?
Лонгфелло вытянул шею, подался в сторону и, чувствуя, как ветер вцепился в
бороду,
утвердительно махнул рукой.
- Кэб, правьте за ним, - скомандовал Филдс.
Пайк подстегнул лошадей, и те понеслись много резвее предельной скорости,
каковую бостонский
совет по безопасности движения незадолго до того установил на отметке "умеренная
рысь".
- Мы чересчур забираем на восток! - прокричал Пайк сквозь цокот копыт по
булыжнику. -
Далековато до "Одеона", знаете ли, доктор Холмс!
Филдс спросил Лонгфелло:
- Зачем было прятать Баки от Грина? Они разве знакомы?
- Весьма давно, - кивнул Лонгфелло. - Мистер Грин повстречался с Баки в
Риме, тогда
итальянец еще не поддался худшей из хворей. Я боялся, что, ежели мы остановим
Баки при нашем
друге, тот наговорит ему лишнего о Дантовом начинании - как он обыкновенно
поступает, напав на
сочувствующего; вряд ли Баки захотелось бы после того вообще на нас смотреть, в
его положении мы
лишь добавили бы ему страданий.
Пайк потерял объект из виду, но после быстрых поворотов, тщательно
отмеренных галопов и
терпеливых замедлений опять получил преимущество. Другой возница столь же
явственно торопился и
почти наверняка - не из-за погони. Незадолго до гавани дорога сузилась, и добыча
ускользнула. Затем
показалась опять, вынудив Пайка всуе помянуть имя Божье, после извиниться, после
резко встать,
отчего Холмс, перелетев через всю карету, упал на колени Лонгфелло.
- Вот она! - воззвал Пайк, увидав, как противник погоняет лошадей ему
навстречу, то бишь
прочь от бухты. Пассажирское место было пусто.
- Он, должно быть, ушел в гавань! - воскликнул Филдс.
Пайк опять пустил лошадей шагом и вскоре высадил пассажиров. Трио вонзилось
в плотную
массу крикливых возбужденных людей, что глядели вслед исчезающим в тумане судам,
размахивали
платками и желали отбывавшим счастливого пути.
- Большинство кораблей сейчас у Длинной пристани, - сказал Лонгфелло. В
прежние времена
он частенько гулял у причалов, дабы полюбоваться на величественные суда из
Германии либо Испании,
а еще послушать, как мужчины и женщины говорят на своих языках. В Бостоне не
сыскать лучшего
Вавилона, нежели гавань - со всеми ее говорами и оттенками кожи.
Филдс насилу поспевал за ними в толпе.
- Уэнделл?
- Сюда, Филдс! - прокричал Холмс из людской толчеи.
Холмс увидал, как Лонгфелло расписывает наружность Баки чернокожему
стивидору, в это время
грузившему бочонки. Филдс надумал пройти в другую сторону и расспросить
пассажиров, но вскоре
остановился перевести дух на краю пирса.
- Эй, в костюмчике! - Грузный сальнобородый распорядитель грубо схватил
Филдса за руку и
оттащил прочь. - Коли нет билета, так и не лезь на борт.
- Любезный, - сказал Филдс. - Мне потребна немедленная помощь. Невысокий
человек в
мятом синем сюртуке и с красными глазами - не видали такого?
Занятый сортировкой пассажиров по классам и каютам, распорядитель пропустил
эти слова мимо
ушей. Он стащил фуражку (чересчур маленькую для его слоновьей головы) и жесткой
рукой взъерошил
спутанные волосы.
Слушая его странные пылкие команды, Филдс, точно в трансе, прикрыл глаза. В
голове возникла
полутемная комната, камин, на полке - свеча, горящая беспокойной энергией.
- Готорн, - выдохнул он чуть ли не против своей воли. Распорядитель вдруг
застыл и обернулся
к Филдсу.
- Что?
- Готорн, - Филдс улыбнулся, понимая, что не ошибся. - Вы поклонник романов
Готорна.
- Послушайте-ка... - Распорядитель пробормотал себе под нос не то
благословение, не то
проклятие
...Закладка в соц.сетях
