Жанр: Триллер
Дикие карты 01. Дикие карты
...евиатура была синонимом слова "ужас". В период с
1952 по 1956 год повестки СКИВПТ получили более двухсот мужчин и женщин, и
часто единственным основанием для этого был донос какого-нибудь анонимного
информатора, в котором сообщалось о том, что они при каких-либо обстоятельствах
проявляли способности диких карт.
То была настоящая охота на ведьм нашего времени, и тем, кто имел несчастье
предстать перед Джо Радарщиком всего лишь за то, что они были тузами, пришлось,
как и их духовным предшественникам из Салема, делать все возможное и
невозможное, доказывая свою невиновность. Но как доказать, что ты не умеешь
летать? Ни одна из жертв СКИВПТ так и не сумела убедительно ответить на этот
вопрос. И черный список все пополнялся и пополнялся теми, чьи показания были
признаны неубедительными.
Наиболее трагическая судьба ждала тех, кто на самом деле стал жертвой вируса
дикой карты и открыто признал свои необычные способности перед комитетом. Самой
трагической была история Тимоти Уиггинса, или "Мистера Радуги", как его именовали
на афишах.
- Если я - туз, не хотел бы я увидеть двойку, - сказал Уиггинс Джозефу
Маккарти, когда в 1953 году был вызван на слушание, и с того момента за тузами, чьи
способности были незначительными или бесполезными, намертво закрепился термин
"двойка". Сам Уиггинс, вне всякого сомнения, именно к таким и относился: пухлый и
подслеповатый, этот сорокалетний комик в результате воздействия вируса дикой карты
приобрел способность изменять цвет своей кожи. Этот талант вознес его на
головокружительные высоты среди таких же, как он, второразрядных артистов,
выступавших в маленьких курортных отелях в Катскилльских горах, где он,
аккомпанируя себе на гавайской гитаре, пел дрожащим фальцетом песни "Рыжий,
рыжий Робин", "Желтая роза Техаса", "Голубой блюз дикой карты", сопровождая
каждую из них соответствующим изменением цвета кожи. Туз ли, двойка ли, но только
мистер Радуга не получил снисхождения ни от Маккарти, ни от СКИВПТа. Попав в
черный список и лишившись сборов, Уиггинс повесился в квартире своей дочери в
Бронксе менее чем четырнадцать месяцев спустя после того, как дал показания.
Жизни прочих жертв были поломаны и загублены лишь немногим менее
драматично: они лишались работы и карьеры, от них отворачивались друзья и супруги,
а после разводов, которые стали совершенно обычным в такой ситуации делом, они
неизбежно теряли и право опеки над детьми. В пору, когда следственная деятельность
СКИВПТа была в самом разгаре, было обнаружено по меньшей мере двадцать два туза
(сам Маккарти часто утверждал, будто "вывел на чистую воду" вдвое больше, однако
включал в общее число своих жертв и те многочисленные случаи, когда "способности"
обвиняемых были подтверждены лишь слухами, а никаких документальных
свидетельств тому не имелось). Среди них, к примеру, были столь опасные
преступники, как одна домохозяйка из Квинса, поднимавшаяся во сне в воздух, некий
портовый рабочий, который мог опустить руку в наполненную ванну и вскипятить
воду всего за семь минут, двоякодышащая школьная учительница из Филадельфии (она
скрывала свои жабры под одеждой до того самого дня, когда неосмотрительно выдала
себя, бросившись спасать утопающего ребенка) и даже пузатый итальянец-зеленщик,
продемонстрировавший поразительную способность отращивать волосы по желанию.
Перетасовав такое множество диких карт, СКИВПТ, разумеется, обнаружил среди
двоек и несколько подлинных тузов, включая и Лоуренса Хейга, биржевого маклерателепата,
чье разоблачение вызвало на Уолл-Стрит настоящую панику, и так
называемую женщину-пантеру из Вихокена, чья метаморфоза перед камерами
журналистов ужаснула всех театралов от одного побережья до другого. Но даже они
бледнели в сравнении с загадочным человеком, которого арестовали при попытке
ограбления алмазного центра Нью-Йорка с полными карманами драгоценных камней и
таблетками амфетамина. Этот неизвестный туз продемонстрировал в четыре раза более
быстрые рефлексы, чем у обычных людей, вкупе с поразительной силой и кажущейся
пуленепробиваемостью. После того как он забросил полицейскую машину на другой
конец квартала и отправил на больничную койку дюжину полицейских, его в конце
концов удалось обезвредить при помощи слезоточивого газа. СКИВПТ, разумеется,
немедленно отправил повестку, но неопознанный туз погрузился в глубокий, похожий
на кому сон, не успев предстать перед судом. К досаде Маккарти, разбудить его не
удалось - до того дня, когда, восемь месяцев спустя, его специально укрепленная
камера строгого режима была обнаружена загадочным образом опустевшей. Один из
тюремных информаторов, совершенно ошеломленный, клялся, что видел, как тот
проходил через стену, но описание, которое он дал, совершенно не подходило к
исчезнувшему заключенному.
Самое долговременное достижение Маккарти, если его вообще можно так назвать,
было связано с выходом так называемых "Постановлений о диких картах".
"Постановление о контроле способностей экзотов", подписанное в 1954 году, стало
первым. Оно предписывало всем лицам, обнаружившим у себя необычные
способности, немедленно зарегистрироваться в федеральных органах; отказ от
регистрации мог повлечь за собой тюремное заключение сроком до десяти лет. Следом
за ним вышло "Постановление об особом призыве", которое давало мобилизационной
службе право призывать официально зарегистрированных тузов на правительственную
службу на неопределенный срок. Ходили упорные слухи, будто бы в конце
пятидесятых множество тузов, которые подчинились новым законам, были на самом
деле призваны на службу (далее начинались вариации) в армию, в ФБР и в разведку, но
если это и вправду было так, организации, пользующиеся их услугами, держали имена,
способности да и само существование подобных агентов в строжайшем секрете.
На самом деле за все двадцать два года действия "Постановления об особом
призыве" открыто по нему было призвано всего два человека: Лоуренс Хейг, который
попал на государственную службу после того, как выдвинутые против него обвинения
в биржевых махинациях провалились, и еще более прославленный туз, чье имя не
сходило с газетных заголовков. Дэвид "Парламентер" Герштейн, обаятельный
переговорщик "Четырех тузов", получил призывную повестку менее чем через год
после освобождения из тюрьмы, куда КРААД упек его за неуважение к Конгрессу. На
призывной пункт Герштейн так и не явился. Вместо этого в самом начале 1955 года он
совершенно пропал из виду, и даже объявленная ФБР по всей стране облава не
обнаружила никаких следов человека, которого сам Маккарти признал "самым
опасным радикалом Америки".
"Постановления о диких картах" были звездным часом Маккарти, но, словно в
насмешку, именно их утверждение стало началом его заката. Когда эти
разрекламированные акты были наконец подписаны и получили законную силу,
настроение нации, похоже, изменилось. Маккарти снова и снова твердил обществу, что
эти законы совершенно необходимы, чтобы покончить с тузами, подрывающими силу
нации. Прекрасно, отвечала ему нация, законы приняты, проблема решена, теперь с нас
хватит.
На следующий год Маккарти внес на рассмотрение "Билль о сдерживании
распространения инопланетных заболеваний", который предписывал принудительную
стерилизацию всех жертв вируса дикой карты - как джокеров, так и тузов. Это было
уже слишком даже для самых стойких его сторонников. Билль с треском провалился и
в Палате представителей, и в Сенате. В попытке взять реванш и вернуться на страницы
газет Маккарти затеял опрометчивую проверку армии, полный решимости вытащить
на белый свет "тузов в рукаве", которые, по слухам, тайно завербовались в армию до
принятия "Постановления об особом призыве". Но во время процесса общественное
мнение неожиданно ополчилось против него, и кульминацией этого стало его
осуждение Сенатом.
В начале 1955 года многие верили, что у Маккарти может хватить силы вырвать
место кандидата в президенты от республиканской партии у Эйзенхауэра - выборы
предстояли в 1956 году, - но к началу избирательной кампании политический климат
переменился столь явно, что теперь Маккарти вряд ли стоило принимать в расчет.
28 апреля 1957 года он был помещен в медицинский центр военно-морского флота
в Вифезде, Мэриленд, - изгой, беспрестанно говоривший о тех, которые, по его
мнению, его предали. В последние дни своей жизни он утверждал, что вина за его
падение целиком и полностью лежит на Герштейне, но неуловимый Парламентер
находился неизвестно где, опутывая страну щупальцами своего обаяния и настраивая
людей против Маккарти при помощи злодейских инопланетных способов мысленного
контроля.
Джо Маккарти скончался 2 мая, и страна пожала плечами. Но его наследие
пережило его: СКИВПТ, Постановления о диких картах и атмосфера страха. Если
Герштейн и был где-то поблизости, он не стал публично злорадствовать. Как и многие
другие тузы его времени, он оставался в тени.
Джордж Р. Р. Мартин
Черепашьи игры
"Shell Games"
Когда в сентябре Томас Тадбери поселился в общежитии, первым делом он
повесил на стенку фотографию президента Кеннеди с его автографом и обтрепанную
обложку "Тайм" сорок четвертого года выпуска с помещенным на ней портретом
Джетбоя, которого тогда как раз объявили "человеком года". К ноябрю на снимке
Кеннеди не осталось живого места от следов дротиков Родни, который украсил свою
часть комнаты флагом Конфедерации и дюжиной разворотов "Плейбоя". Он не
переваривал евреев, ниггеров, джокеров и Кеннеди, да и Тома тоже не особенно
жаловал. Весь осенний семестр он развлекался как мог: размазывал по кровати Тома
крем для бритья, зашивал штанины брюк, прятал его очки, засовывал в ящики его
письменного стола собачьи экскременты.
В тот день, когда Кеннеди застрелили в Далласе, Том вернулся к себе в комнату,
едва сдерживая слезы. Род приготовил ему подарок - поработал над портретом
красной ручкой. Теперь вся макушка Кеннеди была окровавлена, а глаза перечеркнуты
маленькими красными крестиками. В углу рта был пририсован болтающийся язык.
Томас Тадбери смотрел на это долго-долго. Он не плакал, нет; он не мог позволить
себе расплакаться. Он принялся собирать чемоданы.
Стоянка первокурсников располагалась в другом конце кампуса. Замок на
багажнике его "меркьюри" 54-й модели был сломан, и он зашвырнул сумки на заднее
сиденье. На ноябрьском холоде прогревать двигатель пришлось довольно долго.
Должно быть, вид у него, пока он сидел там и ждал, был дурацкий: стриженный под
"ежик" пухлый коротышка в роговых очках, уткнувшийся лбом в руль, как будто его
вот-вот стошнит.
Выруливая со стоянки, он заметил новенький блестящий "олдсмобиль-катласс"
Родни. Том переключился на нейтральную передачу и некоторое время стоял на месте,
раздумывая. Потом огляделся по сторонам. Поблизости никого не было видно - все
сидели перед телевизорами и смотрели новости. Он нервно облизал губы и оглянулся
на "олдсмобиль". Костяшки пальцев, сжимавших руль, побелели. Затем Тадбери
впился взглядом в автомобиль, наморщил лоб и нажал!
Первыми подались двери, медленно вогнувшись внутрь под давлением. С
негромким хлопком разлетелись фары - сначала одна, за ней другая. Заднее стекло
внезапно раскололось, разбрызгав осколки во все стороны. Щитки согнулись и
отвалились - металл протестующе заскрипел. Разом лопнули обе задние шины, за
ними следом просели крылья, потом капот. Лобовое стекло рассыпалось в мелкую
крошку. Треснул картер, за ним - стенки бензобака: масло и бензин хлынули под
днище машины. К тому времени Том Тадбери почувствовал себя уверенней, и это
облегчило ему задачу. Он представил, что стискивает "олдсмобиль" в воображаемом
великанском сильном кулаке, и принялся сжимать его все сильнее и сильнее. Над
стоянкой разнесся звон и скрежет, но его никто не услышал. Том методично плющил
"олдсмобиль", превращая его в комок смятого металла.
Когда все было кончено, он переключил передачу и оставил колледж, Родни и свое
детство позади - навсегда.
Где-то плакал великан.
Тахион проснулся. К горлу подкатывала тошнота, в висках пульсировала кровь в
такт с громогласными всхлипываниями. В темной комнате все казалось странным и
незнакомым. Неужели опять пришли убийцы и его семье снова грозит опасность?
Нужно отыскать отца. Пошатываясь, он встал на ноги, его повело в сторону, и
пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.
Стена оказалась слишком близко. Это не его покои, здесь все чужое, а этот запах...
Тут к нему снова вернулась память. Уж лучше бы убийцы.
Ему вновь снился Такис. Он пошарил рукой в темноте, нащупал шнур, которым
включался верхний свет. Дернул за него, и голая лампочка бешено закачалась; по
стенам заплясали тени. Во рту стоял мерзкий привкус, грязные волосы лезли в глаза,
одежда смялась. Но хуже всего было то, что в бутылке не осталось ни капли.
Тахион беспомощно огляделся по сторонам. Комната шесть на десять футов на
втором этаже меблирашки, именуемой просто "Комнаты", на Боуэри-стрит. Забавно, но
раньше вся здешняя округа тоже называлась "Боуэри" - так сказала ему Ангеллик. Но
то было раньше; теперь она звалась как-то по-другому. Он подошел к окну и поднял
штору. В помещение хлынул желтый свет фонаря. На другой стороне улицы великан
тянулся к луне и плакал оттого, что не мог ее достать.
Его звали Крошкой. Тахион полагал, что это было проявление человеческого
остроумия. В Крошке было бы четырнадцать футов роста, если бы он только мог
встать. Его безмятежное простодушное лицо увенчивала спутанная копна мягких
темных волос. Ноги у него были стройные и абсолютно пропорциональные. В этом-то
и заключалась ирония: стройные, абсолютно пропорциональные ноги не могли
выдержать тяжести четырнадцатифутового человека. Крошка сидел в деревянном
инвалидном кресле, здоровой механизированной махине на четырех лысых колесах,
снятых с разбитого полуприцепа. Увидев в окне Тахиона, он завопил что-то
бессвязное, как будто узнал его. Такисианин отошел от окна. В Джокертауне снова
наступила ночь. А ему... ему совершенно необходимо было выпить.
Здесь все пропахло плесенью и блевотиной, а какой невыносимый холод!
"Комнаты" отапливались далеко не так хорошо, как те отели, в которых он часто
останавливался в прошлом. На него нахлынули непрошеные воспоминания о
"Мэйфлауэре" в Вашингтоне, где они с Блайз... Нет, об этом лучше не думать. Ладно,
сколько времени? Довольно поздно. Солнце уже зашло, а по ночам в Джокертауне
жизнь била ключом.
Он подобрал с пола пальто и накинул его на плечи. Даже донельзя перепачканное,
оно было великолепно - восхитительного ярко-розового цвета, с золотыми
бахромчатыми эполетами на плечах и петлями из золотого галуна, которыми
застегивался длинный ряд пуговиц. Тот мужчина из Гудвилла сказал, что раньше оно
принадлежало музыканту. Тахион уселся на край продавленного матраса и стал
натягивать сапоги.
Уборная находилась в конце коридора. От его мочи, забрызгавшей бортик унитаза,
шел пар; руки так тряслись, что он не мог даже толком прицелиться. Тахион поплескал
в лицо холодной, отдающей ржавчиной водой и вытер руки несвежим полотенцем.
На улице он немного постоял под скрипучей вывеской, глядя на Крошку. Его
терзали горечь и стыд, к тому же Tax чувствовал себя слишком трезвым. Крошке он
ничем помочь не мог, а вот с трезвостью кое-что сделать было можно. Он отвернулся
от рыдающего великана, глубоко засунул руки в карманы пальто и быстро зашагал по
Боуэри.
В переулках джокеры и пьяницы передавали друг другу бутылки, обернутые
коричневыми бумажными пакетами, и тусклыми глазами провожали прохожих. В
барах, конторах ростовщиков и магазинчиках масок шла бойкая торговля. Знаменитый
Десятицентовый музей дикой карты на Боуэри (его называют так до сих пор, хотя
входную плату давно повысили до четвертака)
уже закрылся. Тахион однажды побывал там, два года назад, в тот день, когда его
совсем замучила совесть. Вместе с пятком особенно причудливых джокеров, двумя
десятками пробирок с "безобразными младенцами джокеров", плавающими в
формалине, и небольшим сенсационным роликом о Дне дикой карты в музее имелась
выставка восковых фигур, среди которых были Джетбой, "Четыре туза",
джокертаунская оргия и... он сам.
Мимо проехал туристский автобус, из окон которого выглядывали розовые лица.
Под неоновой вывеской пиццерии толпились молодчики в черных кожаных куртках и
резиновых масках. Они разглядывали Тахиона с открытой враждебностью. Tax проник
в сознание самого ближнего к нему. "... Педик поганый... ну и патлы у него, надо же
было выкраситься в такой цвет... небось, считает, что в походном оркестре... ух, я бы
его отделал... нет, погоди... вот черт... здесь есть и получше... надо будет отыскать
какого-нибудь, чтобы расхлюпался, когда мы станем его лупить..."
Тахион с отвращением прервал ментальную связь и поспешил прочь. То было
последнее модное увлечение: отправиться на Боуэри, купить маски и сделать отбивную
из какого-нибудь джокера. Полиция не вмешивалась.
Перед Хаос-клубом с его знаменитым "Ревю всех джокеров", как обычно,
собралась толпа. Когда Тахион приблизился, у тротуара затормозил длинный серый
лимузин. Швейцар в черном фраке поверх пышного белоснежного меха открыл дверь
хвостом и помог выйти толстяку в смокинге. Его спутницей была пухлая девица не
старше девятнадцати, в вечернем платье без бретелек и жемчужном ожерелье, с
белокурыми волосами, уложенными в высокую пышную прическу.
В соседнем квартале женщина-змея предлагала себя всем проходящим с
близлежащего крыльца. Ее чешуя переливалась всеми цветами радуги.
- Не трусь, рыжий, - сказала она, - внутри у меня все мягко, как положено.
Он покачал головой.
"Дом смеха" располагался в длинном здании с огромными венецианскими окнами,
но стекла были заменены односторонними зеркалами. Перед дверью стоял Рэн-делл.
Вид у него был совершенно нормальный - если не обращать внимания на то, что он
никогда не вынимал правую руку из кармана.
- Эй, Тахи, - позвал он. - Что ты думаешь о Руби?
- Прости, но я ее не знаю, - отозвался Тахион.
Рэнделл насупился.
- Я о парне, который убил Освальда.
- Освальда? - в замешательстве переспросил Tax. - Какого еще Освальда?
- Ли Освальда, того, кто застрелил Кеннеди. Сегодня по телевизору показывали.
- Кеннеди убили? - не поверил своим ушам Тахион. Именно Кеннеди разрешил
ему вернуться в Соединенные Штаты, и Тахион восхищался всем кланом Кеннеди: они
очень напоминали ему такисианцев. Но убийцы всегда ходили рядом с людьми такого
масштаба. - Его братья отомстят за него, - сказал он.
- Руби посадили в тюрьму, - продолжал между тем Рэнделл. - Вот я лично дал
бы этому парню орден. - Он помолчал, затем продолжил: - Как-то раз Кеннеди
пожал мне руку. Когда он вел кампанию против Никсона, то приезжал сюда и выступал
с речью в Хаос-клубе. А потом, когда уходил, пожал всем руки. - Швейцар вытащил
правую руку из кармана. Она была жесткая, хитиновая, как у насекомого, а с ладони
слепо таращилась гроздь раздутых глаз. - Джон даже не поморщился. Улыбнулся и
сказал, что надеется - я не забуду проголосовать.
Тахион был знаком с Рэнделлом целый год, но ни разу еще не видел его руки. Ему
очень хотелось сделать то, что сделал Кеннеди, - взять эту искривленную клешню в
свою руку, сжать ее и потрясти. Он попытался вытащить руку из кармана пальто, но к
горлу подступила желчь, и он смог лишь отвести глаза и сказать:
- Он был хороший мужик.
Рэнделл снова спрятал руку.
- Проходи, Тахи, - сказал он беззлобно. - Ангеллик пришлось уйти к какому-то
клиенту, но она велела Десмонду, чтобы оставил тебе столик.
Тахион кивнул и позволил Рэнделлу распахнуть перед ним дверь. Очутившись
внутри, он отдал пальто и сапоги гардеробщице - джокеру с маленьким аккуратным
тельцем и в покрытой перьями маске совы, прикрывавшей то, что сделала с ее лицом
дикая карта. Потом вошел в зал, уверенно скользя ногами в одних носках по
зеркальному полу. Когда он опустил взгляд, снизу на него уставился другой Тахион в
обрамлении его ног: непомерно толстый, с головой размером с надувной мяч.
С зеркального потолка свешивалась хрустальная люстра, переливавшаяся сотнями
крохотных огоньков, которые многократно отражались в зеркальных плитках пола и
стен, в нишах, в посеребренных бокалах и кружках и даже в подносах официантов.
Некоторые из зеркал были обыкновенными, другие - кривыми, искажавшими
изображение. В "Доме смеха", оглядываясь через плечо, никогда нельзя было знать
заранее, что ты там увидишь. Это было единственное заведение во всем Джокертауне,
равно привлекавшее джокеров и натуралов. В "Доме смеха" натурал мог увидеть себя
искривленным и уродливым и вволю посмеяться, воображая себя джокером; а джокер,
если ему очень везло, мог взглянуть в нужное зеркало и увидеть себя таким, каким он
был когда-то.
- Ваш кабинет ждет, доктор Тахион, - сказал Десмонд, хозяин. Дес был крупный
краснолицый мужчина; его мясистый хобот, розовый и морщинистый, обвивал карту
вин. Он поднял его и сделал Тахиону знак следовать за ним одним из пальцев,
болтавшихся на конце. - Коньяк тот же, что и обычно?
- Да, - ответил Тахион и пожалел, что на чаевые у него не хватит.
В тот вечер первый раз он выпил за Блайз, как обычно но второй был за Джона
Фицджеральда Кеннеди. Все остальные были за него самого.
В самом конце Хук-роуд, за заброшенным нефтеперегонным заводом и складами,
за запасными железнодорожными путями с забытыми красными товарными вагонами,
за ничейными участками, заросшими и замусоренными, Том все-таки отыскал его
убежище. Когда он добрался до него, уже почти стемнело и двигатель его "меркьюри"
зловеще стучал. Но Джоуи разберется, что с ним.
Вдоль десятифутовой изгороди из цепей, увенчанной тремя рядами изогнутой
колючей проволоки, за его машиной неслась свора собак, приветствовавшая его
сиплым лаем. Закат придавал странный бронзовый отлив горам разбитых,
искореженных, ржавых автомобилей, акрам металлолома, холмам и долинам из хлама
и мусора. Наконец Том подъехал к широким двустворчатым воротам. На одной их
створке металлический знак предостерегал: "ВХОД ВОСПРЕЩЕН"; на другой еще
один оповещал о том, что "ТЕРРИТОРИЯ ОХРАНЯЕТСЯ СОБАКАМИ". Ворота были
перетянуты цепью и заперты на замок.
Том остановил машину и просигналил.
Прямо за изгородью виднелась хибара, которую Джоуи гордо именовал своим
домом. На вершине рифленой жестяной крыши красовалась огромная вывеска с
прожекторами, подсвечивавшими буквы. Она гласила: "Металлолом и автозапчасти Ди
Анджелиса". За два десятилетия краска выцвела и облупилась от солнца и дождя;
дерево потрескалось, а один прожектор перегорел. Рядом с домом стояли допотопный
желтый самосвал, тягач и предмет неусыпной гордости Джоуи - кроваво-красный
"кадиллак" пятьдесят девятого года выпуска с задними стабилизаторами, похожими на
акульи плавники, и улучшенным двигателем - настоящим зверем, по словам Джоуи,
- который торчал из срезанного капота.
Том снова просигналил. На этот раз он воспользовался их особым сигналом -
пробибикал мелодию из мультика, который они оба очень любили в детстве.
На землю пролился квадрат желтого света - хозяин свалки открыл дверь и застыл
на пороге, держа в каждой руке по бутылке пива.
У них не было абсолютно ничего общего. Джоуи и Том были из совершенно
разного теста, жили в двух совершенно разных мирах, но это не мешало им оставаться
лучшими друзьями - с того самого дня, когда в третьем классе устроили выставку
домашних животных. В тот день он сделал открытие, что черепахи не умеют летать, а
также понял, кто он такой и что он может делать.
Стиви Брудер и Джош Джонс подкараулили его на школьном дворе. Они
принялись играть в мяч его черепахами, перекидывая их друг другу, а Томми метался
между ними, весь красный и в слезах. Когда им это наскучило, они начали швырять их
в мишень для метания, начерченную мелом на стене. Одну сожрала немецкая овчарка
Стиви. Когда Томми попытался оттащить собаку, Стиви набросился на него и повалил
на землю.
На этом они не остановились бы, если бы не Джоуи-помоечник, худющий, как
щепка, парнишка с непокорными черными вихрами. Он был на два года старше своих
одноклассников и успел уже дважды остаться на второй год, потому что едва умел
читать, и его вечно дразнили вонючкой из-за его отца, Дома, который был владельцем
свалки. Джоуи был далеко не таким рослым, как Стиви Брудер, но это его не волновало
- ни в тот День, ни вообще. Он просто схватил Стиви за шкирку, развернул к себе и
наподдал коленом в пах. Потом наподдал и собаке, да и Джошу Джонсу тоже
досталось бы, если бы тот не успел удрать. Когда он улепетывал, мертвая черепаха
перелетела через весь двор и угодила прямо в его жирный красный затылок.
Джоуи видел, как это произошло.
- Как ты это делаешь? - изумился он.
До этого момента Томми не отдавал себе отчета в том, что это из-за него его
черепахи умели летать.
Это стало их общей тайной и положило начало их странной дружбе. Томми
помогал Джоуи делать домашние задания и натаскивал его перед каждой контрольной.
Джоуи защищал Томми от обидчиков в школьном дворе. Томми читал Джоуи
комиксы, пока тот не научился читать так хорошо, что мог обходиться без своего
приятеля. Дом, обладатель начинающей седеть гривы волос, пивного брюшка и
нежнейшего сердца, страшно этим гордился: сам он не умел читать даже поитальянски.
Их дружба тянулась все годы средней школы и продолжилась после того, как
Джоуи оттуда вылетел. Она пережила их первые романы с девчонками, выдержала
испытание смертью Дома ди Анджелиса и переездом семьи Тома в Перт-Амбой.
Джоуи поддел крышку еще одной бутылки "Рейнгольда" открывашкой, которая
висела на шнурке у него на шее. Его белую майку уже распирало растущее пивное
брюшко - точно такое же, как у отца.
- И охота тебе с твоими-то мозгами просиживать задницу в телевизионной
мастерской?
- Работа как работа, - пожал плечами Том. - Я подрабатывал там прошлым
летом и смогу устрои
...Поділитися у соцмережах
