Жанр: Триллер
Патрик кензи Глоток перед битвой
...ем. Сыр и ветчина, горчицы,
пожалуй, многовато, но в целом неплохо.
- И кто же звонил? - спросил я.
- Из аппарата сенатора Малкерна - трижды. Из секретариата Джима Вернана. Ричи
Колган - дважды. Двенадцать или тринадцать репортеров. И еще Бубба.
- Да? И что же он сказал?
- Тебе это и в самом деле интересно?
Обычно мне это безразлично, но сейчас я чувствовал себя совсем расклеенным и потому
кивнул.
- Сказал, чтоб ты, когда в следующий раз соберешься на такое мероприятие, не забыл
пригласить и его тоже.
Ох уж этот Бубба! Воевал бы он за Гитлера, Гитлер выиграл бы войну.
- Больше никто?
- Нет. Но помощники Малкерна были взбудоражены до крайности.
Я кивнул, продолжая жевать.
- Скажи-ка, ты намерен объяснить мне толком, во что мы вляпались, или так и будешь
изображать из себя жвачное парнокопытное?
Я пожал плечами, откусил еще, но тут Энджи вырвала сэндвич у меня из рук.
- Кажется, меня подвергают репрессиям?
- Это детские игрушки по сравнению с тем, что будет, если не начнешь говорить.
- О-о-о, ты беспощадна, Энджи. Отдай сэндвич. Нет? Ну ладно. Но для рассказа нам
потребуется спиртное.
Я налил виски в два стакана. Энджи пригубила и молча вылила свою порцию в раковину,
потом достала из холодильника бутылку пива, откинулась на стуле и выжидательно выгнула
бровь.
- Так вот, мы вляпались много выше головы.
- Это я уже поняла. А поконкретней?
- Никаких документов у Дженны не было. Малкерн мне наврал.
- Ты, кажется, это предвидел?
- Предвидел, но все же не до такой степени. Не знаю уж, что я себе воображал, но уж, по
крайней мере, не это. - И я протянул Энджи фотографию Полсона в неглиже.
- Ну и что тут такого? - медленно проговорила она. - Снимку лет шесть - восемь, на
нем запечатлен полуодетый Полсон. Зрелище не слишком привлекательное, но это уж не ново.
За такое не убивают.
- Может, и не убивают. Но ты посмотри на того, с кем он снят. По виду этот парень
вращается в другом обществе. Как по-твоему?
Энджи снова стала разглядывать фотографию чернокожего, стоящего рядом с сенатором.
Сухощавый, чтоб не сказать - субтильный, одет в синюю футболку с треугольным
вырезом и белые брюки. Весь в золоте - и на шее, и на запястьях, - а волосы одновременно и
прилизанные и взлохмаченные. В глазах застыла неистовая, уничтожающая ненависть. Лет
тридцати пяти.
- Да уж, - согласилась Энджи. - Кто это?
- Может быть, Сосия. Может быть, Роланд. А может быть, ни тот ни другой. Но он
решительно не похож на парламентария.
- Он похож на сутенера.
Я ткнул пальцем в дешевенький шкаф и зеркало, где отражались развороченная кровать и
угол двери, а на ней - два бумажных прямоугольника. Я не мог разглядеть, что там на них
написано, но, судя по всему, это были правила поведения в мотеле и напоминание о времени
вселения и выезда. С дверной ручки свисала табличка "Не беспокоить".
- А помещение весьма напоминает...
- Мотель!
- Пра-виль-но, - сказал я. - Вам бы, леди, в частные детективы.
- Вам бы, сэр, прекратить дурака валять, - ответила Энджи и швырнула фотографию на
стол. - Ну и что это все значит?
- Это я тебя спрашиваю.
Энджи закурила, отхлебнула пива и погрузилась в размышления, итогом которых стала
следующая речь:
- Эти фотографии вполне могут оказаться лишь верхушкой айсберга. Не исключено, что
есть другие - такие же и еще похлеще. Кто-то - Сосия, или Роланд, или - осмелюсь ли
вымолвить? - человек, причастный к политике, ликвидировал Дженну, потому что знал: она
может обнародовать эти снимочки. Таков ход твоих мыслей, Патрик?
- Именно таков.
- Ну, так вот, либо они полные идиоты, либо ты.
- Это почему же?
- Дженна держала фотографии в своем банковском сейфе, верно?
Я кивнул.
- Но в случае насильственной смерти начинается стандартная полицейская процедура -
следствие получает разрешение суда вскрыть все шкатулочки и ларчики, которые были у
жертвы, и в том числе ее банковский депозит. Я полагаю, они уже сообразили, что банк был
последним местом, где побывала Дженна перед...
- Смертью.
- Да. И потому, пока мы с тобой ведем беседы, они вот-вот приступят к вскрытию и
изъятию. И каждый, у кого есть хоть капля мозгов, мог бы это предвидеть.
- Но они могли предположить, что она все вынула из сейфа и отдала мне.
- Могли. Но вероятность этого бесконечно мала, как по-твоему? И потом, они каким-то
образом были абсолютно уверены в том, что Дженна ничего не оставит в сейфе.
- Откуда же они это узнали?
Энджи передернула плечами:
- Ты же детектив, вот и включи свой детектор.
- Пытаюсь.
- Кто-то еще, - сказала она, садясь и ставя пиво на стол.
- Да говори же, ради бога!
- Каким образом они узнали, что утром ты должен быть на этом месте?
- Синяя Бейсболка! - осенило меня.
Энджи покачала головой:
- Мы потеряли его вчера. Не знаю, как тебе, но мне лично представляется
маловероятным, что он все утро болтался где-то между двумя штатами, ожидая, когда ты
появишься - да притом на машине, о существовании которой он понятия не имеет. Дождался,
да? И проследил тебя до Коммон? Ну-ну. Я в это не верю.
- О том, куда именно направлялись сегодня утром мы с Дженной, знали только двое.
- Истинная правда, - сказала она. - И я - одна из этих двоих.
Глава 13
Глаза Симоны Анджелайн покраснели от уже пролитых слез и сочились слезами свежими.
Всклокоченные волосы сбились на одну сторону и висели вдоль щеки. Казалось, что за ночь
она постарела на несколько десятилетий - ей можно было дать не меньше семидесяти. Увидев
нас в щель закрытой на цепочку двери, она заскрежетала зубами:
- Немедленно убирайтесь вон!
- Ладно, - ответил я и пнул дверь так, что цепочка отлетела.
Энджи вошла за мной следом, а Симона ринулась к маленькому телефонному столику у
окна. Но ей нужен был не телефон, а выдвижной ящик стола. Однако я сумел опередить ее и в
тот миг, когда она открыла ящик, опрокинул стол, так что все содержимое ящика - красная
телефонная книжка, несколько ручек и пистолет 22-го калибра - посыпалось на пол. Пистолет
я ногой отшвырнул под книжный стеллаж, Симону ухватил, что называется, за грудки и
перевалил на диван.
Энджи закрыла входную дверь.
Симона плюнула мне в лицо:
- Ты убил мою сестру!
Я прижал ее спиной к дивану, вытер с подбородка плевок и очень медленно произнес:
- Я не сумел защитить ее. Улавливаете разницу? Кто-то другой нажал на спусковой
крючок, а оружие ему в руку вложили вы. Разве не так?
Извернувшись, она вцепилась мне в щеки:
- Нет! Это ты ее убил!
Плотней прижав ее к дивану и придавив ее руки коленями, я зашептал ей в самое ухо:
- Пули пронизали грудь Дженны, как будто там ничего не было... ничего, Симона...
вообще ничего... Крови было столько, что хватило на двоих: полицейские подумали - я тоже
застрелен. Она умерла утром на глазах у толпы зевак, она кричала, она упала, раскинув ноги, а
та сволочь, которая нажимала на курок, выпустила в нее целый автоматный магазин, и почти
все пули попали в цель.
Извиваясь, насколько это было возможно под 180 фунтами моего веса, придавливавшими
ее к дивану, Симона пыталась ударить меня головой:
- Будь ты проклят... ублюдок!
- Это верно, - ответил я, почти касаясь губами ее уха. - Верно, Симона. Я ублюдок. Я
держал вашу умирающую сестру на руках и ничем не мог ей помочь, а потому заслуживаю,
чтобы меня называли ублюдком. Но вот у вас нет оправдания. Вы определили место казни, а
сами оставались в шестидесяти милях и сидели здесь, покуда Дженна испускала дух. Вы
сказали им, куда она направляется, и тем самым позволили им убить вашу сестру. Разве не так?
Она заморгала.
- Разве не так все было, я спрашиваю?!
Глаза ее на мгновение закатились под лоб, а потом голова упала и по щекам ручьями
хлынули слезы. Я подался назад, потому что от прежней Симоны не оставалось уже ничего.
Она рыдала все громче, всхлипывая, задыхаясь, давясь слезами. Скорчившись на диване,
подтянув колени к животу, она колотила кулаками по ручке дивана, и рыдания то затихали, то
начинали сотрясать ее тело с новой силой, словно всякий раз, когда она делала вдох, что-то
пронзало ее легкие невыносимой болью.
Энджи дотронулась до моего локтя, но я отмахнулся. Патрик Кензи, великий сыщик,
способный довести женщину до невменяемого состояния. Ай да Патрик! Может быть, для
полноты картины пойти домой да изнасиловать монахиню?
Симона перевернулась на бок и заговорила - невнятно, потому что губы ее по-прежнему
были прижаты к диванной подушке:
- Вы работаете на них... Я говорила Дженне, что она дура, раз доверилась вам и этим
жирным белым политиканам... Никто из них пальцем не пошевелит, чтобы помочь черному... Я
подумала, что... раз вы получили от нее то, что вам было надо, то теперь...
- ...избавлюсь от нее, - сказал я.
Она еще плотнее уткнулась лицом в подушку, И снова раздались сдавленные гортанные
звуки. Через несколько минут Симона сказала:
- Я позвонила ему, потому что представить себе не могла, что человек...
- Кому? - перебила ее Энджи. - Кому вы позвонили? Сосии? Это был он?!
Она затрясла головой, а потом вдруг кивнула:
- Он сказал, что все уладит... что вправит ей мозги, объяснит что к чему. Вот и все. Я
представить себе не могла, что человек может так поступить с собственной женой...
Женой?
Симона посмотрела на меня:
- Она бы никогда не победила... С ними ей было не совладать... Не ей бы с ними
бороться... Не ей...
Я сел на пол у дивана и протянул ей снимок:
- Это Сосия?
Она взглянула, кивнула и вновь зарылась лицом в подушку.
- Симона, - спросила Энджи, - где все остальное? В банковском депозитарии, в сейфе
Дженны?
Симона покачала головой.
- А где же? - спросил я.
- Она мне не говорила. Всегда повторяла только: "В надежном месте". И еще объяснила,
что специально держала одну фотографию в банке, чтоб сбить их со следа.
- А что там было еще, Симона?
- Дженна говорила - "всякая пакость" и в подробности не вдавалась. А если я начинала
допытываться - сердилась. Что бы там ни было, каждый раз, когда у нас заходила об этом
речь, для нее это всегда была встряска. - Симона подняла голову, посмотрела мне за плечо,
словно кто-то стоял в дверях. - Дженна! - сказала она и вновь разразилась рыданиями.
Тело ее содрогалось в конвульсиях так неистово, что я понял - в ней немного осталось. Я
нанес ей тяжкую рану, а весь прочий ущерб на много дней и лет вперед причинила себе она
сама. И потому я позволил своему гневу уйти, улетучиться, испариться, и, когда он освободил
мое тело и душу, я увидел перед собой на диване лишь сотрясающегося от рыданий человека.
И, протянув руку, я коснулся ее плеча.
- Не трогайте меня! - отпрянула она.
Я убрал руку.
- Что ты расселся здесь, белая сволочь?! Убирайся из моего дома вместе со своей
потаскухой!
Энджи шагнула к ней, но остановилась, на секунду закрыла глаза, потом взглянула на
меня и кивнула.
Говорить больше было не о чем, и мы ушли.
Избегая всяческих разговоров о Симоне Анджелайн и о сцене, разыгравшейся у нее в
квартире, мы уже одолели половину расстояния до Бостона, когда Энджи выпрямилась и с
такой силой ткнула пальцем в кнопку моего плеера, что кассета вылетела из гнезда и упала на
пол. И к тому же еще - на середине "Шайн э лайт". Настоящее святотатство.
- Подбери, - сказал я строго.
Она послушалась и швырнула ее в кучу других кассет.
- Неужели ничего, кроме этого старья? - спросила она, роясь в моей фонотеке.
- Поставь Лу Рида, - посоветовал я. - Это в твоем духе.
Она послушала "Нью-Йорк" минут пять и кивнула одобрительно:
- Вот это нормально. Как она к тебе попала? На сдачу дали?
Я свернул к супермаркету, и Энджи вышла купить себе сигарет. Вернулась она с двумя
экземплярами "Ньюс" и один вручила мне.
Таким образом, я смог убедиться, что уже второе поколение Кензи до известной степени
обрело бессмертие - мой нетленный, хотя и черно-белый образ, запечатленный 30 июня, будет
заморожен на вечные времена и доступен моим далеким потомкам на микрофильме. Я сам себе
уже не принадлежу в этот миг, я обезличен, хотя, казалось, ничего не может быть более
личного - я же помню, как сидел на корточках над Синей Бейсболкой, а за спиной у меня
лежало распростертое тело Дженны, в ушах звенело и мозги тщетно пытались стать на место в
черепной коробке. Сотни тысяч людей, не имеющих обо мне понятия, уже проглотили эту
информацию вместе с завтраком. Напряженнейший момент моей жизни, миг наивысшей, быть
может, интенсивности бытия будет всего лишь принят к сведению девицей из бара в Саути или
двумя биржевыми брокерами, поднимающимися в лифте в каком-нибудь небоскребе. Действует
ненавистный мне Принцип Глобальной Деревни.
Но зато я наконец узнал имя убийцы. Куртис Мур. Сообщалось, что он доставлен в
Бостонский городской госпиталь и находится в критическом состоянии, врачи прилагают
отчаянные усилия для того, чтобы сохранить ему ногу. Восемнадцать лет, член банды,
контролирующей несколько кварталов в Роксбэри, - эти ребята в качестве знаков отличия
используют, так сказать, атрибутику бейсбольной команды "Новоорлеанские святые". На
третьей странице газета поместила фотографию его матери, державшей в руках его пор трет в
рамке, сделанный в десятилетнем возрасте, и привела ее слова: "Мой мальчик не якшался ни с
какой бандой и никогда не делал ничего плохого". Она требовала провести расследование и
утверждала, что инцидент имеет "расовую подоплеку". Ей даже удалось увязать его с делом
Чарльза Стюарта - тогда и окружной прокурор и все вообще поверили Стюарту,
утверждавшему, что чернокожий парень убил его жену. Парня арестовали и, вероятно,
законопатили бы надолго, если бы страховой полис, оформленный Стюартом на жену, не
заставил кое-кого в суде нахмурить брови. Когда же Стюарт нырнул с моста в Мистик-ривер,
это окончательно подтвердило то, что для большинства было очевидно с самого начала. Случай
Куртиса Мура имел со случаем Чарльза Стюарта столько же общего, сколько штат Джорджия
- с советской Грузией , но в данную минуту я решительно ничего не мог предпринять по
этому поводу.
Энджи громко фыркнула, и я увидел, что она читает ту же страницу.
- Все понятно, - сказал я. - Столкновение на расовой почве.
Она кивнула:
- Зачем же ты, гад такой, сунул бедному мальчику автомат в руки и заставил нажать на
спуск?
- Сам не знаю - находит на меня временами.
- Да разве так можно, Патрик? Надо было попробовать поговорить с ним, сказать, что,
мол, понимаю - не от хорошей, ох, не от хорошей жизни взялся он за оружие...
- Не сообразил, - ответил я, швырнул газету на заднее сиденье и сел за руль.
Энджи продолжала читать, время от времени шумно втягивая воздух ноздрями. Наконец
она скомкала газету и бросила ее под ноги.
- Как они смотрят на себя в зеркало?!
- Кто?
- Ну, те... кто пишет такую ахинею. "Расовая подоплека"! "Никогда не делал ничего
плохого"! - Она продолжила, обращаясь к фотографии куртисовской мамаши: - А по ночам,
леди, он, вероятно, псалмы поет?!
Я похлопал ее по плечу:
- Остынь.
- Но это же чушь собачья!
- Мать скажет все что угодно, чтобы выгородить сына. Ее нельзя осуждать.
- Ах, нельзя осуждать?! Так зачем припутывать сюда расовую неприязнь, если она хочет
всего лишь спасти своего ребенка?! Скоро заявят, что и в гибели Дженны тоже виноваты белые!
Энджи еще долго распространялась на эту тему. В последнее время мне часто приходится
слышать такое - да еще и не такое. Я и сам иногда впадаю в ярость, которой подвержены
прежде всего люди белые, бедные и трудящиеся. Она охватывает их, когда безмозглые
социологи принимаются объяснять нападения в Центральном парке "вспышкой
неконтролируемых эмоций" и оправдывать действия зверья, твердя, что это реакция на
многолетнее угнетение со стороны белых. А случись вам заикнуться о том, что это милое,
породистое зверье (появившееся на свет с черной кожей) сумело бы, вероятно,
проконтролировать свои эмоции и реакции, если бы белую женщину, занимавшуюся на аллеях
джоггингом, сопровождала охрана, - вам мигом прилепят ярлык расиста. Эта ярость
охватывает их, когда в газетах и по телевидению начинают муссировать и мусолить тему расы;
когда группа белых, преисполненных, надо думать, самых лучших намерений, собирается
вместе и разглагольствует о неискоренимых расовых различиях, завершая фразу неизменным:
"Я, поверьте, не расист, но..."; когда судьи, силком внедрившие программу десегрегации школ,
собственных деток учат все-таки в частных колледжах; когда недавно один окружной жрец
Фемиды заявил, что у него нет оснований считать, будто уличные банды представляют собой
большую опасность, нежели профсоюзы.
Эта ярость возникает, когда политики, живущие в Хайаннис-Порт, Бикон-Хилл или
Уэллсли, принимают решения, оскорбляющие жителей Дорчестера, Роксбэри, Ямайка-плэйн, а
потом идут на попятную, заявляя, что все же войны-то нет.
А война между тем идет. Но идет она не в оздоровительных центрах, а на спортивных
площадках, не на лужайках, а на цементе, и воюют обрезками труб и бутылками, а в последнее
время - и автоматическим оружием. Но пока она не прорвалась сквозь тяжелые дубовые
двери, за которыми обсуждаются проблемы дошкольного образования и устраиваются ланчи с
двумя порциями мартини, ее вроде бы и не существует.
Южные кварталы Лос-Анджелеса пылают десятилетиями, но большинство людей
почувствуют запах дыма не раньше, чем пламя перекинется на Родео-драйв.
Пора определиться. Прямо сейчас. Ехать через все это в автомобиле вместе с Энджи до
тех пор, пока четко не определим свое место в этой войне, пока точно не узнаем, где мы, пока
не сможем, заглянув себе в душу, почувствовать удовлетворение от того, что там увидим.
Однако в моей жизни все идет по кругу и возвращается ко мне нерешенным.
- Полагается спросить: "Что ты собираешься делать?", не так ли? - сказал я, тормозя
перед домом Энджи.
Она взглянула на первую полосу газеты, на снимок с убитой Дженной.
- Я могу сказать Филу, что у нас срочная ночная работа.
- Да я в порядке.
- Боюсь, что нет.
- Правильно боишься. Но ты ведь не в силах проникнуть в мои сны и защитить меня там.
Да и потом, я справлюсь...
Она уже вылезла из машины, но вдруг наклонилась и поцеловала меня в щеку:
- Держись, Юз.
Я смотрел, как она поднимается по ступенькам, бренча ключами, как отпирает дверь.
Прежде чем она вошла, зажегся свет в гостиной и слегка разъехались шторы. Я помахал Филу,
и шторы снова сдвинулись.
Энджи закрыла за собой дверь, свет в подъезде погас. Я завел машину и отъехал.
На колокольне горел свет. Я остановился перед фасадом церкви и обошел ее кругом - к
боковому входу, терзаясь тем обстоятельством, что мой "магнум" лежит в сейфе полицейского
управления как вещественное доказательство. Войдя, я прочел на полу: "Не стреляй. Двое
чернокожих за один день - это чересчур. Подумай о своей репутации".
Ричи.
Со стаканом в руке он сидел, задрав ноги на мой стол, где стояла бутылка "Гленливета".
Из моего магнитофона гремел Питер Габриэль.
- Это моя бутылка? - осведомился я.
Ричи поглядел на нее:
- Скорей всего.
- Ну что ж, угощайся.
- Благодарю вас, сэр, - сказал он и плеснул себе еще виски. - Тебе нужен лед.
Я отыскал в ящике стакан, налил двойную порцию.
- Видел? - спросил я, показывая ему газету.
- Я это дерьмо не читаю, - сказал он и добавил: - Видел.
Ричи не похож на голливудских негров, у которых кожа цвета кофе с каплей молока и
газельи глаза. Он черен, черен, как нефтяная лужа, и его никак нельзя назвать красавцем -
толстый, сутулый, а одежду ему покупает жена, причем она явно не чурается смелых
экспериментов. Сегодня вечером, например, на нем были бежевые брюки, легкая синяя
рубашка и галстучек, изображавший, казалось, взрыв на маковом поле, залитом ромом.
- Шерилинн опять ходила за покупками?
- Шерилинн опять ходила за покупками, - вздохнул он.
- Галстучек-то не в Майами брал?
Он приподнял краешек и поднес его к глазам для более пристального изучения.
- Скажи лучше, где твоя партнерша?
- Дома, с мужем.
Ричи понимающе кивнул, и мы произнесли в унисон:
- Дерьмо.
- Соберется она когда-нибудь пристрелить эту тварь? - спросил он.
- Дай-то бог.
- Когда это случится, позвони мне. Я припас для такого случая бутылку французского
шампанского.
- А пока выпьем за то, чтобы это все же случилось. - Мы чокнулись, и я сказал: -
Расскажи мне про Куртиса Мура.
- Слезы на глаза наворачиваются от всего, что мы пишем о нем. - Он откинулся на
спинку. - Но ты все же имей в виду - его дружки наверняка захотят свести с тобой счеты.
- Большая банда эти "Рэйвенские святые"?
- По меркам Лос-Анджелеса - не очень. Но мы ведь не в Лос-Анджелесе. Человек
семьдесят пять - костяк, и еще шестьдесят могут быть призваны, так сказать, из запаса.
- Иными словами, мне предстоит иметь дело с полутора сотнями чернокожих
отморозков.
- Не стоит делать акцент на слове "чернокожие", Кензи.
- Мои друзья обычно зовут меня Патриком.
- А мои друзья не произносят такой мерзости, как ты сейчас.
Я был зол, я дьявольски устал, и мне нужно было на ком-нибудь выместить злость и
усталость, от которых меня трясло не хуже, чем от малярии. Мне, что называется, вожжа под
хвост попала, и я сказал:
- Когда узнаю, что по городу бегает с автоматами банда белых, я буду опасаться и белых
тоже, Ричи. Но до тех пор...
Ричи шарахнул кулаком по столу:
- А эта сволочь, именуемая "мафия"? А? - Он поднялся, жилы на шее вздулись, как,
наверно, и у меня. - Как насчет нью-йоркских "Уэстиз"? Эти милые ребятишки, ирландцы не
хуже тебя, специализируются на убийствах и пытках. Они-то, по-твоему, какого цвета кожи?
Ты, может быть, еще и сообщишь мне, что Каин был негром? Теперь и ты, Кензи, заводишь эту
песню?!
Для такого маленького помещения наши остервенелые голоса звучали слишком громко. Я
попытался снизить тон, но не тут-то было: голос меня не слушался, более того - я его не
узнавал.
- Ричи, когда шайка юных дебилов, возомнивших себя нацистами, гонится на машине за
одним-единственным чернокожим мальчуганом в Говард-Бич и сбивает его, это
воспринимается как национальная трагедия. Да так оно и есть - это и вправду национальная
трагедия. Но когда в Фенвее белому пареньку его ровесники-негры нанесли восемнадцать
ножевых ран, никто даже и не заикнулся о расизме. Газеты сообщили об этом и назавтра
забыли, а дело квалифицировали как обычное убийство. Никакой "расовой ненависти". Вот и
скажи мне, Ричи, что это такое?
Пристально глядя на меня, он вытянул руку вперед, потом поднял к голове, помассировал
себе затылок, потом опустил на стол, рассматривая так, словно не знал, что с ней делать. Он
несколько раз принимался говорить и сбивался, но вот наконец спокойно, еле слышно
произнес:
- Как ты полагаешь, троим чернокожим юнцам, зарезавшим белого парня, крепко
достанется? Ну, отвечай! Отвечай как на духу!
- Ну, разумеется, им солоно придется. Даже если найдут хорошего адвоката, то все
равно...
- Нет. Об адвокатах сейчас речи нет. Если они попадут под суд присяжных, их признают
виновными? Дадут в самом лучшем случае лет по двадцать?
- Дадут. Можно не сомневаться.
- А если белые мальчики убьют чернокожего парня, и этот случай не будет назван
"инцидентом на расовой почве", и газеты не раструбят о национальной трагедии, что с ними
сделают?
Я кивнул.
- Я спрашиваю: что с ними сделают?
- Вероятней всего, отпустят на все четыре.
- Именно так! - Он плюхнулся на стул.
- Видишь ли, Ричи, - сказал я. - Эта логика не имеет отношения к обывателю, к
среднестатистическому прохожему на улице, и тебе это известно не хуже меня. Некий Джо из
южных штатов видит, что гибель черного превращается в трагедию, а гибель при аналогичных
обстоятельствах белого представлена как заурядное убийство. И он говорит себе: "Э-э, это
неправильно. Это лицемерие. Налицо двойной стандарт". Можешь ли ты осуждать его за это?
Ричи со вздохом провел ладонью по волосам:
- Черт побери, Патрик... Не знаю. Нет! Я не могу осуждать его за это! Но в чем же
альтернатива? Неужели следует ликвидировать квоты на рабочие места для представителей
меньшинств, всякие там льготы и привилегии для них же?
Я налил себе и показал ему бутылку. Ричи протянул мне свой стакан.
- Нет, - ответил я, наливая ему. - А впрочем... Нет, не знаю...
Криво улыбнувшись, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Питер Габриэль
допел и теперь лишь время от времени слышался рев пролетавших внизу машин. Повеяло
прохладой, и, когда в комнату залетел ветерок, я почувствовал, что атмосфера несколько
разрядилась. Не совсем, конечно, но все же.
- Знаешь, что значит "действовать по-американски"? - спросил Ричи. По-прежнему
глядя в окно, он взбалтывал виски в стакане, так и не поднеся его ко рту.
Да, я ощущал, что, чем выше был уровень алкоголя в крови, тем меньше становилось
злобы. Виски словно растворяло ее.
- Нет, Рич, не знаю. Расскажи.
- Действовать по-американски - значит найти кого-нибудь и обвинить его в своих
бедах. Работаешь, предположим, на стройке и роняешь себе молоток на ногу? Подавай в суд на
компанию. Вполне можешь слупить с нее десять тысяч. Ты белый и не можешь устроиться на
работу? Обвиняй квоты для нацменьшинств. Черный - вали все на белых. Или на корейцев.
Или на японцев - японцев только ленивый не винит. Целая страна несчастных, невезучих,
сбитых с толку людей, и ни у одного не хватает мозгов, чтобы честно разобраться в своей
ситуации. И еще твердят, что прежде, до того как появились СПИД и крэк, уличные банды и
средства массовых коммуникаций, спутниковое телевидение, самолеты и глобальное
потепление, было проще и легче, - как будто можно вернуться в те времена! И не в силах
понять, отчего они по уши сидят в дерьме, эти люди начинают обвинять кого-нибудь, все равно
кого - евреев, белых, черных, арабов, русских, сторонников абортов, противников абортов.
Я ничего не ответил. Трудно спорить с очевидными фактами.
Ричи поднялся и начал прохаживаться по комнате не слишком уверенными шагами.
- Белые обвиняют таких, как я, пот
...Закладка в соц.сетях
