Жанр: Триллер
Патрик кензи Глоток перед битвой
... глаз за очками было не видно.
- Свинья ты поганая, Сосия, вот кто, - сказал я.
- Да-да-да. - И он полез в карман, но я тут же приставил ему к горлу пистолет.
Он посмотрел на глушитель, упиравшийся прямо в кадык.
- За дурака меня держишь? - Он вынул из кармана трубочку. - Просто хочу мозги
немного прочистить. - Я сделал шаг назад, и он достал из другого кармана плотно скатанный
шарик гашиша и положил его в трубку. Он раскурил ее и, закрыв глаза, глубоко затянулся.
Каким-то квакающим голосом он спросил: - Ты принес, что я просил? - Он поднял веки;
белки метались в глазницах, как строки в испорченном телевизоре.
Энджи подошла к нам, и мы пристально смотрели на него.
Сосия с шумом выдохнул дым, улыбнулся и передал трубку Юджину.
- А-а-а! Вот вы куда смотрите! Задроченные воспитателями белые детишки испугались
черного демона? - Он хохотнул.
- Не льсти себе, Сосия, - сказала Энджи. - Ты не демон. Ты гадюка. Ты даже не
черный.
- Детка моя, тогда кто же я такой?
- Обман зрения, - сказала она и стряхнула пепел ему на грудь.
Он пожал плечами и смахнул пепел с пиджака.
Юджин сосал трубку, как древний воин, прячущийся в воде и дышащий через тростинку.
Накурившись, он вернул ее Сосии и откинул голову.
Сосия хлопнул меня по плечу:
- Ладно, кончаем базар. Давай сюда то, за чем я пришел. Спасем свои жизни от этой
бешеной собаки.
- Бешеной собаки? Сосия, да ты сам сделал его таким! Ты раздел его догола, содрал с
него все. К десяти годам у него, кроме ненависти, ничего уже не оставалось.
Юджин, все так же топтался на месте, поглядывая на Сосию.
Сосия запыхтел трубочкой, затянулся и медленно выпустил дым.
- Да что ты понимаешь в жизни, милый белый мальчик? Что ты вообще понимаешь? А?
Семь лет назад эта сука отобрала у меня сына и принялась рассказывать ему про Иисуса Христа
и вдалбливать, что если будешь вести себя как белый, то и заживешь как белый. Да он с
рождения был обречен! Кто он? Маленький негр - шпана из гетто. Она расстаралась на славу
- судья запретил мне встречаться с сыном. Мне, его родному отцу! Меня не подпускали к
моему мальчику, чтобы никто не мешал ей забивать ему голову всякой мурой типа
Американской Мечты. А для негра Американская Мечта - это койка у окна в тюремной
камере. В этом мире черный, если он не поет и не танцует, не гоняет мяч вам на потеху, -
ничто. - Он опять затянулся. - Лишь когда вы сидите в концертном зале или на стадионе, вы
смотрите на негра без отвращения. А Дженна, сука, вдалбливала моему сыну всю эту ахинею в
духе дяди Тома, все нашептывала, что надо молиться, не грешить и Бог тебе воздаст по
заслугам. Хрена с два он тебе воздаст. В этом мире человек делает то, на что способен, и не
хрена выдрючиваться. Что бы ни пели попы, там наверху нет никаких бухгалтеров и балансов
не подбивают. - Он выколотил трубку о бедро, вытряхнул пепел и обгоревшие комочки
табака. От прилива крови лицо его совсем потемнело. - Ладно, Кензи. Давай сюда, что принес,
и Роланд оставит тебя в покое. Да и меня тоже.
В этом я очень сомневался. На время Сосия и на самом деле оставит меня в покое. Но как
только оправится от потерь, вновь почувствует себя в безопасности - если, конечно, ему
крупно повезет, - он вспомнит обо всех тех, кто может настучать на него, и обо всех тех, кто
видел, как он унижался, спасая свою шкуру. И ему не захочется терять лицо. И всем нам будут
кранты.
Я смотрел на него и прикидывал, есть ли у меня выбор или придется соглашаться на его
условия. Он оглянулся. Юджин сделал шаг назад - маленький такой шажок - и принялся
правой рукой чесать себе спину.
- Ну, давай, валяй, - сказал Сосия. - Гони карточки.
Выходило так, что выбора не оставалось. Если я этого не сделаю, Роланд однозначно
доберется до меня. Я полез в карман и вытащил конверт.
Сосия слегка нагнулся. Правой рукой Юджин продолжал чесать спину, а левой ногой стал
постукивать по бетону. Я передал конверт Сосии.
Левая нога Юджина теперь отбивала совсем уж бешеный ритм.
Сосия открыл конверт и вышел на свет фонарей, чтобы получше рассмотреть творение
рук своих.
- Копии, - констатировал он.
- Вот и хорошо, что копии. Оригиналы пусть побудут у меня.
Он посмотрел на меня и, поняв, что торговаться бессмысленно, пожал плечами. Он
рассматривал их одну за другой, внимательно, не спеша, как старые фотографии из семейного
альбома. Пару раз он хихикнул.
- Сосия, у меня кое-чего нет, - сказал я.
Он чуть заметно улыбнулся:
- У тебя много чего нет, мой белый друг.
- Я имею в виду - в данный момент нет.
- Чего у тебя нет?
- Оригиналы ты делал с видеокассеты?
Он покачал головой:
- Восьмимиллиметровая пленка. Снимал любительской кинокамерой.
- Значит, у тебя есть оригинал? Так какого же черта вокруг так много трупов?
Он улыбнулся:
- А вот оригинала-то у меня больше нет. - Он сокрушенно развел руками. - Первую
атаку ребята Роланда повели на мой дом, тот, что на Уоррене. Кинули в окно зажигательную
гранату. По их расчетам, я должен был находиться там. А меня там не было.
- А пленка была?
Он кивнул головой, продолжая разглядывать ксерокопии фотографий.
Юджин высунулся из-за спины Сосии, вытянул шею и, глядя через плечо командира,
попытался разглядеть, что же там заснято. Его правая рука так и замерла где-то в районе
лопаток, зато в движение пришла левая, - по-видимому, зуд перекинулся на бедро, и он
яростно скреб его ногтями. По коже бегали мурашки, и даже "взрослый" прикид не мог этого
скрыть. Из уст его исходило утробное гудение - равномерный гул, которого сам он, скорее
всего, и не слышал. Он на что-то решился, а на что - непонятно. Действия его становились
непредсказуемыми. В любой момент события могли принять неожиданный оборот.
Я сделал шаг вперед. В горле пересохло, и я судорожно напрягал связки, ловя воздух.
- Ну, как тебе все это нравится? Мальчик запросто мог бы стать кинозвездой. Что
скажешь, Юджин? - сказал Сосия.
И тут Юджин сделал свой ход. Он выпрыгнул из-за плеча Сосии и чуть не упал. Теперь
стало ясно, почему он все время почесывался - за спиной он прятал еще один ствол. Юджин
резко вскинул пистолет, но Сосия, выставив локоть, отбил выпад и стал поворачиваться лицом
к мальчишке. Одним броском я преодолел разделяющее нас расстояние и, прежде чем Сосия
успел развернуться, оказался между ними. Я крепко схватил Юджина за руку, оказавшись к
нему спиной. Сосия подвернул ногу и упал на землю. В неподвижном влажном воздухе
прогремели два выстрела. Я, не оборачиваясь, ударил Юджина локтем в лицо и услышал, как
что-то хрустнуло.
Сосия рывком оторвался от мостовой и нырнул в кучу соли. Конверт раскрылся, и
фотографии разлетелись по ветру. Юджин бросил пистолет. Я выпустил его скользкую, потную
руку, и он тут же рухнул как подкошенный, со стуком ударившись головой о бетонное
покрытие.
Я подобрал его пистолет и посмотрел на Энджи. Она стояла в позиции стрелка по
неподвижной мишени и твердой рукой переводила пистолет с Юджина на Сосию и обратно.
Оба они были у нее на мушке.
Юджин сел на землю, обхватил руками колени. Из разбитого носа густой струей текла
кровь.
Сосия лежал в тени виадука, распластавшись на соляной куче. Я держал его под
прицелом, но он был неподвижен.
К нему подошла Энджи, посмотрела и потянула за руку. Он перевернулся на спину. Он
смотрел на нас и громко хохотал - отрывистым, каким-то утробным смехом. Было видно, что
он старается прекратить истерику, но ничего у него не выходило. Он попытался сесть,
опершись спиной на кучу, но сделал это неловко - куча пришла в движение, и соль
посыпалась ему за шиворот. Это еще больше развеселило его, и он захохотал совсем уж
громовым смехом. Он съехал с кучи, как пьяный с ледяной горки, похлопывая вокруг себя
руками и бешено смеясь. Хохот гулко отдавался в железной утробе моста, заглушая грохот
мчавшихся наверху машин.
Наконец он сел, держась руками за живот.
- Такие вот дела, мой милый мальчик. Неужели в этом мире не осталось не единого
человека, которому можно верить? - Он хихикнул и посмотрел на мальчонку. - Эй, Юджин!
Сколько заплатил тебе Роланд за предательство?
Но Юджин, казалось, не слышал его. Он весь посерел и с трудом сдерживал рвоту. Он
глубоко дышал и держался рукой за сердце. На перебитый нос он не обращал внимания, его в
данный момент мучило совсем другое. Глаза его вылезали из орбит - в них не умещалась
громадность того, что он пытался было сделать, и того, к чему эти попытки привели. В них
застыл неимоверный ужас, и было видно, что мозг его готов взорваться, не в силах осознать, в
каком безвыходном тупике он оказался, а в душе царит полное смятение, и не может он найти
мужества, чтобы смириться с неизбежным.
Сосия встал и привел в порядок свой костюм. Он помотал головой, стряхивая с волос
крупинки соли, затем нагнулся и стал собирать разлетевшиеся фотографии.
- Теперь ты числишься за мной, и никуда тебе не деться. Нет на свете необъятных
просторов и бездонных нор. Куда бы ты ни забрался, дитя мое, везде будешь отсвечивать своей
задницей. Роланд там или не Роланд, но в живых тебе не бывать.
Юджин посмотрел на свои разбитые очки, валявшиеся у него под ногами, и упал на
колени.
Сосия сказал:
- Можешь мне хоть ботинки лизать. Тебя уже ничто не спасет.
Меня бросило в жар. Я чувствовал, как горит шея, пылают уши, краснеет лицо, как
бешено стучит пульс, как прямо под кожей бурлит горячая кровь. Над нами раздался страшный
грохот, - должно быть, по мосту проследовала колонна грузовиков.
Я посмотрел на мальчонку и понял, что я устал, смертельно устал от всех этих смертей, от
ненависти и неведения, полной беспечности и преступного легкомыслия - от всего того, что
навалилось на меня за последнюю неделю и закрутило в бешеном водовороте. Я устал от этой
бессмысленной борьбы - белых с черными, богатых с бедными, невинных агнцев с отпетыми
мерзавцами. Я устал от злобы и бездушия, устал от Мариона Сосии и его жестокости. Я
слишком устал от бесконечных размышлений о нравственных и политических последствиях
моих поступков. Я уже ни о чем не мог думать, кроме как о валявшихся на земле разбитых
очках этого мальчонки, который от ужаса не может даже плакать. В этом мире мне не дают
покоя Полсон, Роланд, Малкерн, а с того света ветер доносит тихие голоса их жертв, молящих,
чтобы нашлись виновники их гибели и ответили за свои преступления. Чтобы такого больше не
было.
Сосия ползал в темноте среди куч.
- Кензи, сколько было этих треклятых снимков?
На мост въехала колонна грузовиков и загремела по металлическим плитам. Грохот стоял
такой, что его одинаково хорошо было слышно и в соседнем доме, и за милю отсюда. Я оттянул
ствол пистолета.
Посмотрев на мальчика, я понял, что нос у него все-таки сломан. Но слез в его глазах не
было. Когда он разучился плакать?
- Кензи, так сколько ты дал мне фоток?
Энджи смотрела на меня, и я понимал, что и у нее в ушах стоят доносящиеся из небытия
стенания и в крови кипят гнев и ярость.
Сосия нашел еще одну фотографию:
- Мать твою, старик! Эта лучшая из всех.
Последний грузовик из колонны проехал по мосту. Но рев и грохот не смолкали,
оглушительно отдаваясь в ушах.
Юджин потрогал нос и застонал.
Энджи молча наблюдала, как Сосия на карачках ползает по земле, собирая фотографии.
Она взглянула на меня, и я кивнул.
Сосия поднялся и, сжимая в руке фотографии, вышел на свет фонаря.
- Сколько тебе надо, Сосия? - спросил я.
- Сколько чего? - не понял он и принялся выравнивать края фотографий, чтобы
получилась аккуратная стопочка.
- Сколько тебе надо сожрать людей, пока не лопнет твоя ненасытная утроба?
- Давай, Патрик. Кончай с ним, - сказала Энджи.
Сосия взглянул на нее, затем перевел взгляд на меня. Глаза его были пусты. Не думаю,
чтобы он понял, о чем я его спрашиваю. Он пристально смотрел на меня, дожидаясь развития
темы. Так продолжалось с минуту, а то и дольше. Наконец Сосия извлек из кармана пачку
фотографий и вынул из нее самую первую. Большой палец пришелся прямо на голую попку
Роланда.
- Кензи, весь базар из-за этого или как?
- Да, Сосия, из-за этого. - Я поднял пистолет и выстрелил ему в грудь. Он выронил
фотографии, схватился рукой за рану, покачнулся, но устоял на ногах. Он посмотрел на дыру в
пиджаке, на испачканную в крови руку. На лице его было написано удивление, сменившееся на
миг страхом, жутким страхом.
- Зачем тебе это надо?
Он пристально посмотрел на меня, и в глазах его уже не было страха. В них чувствовалось
полное безразличие к своей судьбе; казалось, он давно уже знал, где и в каком месте его
настигнет пуля. Он улыбнулся.
Я выстрелил ему в голову, и почти одновременно грохнул выстрел Энджи. Его отбросило
на кучу соли, он перевернулся на спину и сполз на бетон.
Энджи слегка дрожала, но голос ее был ровным.
- Думаю, что Дэвин был прав, - сказала она.
- Ты это о чем? - спросил я.
- Есть люди, которых даже могила не исправит. Убивай их, не убивай - все без толку.
Я нагнулся и принялся собирать фотографии.
Энджи склонилась над Юджином и утирала платком кровь с его лица и разбитого носа.
Казалось, все только что случившееся не произвело на него никакого впечатления: на его лице
нельзя было прочесть ни удивления, ни радости, ни тревоги. Глаза его блестели и слегка косили
в разные стороны.
- Ходить можешь? - спросила Энджи.
- Могу. - Он поднялся. На ногах держался нетвердо. На несколько секунд он закрыл
глаза, набрал в легкие воздуха и затем с шумом выдохнул.
Я нашел фотографию, которую искал, стряхнул с нее щебеночную пыль и положил Сосии
во внутренний карман пиджака. Юджина уже не шатало. Я посмотрел на него.
- Вали домой! - сказал я.
Он кивнул и, не проронив ни слова, ушел. Он вскарабкался по откосу и исчез по ту
сторону кустарника.
Мы с Энджи немного подождали, а затем проследовали тем же маршрутом. Мы шли ко
мне домой, я обнимал Энджи за талию и старался ни о чем не думать.
Глава 30
За неделю до смерти отец мой, чей рост, согласно проведенным в больнице измерениям,
достигал шести футов двенадцати дюймов, весил сто двенадцать фунтов.
До трех ночи я сидел в палате у его койки, прислушиваясь к биению его сердца. Оно не
билось, а дребезжало, как осколки стекла в лопнувшей кофеварке. Дыхание было тяжелое, как
будто горло его было заткнуто марлевым тампоном. В уголках губ запеклась слюна.
Он открыл глаза. Казалось, зеленоватые радужки уплывают под веки, точно сорвавшиеся
с якорей корабли. Он повернул голову и посмотрел на меня:
- Патрик!
Я склонился над койкой. Во мне еще жил ребенок, и я боялся, что он сожмет пальцы в
огромный кулак и начнет лупить меня куда ни попадя.
- А ведь мать твоя меня любит, - сказал он, и рот его расплылся в улыбке.
Я кивнул.
- Наверное, есть за что. Мы... - Тут он зашелся в кашле, выгнув грудь, и, обессилев,
уронил голову на подушку.
- Ты пошел в меня... - сказал он и закатил глаза, как будто вглядываясь в мир, в
который он вот-вот отойдет.
- Ну и отлично, Эдгар, - сказал я.
Слабеющей рукой он шлепнул меня по плечу:
- Ты все еще меня ненавидишь?
Я посмотрел в его застывшие глаза и кивнул.
- А как же вся та чепуха, которую вдалбливали тебе монашки? Прощение и всякое
такое? - Он чуть приподнял бровь, словно эта мысль его позабавила.
- Ты выбил из меня все это. Выбил давным-давно.
Собрав последние силы, он погладил меня по животу:
- Никак не можешь забыть? Так ведь и шрама небось не осталось?
Я не отводил глаз, не вымолвил ни слова и не даровал ему утешения, давая понять, что
взять ему с меня нечего, даже если бы и сил у него было побольше.
Он понял и слабо махнул рукой:
- Ну и черт с тобой. - И опять закрыл глаза. - Зачем пришел?
Я выпрямился в стуле и посмотрел на иссохшее тело, пытаясь воздержаться от ответа, -
смерзшаяся глыба любви и ненависти растаяла и бурным потоком, в котором смешалось и то и
другое, хлынула на равнину, закружив меня в водовороте.
- Увидеть, как ты умрешь.
Не открывая глаз, он улыбнулся:
- Ах ты, стервятник. Весь в отца.
Он задремал. Я сидел рядом и слушал, как дребезжат осколки его разбитого сердца. И
понял, что никаких объяснений, которых я ждал от него до последней минуты, я не дождусь,
что тайна так и останется в этом иссохшем теле, в этом уже не мыслящем мозге. Никогда она
мне не откроется. Она уйдет вместе с ним, когда он тронется в свой скорбный путь, в тот мир,
который он видел, когда лежал на койке и смотрел в потолок. Он знал то, чего не знают другие,
и это знание он заберет с собой, и будет ему чему посмеяться по дороге в мир иной.
В половине шестого утра отец открыл глаза и посмотрел на меня.
- Что-то горит, - промолвил он. - Что-то горит. - Он широко открыл глаза и разинул
рот, как будто собираясь подать сигнал тревоги.
И он умер.
А я все смотрел на него и как будто все еще чего-то ждал.
Встречу со Стерлингом Малкерном и Джимом Вернаном мы назначили в половине
второго ночи пятого июля в баре "Хайатт-Редженси", что находится в Кембридже. Бар был
устроен на вращающейся платформе, и мы, сидя за столиками в кабинете, медленно плыли по
кругу; внизу сиял огнями город, открывался великолепный вид на реку Чарльз с ее
пешеходными мостиками, сложенными из красного кирпича, от которых веяло чем-то старым и
добрым, и даже увитые плющом стены Гарварда не вызывали у меня обычной досады.
Малкерн явился без галстука, в сером костюме и белой рубашке. На Джиме был
мохеровый свитер с глухим воротом и брюки рыжевато-коричневого цвета. Ни тот ни другой не
выказывал особенной радости по поводу нашей встречи.
Мы с Энджи, наплевав на этикет, пришли в чем были.
- Надеюсь, что, если уж вы назначили нам встречу в столь неурочный час, у вас имелись
на то веские причины, - сказал Малкерн.
- Безусловно, - сказал я. - Не затруднит ли вас напомнить мне суть нашей сделки.
- Это еще зачем? - сказал Малкерн. - Чего-то я не понимаю.
- Напомните мне условия заключенного с вами контракта, - повторил я.
Малкерн недоуменно посмотрел на Джима и пожал плечами.
- Патрик, - сказал Джим, - все ты великолепно знаешь. Поденная оплата плюс
непредвиденные расходы.
- А кроме того?
- Кроме того - вознаграждение в размере семисот долларов, при условии, что ты
передашь нам документы, похищенные Дженной Анджелайн. - Джим был не в духе. Кто его
знает почему: может, его блондинка-жена, выпускница Вассаровского колледжа, снова
прогнала его спать на диван, а может, и наоборот - мой ночной звонок прервал
ежеквартальное исполнение супружеских обязанностей.
- Вы выдали мне авансом две тысячи долларов. Работы вышло на семь дней. Сегодня
восьмой, но, так уж и быть, считать ночь за день не будем. Вот счет, - сказал я и протянул
бумажку Малкерну.
Он едва взглянул на него:
- Это неслыханное расточительство, но мы потому тебя и наняли, что ты стоишь
потраченных на тебя денег.
Я откинулся в кресле:
- Кто напустил на меня Куртиса Мура? Вы или Полсон?
- Что за чушь ты несешь? Куртис Мур работал на Сосию, - сказал Джим.
- А почему же тогда он сел мне на хвост через пять минут после нашей с вами первой
встречи? - поинтересовался я. - Хорошо устроились.
Смотреть в глаза Малкерну было бессмысленно - ничего там не прочтешь. Его не
проймешь тысячью безупречно логичных обвинений; если же будут представлены железные
доказательства, то единственное, чего от него дождешься, будет: "Что-то не припоминаю".
Я отхлебнул пива:
- Вы хорошо были знакомы с моим отцом?
- Хорошо. А почему ты спрашиваешь? - И он взглянул на часы.
- Вы знали, что он избивал жену и третировал детей?
Малкерн пожал плечами:
- Меня это не касалось.
- Патрик, твоя личная жизнь в данном случае никого здесь не интересует, - вставил
Джим.
- И совершенно напрасно. - Я посмотрел на Малкерна. - Вы сенатор, слуга народа. И
вы хорошо знали, что представлял собой мой отец. И тем не менее не вмешались.
- Слушай, я же тебе сказал - это не мое дело.
- А что же ваше дело, сенатор?
- Бумаги, что ты принес, Пат.
- И это все, сенатор? - не отставал я.
- Да нет, конечно. Всеобщее благосостояние меня тоже волнует. Я бы с удовольствием
разъяснил тебе концепцию утилитаризма, да времени нет. И к чему все это? Ну, получил ты от
своего старика сколько-то подзатыльников - так это еще не криминал.
Хороши подзатыльники! Дважды за первые двенадцать лет жизни я оказывался на
больничной койке.
- Вы знаете о Полсоне? Я имею в виду - вы все о нем знаете?
- Ну, хватит. Получи, сколько тебе причитается, и ступай своей дорогой. - Верхняя
губа его покрылась капельками пота.
- Все ли вы знаете о Полсоне? Например, что он трахает мальчиков?
- Я бы попросил выбирать выражения, - сказал Малкерн, с улыбкой оглядываясь по
сторонам.
- Сенатор, - вступила Энджи. - Определите, какие выражения не будут резать вам ухо,
а мы посмотрим, насколько полно они передают такие понятия, как "растление малолетних",
"проституция", "вымогательство" и "убийство".
- Не понимаю, что вы несете, - сказал Малкерн. - Бред какой-то, и больше ничего.
Давай сюда документы, Пат.
- Сенатор...
- Ну что тебе еще, Пат?
- Не надо называть меня "Пат" - это смахивает на собачью кличку. Меня зовут Патрик.
Малкерн откинулся в кресле и закатил глаза. Меня он, скорее всего, и не видел.
- Старина... - начал он.
- Я хочу знать, что именно и как много вы знаете? Ваш приспешник начал с того, что
стал обрабатывать детишек, а в результате в городе началась настоящая война из-за того, что
когда-то они с Сосией сняли - исключительно для собственного удовольствия - пару
узкопленочных любительских порнух. И надо же, пленка куда-то затерялась. Была да сплыла. И
пошло все гулять само по себе. Что, не так? И было у Сосии чем наехать на Полсона, а Полсону
пришлось наехать на своих, и закон об уличном терроризме так и не был принят. А когда
Полсон, оплакивая свою погибшую невинность, малость перебрал, тут-то Дженна и нашла
фотокарточки, на которых ее родной сын запечатлен в недвусмысленной позиции с мужчиной,
на которого она работала и за которого, что не исключено, даже голосовала. Что вы на это
скажете, сенатор? Вам это известно?
Он ничего не сказал. Лишь молча посмотрел на меня.
- А мне была отведена роль магнита, - сказал я. - Разве не так? - Я посмотрел на
Джима, и он бесстрастно посмотрел на меня. - Я должен был навести Сосию и Полсона на
Дженну и тем самым помочь им спрятать концы в воду. Я правильно понял задание, сенатор?
Улыбкой встретил сенатор Малкерн мой гнев и негодование. Улыбкой - ибо он отлично
знал, что у меня на него нет ничего, кроме вопросов и предположений. Он знал, это, и в
предвкушении торжества взгляд его стал жестким. Я ничего не получу, хоть из кожи вон лезь.
Так уж сложилось.
- Давай бумаги, Пат, - сказал он.
- Сначала чек, Стерл, - сказал я.
Он протянул руку, и Джим вложил в нее чек. Джим смотрел на меня так, словно мы с ним
много лет играли в одну и ту же игру, а сейчас его осенило, что правил-то я не знаю. Он
укоризненно покачал головой, как мать, застукавшая сынка в кладовке над банкой варенья. Из
него получилась бы отличная монашка.
Малкерн заполнил графу "Прошу выплатить...", однако сумму не проставил.
- Давай документы, Пат, - сказал он.
Я нагнулся в кресле и передал ему конверт. Он открыл его, достал фотографии и положил
стопку на колени.
- На этот раз не копии? Молодец, Пат! - сказал он.
- Подпишите чек, сенатор, - сказал я.
Он просмотрел все фотографии, при виде одной печально улыбнулся и затем положил их
обратно в конверт. Взял ручку и стал постукивать ею по столу.
- Пат, - сказал он, - твое поведение вынуждает меня пересмотреть кое-какие пункты
договора. Премию я тебе урезаю вдвое. Что скажешь?
- Я сделал ксероксы всех фотографий.
- Суд не принимает копии к рассмотрению в качестве улик.
- Зато вонь поднимется такая, что и суда не потребуется.
Он смерил меня взглядом, покачал головой и принялся было выписывать чек.
- Позвоните-ка Полсону. Поинтересуйтесь у него, какой фотографии здесь не хватает, -
посоветовал я ему.
Ручка замерла на половине строки.
- Не хватает? - спросил он.
- Не хватает? - сказал Джим.
- Неужели не хватает? - простодушно удивилась Энджи.
- Не хватает, - кивнул я. - Полсон вам скажет, что всего их быть должно двадцать две.
А у вас в конверте - двадцать одна.
- И где же она? - спросил Малкерн.
- Выписывайте чек, дознаватель, и все узнаете.
Не думаю, чтобы Малкерна когда-нибудь называли "дознавателем". Вряд ли подобное
обращение пришлось ему по вкусу, хотя кто знает, может, это прозвище приклеится намертво.
- Выписывайте чек без всяких поправок, и я скажу вам, где она, - сказал я.
- Сенатор, не делайте этого! - сказал Джим.
- Заткнись, Джим! - приказал Малкерн.
Я сказал:
- Сиди смирно, Джим, и хозяин велит дать тебе косточку или, там, мячик.
Малкерн уставился на меня. Это был, очевидно, самый главный его метод запугивания, но
по отношению к человеку, который несколько дней кряду не выходил из-под огня, он не
сработал. Сенатору понадобилось несколько минут, чтобы осознать это:
- В любом случае я тебя уничтожу. - Он взял чек, проставил в нем оговоренную сумму,
подписал и вручил его мне.
- Спасибочко, - сказал я.
- Давай фотографию!
- Да разве я вам обещал отдать ее? - сказал я. - Я, сенатор, просто сказал вам, где ее
можно найти.
Малкерн прикрыл глаза и засопел.
- Ну и где же?
- Далеко ходить не надо, - сказала Энджи и указала пальцем на стойку.
Из-за горшка искусственных цветов высунулась голова Ричи Колгана. Он помахал нам
рукой, затем посмотрел на Малкерна и улыбнулся. Широко так улыбнулся, растянув рот до
ушей.
- Нет, - сказал Малкерн.
- Да, - сказала Энджи и похлопала его по руке.
- Стерл, - сказал я, - смотри на вещи проще. Чек Ричи выписывать не придется, он
употребит тебя за так, из любви к искусству. - Мы встали из-за стола.
- В этом городе тебе не жить. Даже на пособие по бедности не рассчитывай, - сказал
сенатор.
- Это ты серьезно? - удивился я. - Но ведь я опять же могу обратиться к Ричи и
сказать, что этот
...Закладка в соц.сетях
