Жанр: Триллер
Патрик кензи Глоток перед битвой
...отистая полоска, приподняв черный купол ночи, возвестила о наступлении
рассвета, потом за стеной зазвонил будильник, и вскоре я услышал, как зашумела в ванной
льющаяся вода. Потягиваясь, пока хруст костей и суставов не удовлетворил меня, я начал
обычную утреннюю разминку: пятьдесят раз присел, пятьдесят - отжался. К тому времени,
когда я завершил свой комплекс, обе сестры, уже одетые и готовые к выходу, стояли в дверях
гостиной.
- Вы ничего не брали из холодильника? - осведомилась Симона.
- Брать не брал, - сказал я. - Но не исключено, что я перепутал его с туалетом. Я,
знаете ли, чертовски устал вчера, так что ничего удивительного. Помнится, там были какие-то
овощи...
Симона опрометью кинулась на кухню. Дженна, поглядев на меня, покачала головой:
- Вы, наверно, считались самым остроумным в классе.
- Настоящий юмор с годами не тускнеет.
Симоне надо было на службу, и я всю ночь дебатировал сам с собой вопрос: можно ли
отпускать ее из дому? В конце концов я пришел к выводу, что она не обнаруживает тенденции
к сестроубийству, а потому можно надеяться, что язык у нее будет за зубами.
Глядя вслед ее отъезжающей машине, я спросил Дженну:
- А этот самый Сосия знает о Симоне?
Дженна, облаченная в кардиган, хотя столбик термометра неуклонно подползал к
тридцати и не собирался останавливаться, ответила:
- Да, они встречались. Давным-давно. В Алабаме.
- Когда она перебралась на север?
- Месяца два назад.
- И вы можете поручиться, что Сосии это неизвестно?
Она поглядела на меня, как на чокнутого:
- Будь ему это известно, нас бы обеих уже на свете не было.
Когда мы подошли к моему автомобилю и я отпер дверцу, Дженна спросила:
- Все никак не повзрослеете, да, Кензи?
А я-то предполагал, что от "Порше" окружающие будут в восторге.
Путь обратно был столь же утомителен, как и туда. Гремела музыка, и если Дженне она
была не по вкусу, она ничем этого не обнаруживала. Она вообще говорила мало - просто
смотрела на дорогу, и когда не держала в пальцах сигарету, то разглаживала подол своего
кардигана.
Когда мы уже подъезжали и на бледно-голубом фоне приветственно обрисовались
очертания небоскребов Хэнкок и Пруденшал, она вдруг сказала:
- Кензи.
- Да?
- Вы когда-нибудь чувствовали, что нужны кому-нибудь?
Вопрос не застал меня врасплох.
- Случалось.
- Кому?
- Моей компаньонке и напарнице. Энджи.
- А вам она нужна?
- Бывает, - кивнул я. - Тьфу, черт, конечно нужна!
Она поглядела в окно и произнесла:
- Если так, то держите ее крепче.
Когда мы свернули с 93-й улицы на Хаймаркет, был уже самый час пик, и путь до
Тремонт-стрит занял полчаса, хотя там всего-то миля.
Сейф, который абонировала Дженна, находился в Бэнк оф Бостон на углу Парк-стрит и
Тремонт-стрит. Перед ним на бетонной эспланаде, зажатой двумя приземистыми домами,
словно своеобразные створки ворот, ведущими на Парк-стрит, толпятся уличные музыканты,
продавцы газет и всякой всячины, нищие и попрошайки, а мимо них торопливо проходят
бизнесмены, дамы, политики, направляясь по тротуарам туда, где Коммон вновь обретает свой
зеленый цвет и полого поднимается к Бикон-стрит, над которой горделиво высится золотой
купол Капитолия.
На Тремонт-стрит ни припарковаться, ни остановиться дольше чем на тридцать секунд
невозможно - улицу патрулирует взвод девиц из гитлерюгенд, вывезенных к нам после
падения Берлина. Они высовывают свои бульдожьи морды из-за пожарных гидрантов, карауля
дурачка, которому вздумалось бы застопорить движение на их улице. Пожелайте кому-нибудь
из них удачи - и она тотчас вызовет эвакуатор, чтоб не больно-то воображали. И потому я
свернул на Гамильтон-плэйс, проехал перед фасадом театра "Орфей" и поставил машину в зоне
разгрузки фургонов. Два квартала до банка мы прошли пешком. Я хотел было войти с Дженной
внутрь, но она остановила меня:
- Пожилая чернокожая леди является в банк с большим белым мальчиком. Что о нас
подумают?
- Что я у вас на содержании?
- Нет, что вы переодетый полицейский, который конвоирует негритянку, схваченную с
поличным. В очередной раз.
- Ладно, останусь здесь, - кивнул я.
- Я не затем согласилась пройти через все это, чтобы сейчас смыться от вас, Кензи. Если
уж на то пошло, нынче ночью я могла выпрыгнуть из окна. Так что подождите лучше на той
стороне.
Что ж, иногда людям надо доверять.
Она зашла в банк одна, а я пересек Тремонт-стрит и занял позицию у входа на станцию
подземки, в самом центре этого бетонного пятачка, и тень от белого шпиля церкви легла на мое
лицо.
Дженна вскоре появилась в дверях. Дождавшись, когда обмелеет поток машин, перешла
улицу. Она широко шагала, держа в руке туго набитую сумку, глаза ее сверкали, как
коричневый мрамор с искорками по центру, и выглядела она сейчас гораздо моложе, чем на
фотографии, лежащей у меня в кармане.
- Это лишь малая часть, - сказала она, подойдя ко мне вплотную.
- Дженна...
- Нет-нет, - перебила она, - это тоже кое-что, поверьте мне! Сами увидите. - Она
обернулась на Капитолий, потом вновь посмотрела на меня. - Вот когда докажете, что готовы
помогать мне, когда я увижу, на чьей вы стороне, тогда и получите остальное... Получите... -
Глаза ее вдруг потухли, голос дрогнул. - Получите... остальное... - с трудом выговорила она.
Я знал эту женщину всего-навсего часов двадцать, но этого оказалось достаточно, чтобы
понять - "остальное" не сулит ей ничего доброго и навсегда отделит ее от всех.
Но тут она улыбнулась мило и мягко и прикоснулась ладонью к моей щеке:
- Думаю, Кензи, мы все сумеем наладить. Может быть, взявшись за это вдвоем, мы
добьемся правды. - Последнее слово она произнесла так, словно хотела распробовать, каково
оно на вкус.
- Посмотрим, Дженна, - сказал я.
Тогда она полезла в сумку и протянула мне большой конверт из плотной коричневой
бумаги.
Я вскрыл его и извлек черно-белую фотографию 8x11, слегка зернистую, словно
переснятую с другой, поменьше, но вполне отчетливую. Я увидел на ней двоих мужчин -
держа в руках стаканы, они стояли у дешевого зеркального шкафа. Негр и белый. Чернокожего
я не знал. У белого, одетого в так называемые боксерские трусы и черные носки, были
темно-русые волосы, которые лишь через несколько лет подернутся оловянным налетом
седины. Он устало улыбался, и, хотя фотография была сделана достаточно давно,
запечатленный на ней человек мог быть только конгрессменом Полсоном.
- А кто второй? - спросил я.
Дженна взглянула на меня, и я понял, что значит выражение "смерить взглядом". Ей
нужно было решить для самой себя, может ли она доверять мне. Мне казалось, что какой-то
непроницаемый экран отделил нас с ней от толпы спешащих мимо прохожих, которые
мелькали как персонажи старого немого кино.
- Это вас нужно будет спросить, - сказала она.
Пока я раздумывал над ответом, что-то очень знакомое стало надвигаться на нас,
проламывая экран, и, словно сквозь толщу воды, я увидел синюю бейсболку с золотыми
буквами.
- На землю! - крикнул я, схватив Дженну за плечо.
В это мгновение в утренний воздух ввинтился дробный металлический стук. Первая
очередь, разворотив грудь Дженны, прошла у меня над головой, и я инстинктивно пригнулся,
все еще пытаясь повалить ее на землю, хотя грудь ее уже была прошита пулями по всем
направлениям. Синяя Бейсболка не снимал пальца со спускового крючка, и поток свинца
хлестал по телу Дженны и крошил бетон, описывая вокруг меня дугу. Люди на пятачке в
панике бросились кто куда, и в ту минуту, когда я вытащил наконец пистолет, кто-то наступил
мне на ногу. Дженна лежала, придавив меня всей своей тяжестью, цементная крошка летела в
лицо. Киллер, сузив радиус, вел теперь огонь более методично, стараясь достать меня. Еще
через секунду он снова даст очередь по Дженне, и пули, пробив, как папье-маше, ее тело,
изрешетят мое.
Кровь заливала мне глаза, но все же я увидел, как он, вскинув "узи" над головой, опускает
под углом ствол, сейчас же пыхнувший длинным белым пламенем. Цепочка пуль, идущая
прямо мне в лоб, зазвенела по цементу, но вдруг остановилась в белом облаке цементной пыли.
На мостовую полетел пустой магазин, и, прежде чем он успел коснуться земли, его место занял
снаряженный. Киллер передернул затвор. В эту минуту я выбрался из-под Дженны и
выстрелил.
"Магнум" грохнул отрывисто и резко, и нападавшего подкинуло в воздух, словно сбоку
на него налетел грузовик. Потом, задергавшись, он рухнул наземь, выпустив из рук автомат. Я
перевалил назад безжизненное тело Дженны, вытер со лба ее кровь, заливавшую мне глаза, и
увидел, что убийца, судорожно извиваясь, пытается дотянуться до "узи". Автомат отлетел
метра на два с лишним, и одолеть это расстояние было непросто, если учесть, что его левая нога
ниже колена превратилась в какую-то кровавую кашу.
Подойдя, я с размаха пнул его ногой в лицо. Он глухо вскрикнул, и я ударил еще раз.
Тогда он затих.
Я вернулся к Дженне, опустился на мостовую, прямо в разливающуюся все шире лужу ее
крови. Потом приподнял убитую. Грудной клетки со всем содержимым у нее больше не было,
как не было и самой Дженны. Никаких тебе последних слов - просто труп, сломанной куклой
валяющийся у станции "Бостон Коммон" в самом начале нового дня. Теперь, когда стихла
стрельба, уже стали подтягиваться зеваки.
Я вытянул ее ноги - подогнутые, с расставленными в разные стороны ступнями - и
положил их поровней. Поглядел ей в лицо. Оно ничего мне не сказало. Еще одна смерть. Чем
чаще я с ней встречаюсь, тем меньше понимаю.
Дженна Анджелайн больше никому была не нужна.
Глава 11
Так же как в свое время Герой, я появился на первых полосах обеих городских газет. В
толпе оказался фотограф, и, когда все было кончено, он вернулся на место происшествия - не
успел, наверно, даже штаны просушить.
Этот малый щелкнул меня в ту минуту, когда я, подняв с земли и перекинув через плечо
"узи", склонился над Синей Бейсболкой. Я даже и не видел фотографа. На одном снимке я
оказался на фоне Капитолия - голова опущена, в руке "магнум". На переднем плане, в
крайнем нижнем углу еле-еле можно различить тело Дженны - оно не в фокусе.
"Трибьюн" поместила фотографию внизу слева на первой странице, зато "Ньюс"
размахнулась на всю первую полосу да еще дала ликующий заголовок, пришедшийся как раз на
Капитолий: "ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ВЫХОДИТ ПОБЕДИТЕЛЕМ В ПЕРЕСТРЕЛКЕ,
РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ". Как можно было употреблять слово "победитель",
если здесь же распростерта убитая женщина, остается за пределами моего разумения. Впрочем,
и журналистов можно понять: шапка "В ПЕРЕСТРЕЛКЕ, РАЗГОРЕВШЕЙСЯ СЕГОДНЯ
УТРОМ, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ ПРОИГРАЛ ВЧИСТУЮ" смотрелась бы не так эффектно.
Примерно в это же время появилась на поле битвы полиция. Фотографа прогнали за
торопливо натянутое оцепление, у меня забрали "узи" и мой пистолет, дали мне кофе, и мы
начали разбираться. Начали, но не кончили.
Через час я оказался в управлении полиции штата на Беркли-стрит, где начальство
решало, сажать меня до выяснения обстоятельств или нет. Пока оно думало, мне по-английски
и по-испански зачитывали мои права.
Среди полицейских у меня знакомых не много, и никто из них вроде бы не принимал
участия в этом расследовании. Тех двоих, кто занимался мной, я мысленно окрестил "Саймон и
Гарфанкел для бедных". Одного звали детектив Гейл-стон: он был маленький и разряженный
как попугай - вишневые брючки в складку, голубенькая рубашечка "оксфорд", кремовые
подтяжки крест-накрест, темно-красный галстук в тонкую синюю полоску. У него, наверно,
имелись жена, дети и кое-какие сбережения в банке. Это был добрый следователь.
Роль злого отвели тому, кого я про себя прозвал Гарфанкел, а все прочие называли
"детектив Ферри". Долговязый, сухопарый, в плотном коричневом костюме; брюки и рукава
явно коротковаты. Под пиджаком - неглаженая белая сорочка и темно-коричневый
дешевенький галстучек. Одним словом, воплощенная элегантность. У него были
соломенно-желтые волосы - говорю "были", потому что теперь на голове сияла плешь и лишь
по бокам что-то еще кустилось.
На месте происшествия оба вели себя довольно дружелюбно - протягивали мне
стаканчики с кофе, советовали не торопиться, опомниться, но по мере того, как на каждый
новый вопрос я отвечал неизменным: "Не знаю", Ферри начал раздражаться все сильней. Когда
же я отказался сообщить, кто меня нанял и чем именно мы с Дженной были заняты
непосредственно перед тем, как началась стрельба, он просто взбесился. Я понимал, что
произойдет в том случае, если я сдамся, - начнется допрос по всем правилам, под протокол,
всплывут некоторые сомнительные подробности из личной жизни сенатора Полсона. А может
быть, и ничего не произойдет. Но совершенно определенно - и в том и в другом случаях не
будет ни арестов, ни правосудия, и гибель чернокожей уборщицы, которая всего лишь хотела
быть нужной, не получит огласки.
Частному детективу с полицейскими ссориться - себе дороже. Время от времени они
оказывают услуги ему, а он - им, и так вот устанавливаются полезные контакты, и бизнес его
не хиреет и не чахнет. Но я плохо переношу враждебный тон, особенно когда моя одежда
пропитана кровью застреленной женщины, а сам я сутки не ел и не спал. Ферри, упершись
ногой в перекладину стула, на котором я сидел, нависал надо мной и рассказывал, что
произойдет с моей лицензией в том случае, если я не перестану "валять дурака".
- Вечно одно и то же, ребята. Ей-богу, надоело, - сказал я. - Придумали бы что-нибудь
новенькое. Ну, кто из вас сейчас крикнет: "Эй, кто там?! В камеру его!"?
В тридцатый раз за сегодняшнее утро Ферри глубоко втянул воздух ноздрями и спросил:
- Что вы делали вместе с Дженной Анджелайн?
В пятидесятый раз за сегодняшнее утро я сообщил ему, что ответа не будет. В эту минуту
дверь отворилась и в комнату для допросов вошел Чезвик Хартман.
Чезвик воплощает в себе все, чего вы вправе ждать от своего адвоката. Он ошеломительно
хорош собой, у него пышная каштановая шевелюра, откинутая со лба, он заказывает себе у Луи
костюмы по тысяче восемьсот долларов и редко надевает один и тот же дважды. Голос его густ
и бархатист, как виски двенадцатилетней выдержки, а перед тем как погрести оппонента под
ворохом латинских фраз и лавиной безупречной риторики, взгляд становится скучающим.
Помимо всего этого, у Чезвика громкое имя в юридическом мире.
В обычных обстоятельствах, чтобы залучить такую звезду к себе в адвокаты, я должен
был бы крупно выиграть в лотерею. Помог случай: несколько лет назад, в то самое время, когда
он должен был стать одним из совладельцев фирмы, где работал, его сестра Элиза -
студентка-второкурсница Йэльского университета - влипла в историю. Поначалу она, что
называется, баловалась кокаином, а когда это баловство разрослось до восьми доз в день,
девица ухнула на него свое годовое содержание, да еще и осталась должна несколько тысяч
разным лицам в Коннектикуте. Вместо того чтобы все рассказать брату, который распоряжался
ее деньгами, и навлечь на себя его гнев, Элиза предпочла договориться с этими самыми
коннектикутскими лицами. Были сделаны кое-какие снимочки.
И в один прекрасный день Чезвику звонят по телефону, подробно описывают сцены,
запечатленные на этих фотографиях, и говорят, что если он не выложит нечто пятизначное к
концу текущей недели, то в начале следующей, а точнее - в понедельник, снимки лягут на
стол старшего партнера фирмы. Чезвик был в панике. Дело было даже не в деньгах - он
обладал крупным состоянием, - а в том, как искусно вымогатели воспользовались и пагубным
пристрастием Элизы, и его любовью к ней. Чезвик был до такой степени поглощен судьбой
сестры, что во время нашей первой встречи я ни разу не почувствовал - он тревожится за свою
профессиональную репутацию. И меня это не могло не восхищать.
Встретившись со мной через посредство одного малого, которому он оказывал
юридическое содействие, Чезвик вручил мне деньги на расходы и сформулировал задачу -
изъять все фотографии вместе с негативами и получить абсолютную гарантию того, что шантаж
прекратится немедленно и навсегда. Мне было поручено передать вымогателям, что долг
Элизы выплачен полностью.
Зачем-то - а зачем, честное слово, сейчас уже не припомню - с собой в Коннектикут я
взял Буббу. После того как мы выяснили, что шантажисты были довольно-таки хилой группой
без прикрытия, без реальной силы и без малейшего намека на связи с кем-либо из политиков,
мы встретились с двумя из них на двенадцатом этаже Хартфордского небоскреба. Покуда я вел
переговоры с одним, Бубба взял другого за ноги и вывесил за окно. К тому времени, когда тот
обделался сверху донизу, его товарищ пришел к выводу, что мировое соглашение - это
наилучший исход нашей тяжбы, а сумма издержек равняется одному доллару, каковой и был
выплачен ему мелочью.
В благодарность Чезвик больше не берет с меня денег за свои услуги.
Сейчас он вскинул брови, заметив мою окровавленную одежду, и очень спокойно
произнес:
- Я хотел бы переговорить с моим доверителем наедине.
Ферри скрестил руки на груди и подался ко мне:
- Хотеть не вредно.
- Если вы сию же минуту не уберетесь отсюда, детектив, я вчиню управлению столько
исков за необоснованные задержания, аресты с нарушениями процессуальных норм,
превышение полномочий, что вы пробудете под судом лет двадцать. - Чезвик перевел взгляд
на меня: - Права тебе зачитали?
- Да.
- Конечно зачитали! - воскликнул Ферри.
- Как, вы все еще здесь? - Чезвик потянулся за своим портфелем.
- Пойдем-ка отсюда, - сказал Гейлстон.
- Никуда я не пойду, - огрызнулся Ферри. - Всякий еще будет мне тут...
Чезвик бесстрастно взирал на них, и Гейлстон взял своего напарника за локоть:
- Не связывайся с ним. Пойдем.
- Ваш коллега дал вам дельный совет, - сказал Чезвик.
- Мы еще встретимся, - сказал Ферри голосом профессора Мориарти.
- Когда вас привлекут - без сомнения. Только помните - я дорого беру. Начните
откладывать прямо сейчас.
Гейлстон снова потянул Ферри за руку, и они наконец вышли.
- Ну, что ты намеревался мне сказать без посторонних? - спросил я.
- Да ничего. Их просто надо с самого начала поставить на место. Мне так легче будет
работать. - Он снова посмотрел на мое залитое кровью лицо и одежду. - Вижу, у тебя
сегодня не самый удачный день.
Я медленно покачал головой.
- Тебя-то не задело? - продолжал он уже совсем другим тоном. - Правда не задело? Я
ведь толком и не знаю, что там было...
- Чезвик, сейчас я хочу только добраться до дому. Я устал, весь вымазан кровью,
голоден и вообще не в лучшем виде...
Он похлопал меня по плечу:
- Это вполне возможно. У меня для тебя хорошие новости от окружного прокурора: пока
что им тебе предъявить нечего, ты можешь считать себя свободным, но в интересах следствия
не должен без предупреждения и надолго уезжать из города. Ну, и всякое такое, сам знаешь.
- А мой пистолет?
- Вот пистолет, боюсь, они покуда оставят у себя - баллистическая экспертиза, то да
се...
Я кивнул:
- Можем идти?
- Уже ушли.
Он вывел меня наружу задним ходом, чтобы избежать встречи с репортерами, а по дороге
рассказал про фотографа.
- Я подтвердил капитану, что на снимках изображен именно ты. Этот малый - стрингер
и обслуживает обе наши газеты.
Мы прошли на стоянку к его машине. Чезвик не снимал руку с моего плеча - не то
ободряя меня, не то демонстрируя окружающим готовность немедленно осуществить
юридическую защиту.
- Патрик, - сказал он, - ты и вправду нормально себя чувствуешь? Не заехать ли нам в
госпиталь - пусть тебя осмотрят.
- Это ни к чему, я цел и невредим. Так что там с фотографом?
- Ты появишься в экстренном выпуске "Ньюс", который выйдет с минуты на минуту. Я
слышал, что и "Триб" тоже купила снимки. Газеты обожают такие происшествия - сегодня
утром герой-детектив...
- Я не герой, - ответил я. - Это отец у меня герой.
Потом он вез меня по городу в своем "Лексусе". Странно - все занимались своими
делами. В глубине души я ожидал, что время остановится и каждый застынет на месте, затаит
дыхание, ожидая развития событий. Однако люди сидели за ланчем, звонили по телефону,
уточняли время визита к зубному врачу, стриглись, договаривались насчет обеда, работали.
По дороге у нас с Чезвиком возникла дискуссия по поводу того, способен ли я в своем
теперешнем состоянии вести машину, и в конце концов он высадил меня на Гамильтон-плэйс и
велел, если мне потребуются его услуги, звонить по его личному номеру в любое время дня и
ночи. Потом он укатил вверх по Тремонту, а я остался стоять возле своей машины, не обращая
внимания на штрафной билетик на ветровом стекле и глядя на здание Коммон.
За прошедшие четыре часа все здесь обрело прежний и обычный вид. Оцепление было
снято, вопросы заданы, фамилии и адреса свидетелей записаны. Синюю Бейсболку погрузили
на машину "скорой помощи" и увезли, а тело Дженны в пластиковом мешке на "молнии"
отправили в морг.
Потом некто прошелся по эспланаде и соскреб кровь с бетона, и все снова стало как было.
Напоследок я еще раз посмотрел на все это и отправился домой.
А доехав, позвонил Энджи, сидевшей в нашей конторе через дорогу.
- Ты уже знаешь?
- Да, - сказала она очень тихо и спокойно. - Это я вызвала Чезвика. Он...
- Был, был. Спасибо тебе. Знаешь, Энджи, я сейчас хочу принять душ, переодеться,
поесть. Потом приду. Звонил кто-нибудь?
- Звонят беспрерывно. Патрик, скажи мне, ты в порядке?
- Нет, - ответил я. - Совсем не в порядке, но работаю над собой. Через час увидимся.
Струи обжигающе-горячей воды хлестали меня по затылку, барабанили по темени. Я все
же до известной степени католик, пусть и неважный, а потому мои реакции на боль и вину
связаны со словами "добела раскаленный", "пекло", "геенна огненная". В моей доморощенной
теологии жар равносилен спасению души.
Под душем я стоял минут двадцать, потом медленно вытерся, по-прежнему ощущая в
ноздрях и во рту кисловатый запах крови и горький вкус пороховой гари. Где-то здесь, в облаке
пара, твердил я себе, таится ответ, облегчение, возможность свернуть за угол и навсегда
избавиться от всего случившегося. Но пар улетучился, а мне ничего не осталось, кроме
собственной ванной и явственного запаха жареного.
Обвернувшись полотенцем, я вышел на кухню, где обнаружил Энджи, которая доводила
отбивную на сковороде до угольной черноты. Энджи, надо отдать ей справедливость,
принимается за стряпню не чаще чем раз в четыре года, и успех ей не сопутствует. Будь на то ее
воля, она бы вообще не подходила к плите и сделала бы свою кухню местом, где едят, но не
готовят.
Бессознательным движением поддернув полотенце так, чтобы оно закрывало мою медузу
на животе, я подошел к Энджи и из-за ее спины потянулся к плите, чтобы выключить конфорку.
Энджи повернулась ко мне лицом, оказавшись, таким образом, в моих объятиях. То, что я
сделал шаг в сторону и стал проверять, какой еще урон нанесен моей плите, с исчерпывающей
полнотой показывает, в сколь угнетенном состоянии духа я пребывал.
- Что я сделала не так? - осведомилась Энджи.
- Первая ошибка заключалась в том, что ты вообще включила плиту.
Она дала мне легкий подзатыльник:
- Ладно же. Попросишь меня еще когда-нибудь сготовить тебе.
- А еще говорят, что это только Рождество бывает раз в году, - сказал я и, обернувшись
от плиты, поймал на себе ее взгляд. Она смотрела на меня, как смотрят на ребенка, идущего по
бортику бассейна. - Но я благодарен тебе за твой порыв. Нет, серьезно - спасибо.
Передернув плечами, она продолжала смотреть на меня своими карамельными глазами -
теплыми и чуть влажными, а потом вдруг сказала:
- Обними меня, Патрик.
В ней было все, что случалось в моей жизни хорошего, - первый весенний дождь, и
субботний день в десять лет от роду, и ранние летние вечера на берегу моря, когда песок уже
остыл, а волны обретают цвет виски. У нее были сильные руки, у нее было крепкое и
податливое тело, и сердце ее колотилось у моей голой груди. Я ощущал запах ее шампуня и
чувствовал у себя под подбородком ее пушистый затылок.
Я отстранился первым, промямлив:
- Ну...
- Гну... - засмеялась она. - Ты еще весь мокрый, Юз. И моя рубашка теперь тоже
мокрая, - и тоже сделала шаг назад.
- Когда принимаешь душ, это случается.
Она отступила еще дальше и опустила голову:
- На автоответчике - мильон сообщений... А я... - Она обошла меня, взяла с плиты
сковороду с отбивной и понесла ее к мусорному ведру. - А я... как не умела готовить, так и не
научилась.
- Энджи, - сказал я.
Она все еще стояла спиной ко мне.
- Сегодня утром тебя чудом не убили.
- Энджи... - повторил я.
- Мне очень жалко Дженну, но ты чуть было не погиб. А если... - Она осеклась, и я
слышал, как она глубоко вдохнула воздух, чтобы справиться с собой. - А если бы это
случилось... мне вряд ли удалось бы... сохранить - как это говорится? - душевное равновесие,
будь оно проклято... Мне даже думать об этом невыносимо... меня это, знаешь, сильно
пристукнуло...
Я вдруг услышал голос Дженны в тот миг, когда я сказал ей, что вот Энджи мне,
например, нужна: "В таком случае держите ее крепче". Сделав несколько шагов, я взял Энджи
за плечи. Она откинула голову, так, что ее затылок уютно устроился прямо у меня под
подбородком.
Казалось, что воздух в кухне стал невероятно плотным и неподвижным. Оба мы затаили
дыхание - просто стояли, закрыв глаза, и ждали, когда уйдет страх.
А он не уходил.
Энджи отлепилась от меня и сказала:
- Ладно, надо, чтобы это осталось позади. Надо работать. Наш контракт ведь не
расторгнут?
Я отпустил ее плечи:
- Нет, не расторгнут. Сейчас я переоденусь, и мы возьмемся за дело.
Я вышел и спустя несколько минут появился на кухне в балахонистой красной футболке и
джинсах. Энджи повернулась ко мне, держа в руках тарелку:
- Особенно мне удались сегодня сэндвичи из магазина деликатесов.
- Надеюсь, ты не пробовала их разогреть или сдобрить чем-нибудь?
Она наградила меня красноречивым взглядом.
Я взял сэндвич, а Энджи уселась напротив и смотрела, как я
...Закладка в соц.сетях
