Жанр: Триллер
Рассказы
...а-Мухаммед-Али к старинной мечети
султана Хасана и воротам Баб эль-Азаб с башнями по бокам, сразу за которыми
проход меж двух круто поднимающихся стен ведет к величественной Цитадели,
возведенной самим Саладином4 из блоков разрушенных пирамид.
Солнце уже заходило, когда мы взобрались на эту кручу; обошли кругом
современную мечеть Мухаммеда Али5 и, встав у парапета, окинули
взором с головокружительной высоты волшебный Каир, весь в золоте резных
куполов, воздушных минаретов и ослепительных садов.
Высоко над городом вознесся огромный романский купол нового музея, а за
ним, по другую сторону загадочного желтого Нила, отца времен и династий,
затаили вечную угрозу пески Ливийской пустыни, волнистые, переливающиеся
всеми цветами радуги, стерегущие темные тайны веков.
Вслед за багряным закатом пришел пронизывающий холод египетской ночи.
Глядя на солнце, балансирующее на краю мира, как тот древний бог Гелиополя
Ра-Хорахти, или Солнце горизонта, мы четко различили на фоне алого пожара
зловещие очертания пирамид Гизы, этих древних гробниц, на которых к тому
времени, когда Тутанхамон всходил на золотой престол в далеких Фивах, уже
лежала пыль тысячелетий. И тогда нам стало ясно, что Каира сарацинского с
нас хватит, и настала пора прикоснуться к сокровенным тайнам Египта
изначального черного Кема Ра и Амона, Исиды и Осириса.
Экскурсия к пирамидам состоялась на следующий день. Сев в викторию мы
пересекли остров Гезиру с его гигантскими лебахиями и по небольшому
английскому мосту выехали на западный берег. Оттуда мы помчались сперва меж
двух рядов внушительной высоты лебахий, а затем мимо обширного
зоологического сада в сторону Гизы, пригорода Каира, где впоследствии был
воздвигнут мост, соединяющий Гизу непосредственно с Каиром. Свернув вглубь
страны по Шариа-эль-Харам, мы миновали район зеркально-гладких каналов и
убогих туземных деревушек, и вот, наконец, впереди замаячила цель наших
исканий, проступая сквозь рассветную дымку и отражаясь в перевернутом виде в
придорожных лужах. Воистину, сорок столетий взирали здесь на нас сверху
вниз, как говорил Наполеон своим солдатам.
Дорога взмыла круто вверх, и вскоре мы достигли пункта пересадки между
трамвайной станцией и отелем Мена-хаус . Мы не успели оглядеться, как наш
проводник уже раздобыл билеты на посещение пирамид и нашел общий язык с
толпой шумяых и агрессивных бедуинов, которые жили в соседней деревеньке,
нищей и грязной, и приставали ко всем путешественникам. Абдул держался с
достоинством и не только не подпустил никого к нам, но даже раздобыл у них
пару отличных верблюдов для меня и жены и осла для себя, а также нанял
группу мальчишек и взрослых мужчин в качестве погонщиков для наших животных.
Все это было, впрочем, совершенно излишне, да к тому же и накладно, ибо
расстояние, которое нам предстояло преодолеть, было столь незначительным,
что вполне можно было обойтись без верблюдов. Но мы не пожалели о том, что
пополнили свой опыт представлением об этом довольно неудобном средстве
передвижения по пустыне.
Пирамиды Гизы располагаются на высоком скалистом плато по соседству с
самым северным из царских и аристократических некрополей, построенных в
окрестностях ныне не существующего города Мемфиса, который находился на том
же берегу Нила, что и Гиза, но только чуть южнее, и процветал в период между
3400 и 2000 годами до рождества Христова. Крупнейшая из пирамид, так
называемая Большая пирамида, стоит ближе всех остальных к современной
дороге. Она была возведена фараоном Хеопсом, или Хуфу, около 2800 года до
нашей эры; высота ее составляет более 450 футов. К юго-западу от нее в один
ряд следуют пирамиды Хефрена и Микерина. Первая из них была сооружена спустя
поколение после пирамиды Хеопса и имеет чуть меньшую высоту, хотя и кажется
более высокой оттого, что расположена на возвышенном месте. Пирамида
Микерина, построенная ок. 2700 года, значительно уступает по высоте двум
первым. К востоку от второй пирамиды, на самом краю плато, возвышается
чудовищный Сфинкс немой, загадочный и умудренный знаниями тысячелетий. Он
стоит здесь с незапамятных времен, и никто не знает, каков был его
первоначальный облик, потому что в правление фараона Хефрена черты лица его
были изменены с целью придать им сходство с лицом его царственного
реставратора.
По соседству с тремя великими пирамидами находится также множество
второстепенных пирамид; часть их сохранилась, от другой остались жалкие
следы. Кроме того, все плато испещрено могилами вельмож более низкого,
нежели царский, сана. Гробницы эти изначально представляли собой глубокие
погребальные ямы, или камеры, с установленными над ними каменными мастабами,
сооружениями в форме скамей. Надгробия такого рода были обнаружены на других
мемфисских некрополях; образцом их может считаться надгробие Пернеба,
выставленное в Метрополитен-музее в Нью-Йорке. В Гизе, однако, все видимые
следы мастаб оказались либо уничтоженными временем либо расхищенными
любителями поживы, и только вырубленные в скалистом грунте камеры, одни из
которых по-прежнему занесены песком, другие расчищены археологами,
свидетельствуют о том, что здесь некогда находились захоронения. С каждой
могилой соединялась своего рода часовня, где жрецы и родня предлагали пищу и
молитву витающему над усопшим ка , или его жизненному началу. Часовни малых
гробниц размещались в уже упомянутых надстройках мастабах; похоронные же
часовни пирамид, где покоился царственный прах фараонов, представляли собой
как бы отдельные храмы, каждый из которых располагался к востоку от своей
пирамиды и соединялся дорожкой с довольно помпезным парадным входом с
пропилеями, находившимся на краю скалистого плато.
Вход в храм второй пирамиды, почти погребенный под песчаными заносами,
зияет бездонной своей глубиной к юго-востоку от Сфинкса. Традиция упорно
именует эти руины Храмом Сфинкса , что, может быть, справедливо, если,
конечно, лицо Сфинкса на самом деле представляет собой подлинное изображение
Хефрена, строителя второй пирамиды. Самые чудовищные слухи ходят о том, как
выглядел Сфинкс до Хефрена но каковы бы ни были изначальные черты его лица,
монарх заменил их своими собственными, чтобы люди могли глядеть на колосса
без содрогания.
Именно в огромном входном храме неподалеку от Сфинкса была найдена
диоритовая статуя Хефрена в натуральную величину. Ныне она хранится в
Египетском музее; я стоял перед ней, охваченный благоговейным трепетом. Не
знаю, раскопано ли это сооружение к настоящему дню, но тогда, в 1910 году,
большая его часть оставалась под землей, и вход туда на ночь надежно
запирался. Раскопками занимались немцы, так что весьма вероятно, что довести
дело до конца им помешала война или что-нибудь еще. Учитывая то, что мне
самому довелось пережить, а также кое-какие слухи, имеющие хождение среди
бедуинов и почти неизвестные и, уж во всяком случае, не принимаемые на веру
в Каире, я бы много отдал за то, чтобы узнать, чем кончилась история с одним
колодцем в поперечной галерее, где в свое время были обнаружены статуи
фараона в довольно странном соседстве со статуями бабуинов.
Дорога, по которой мы следовали на верблюдах в то утро, описывала
крутую дугу, минуя деревянное здание полицейского участка, почту, аптеку и
магазины по левую руку от нее, а затем сворачивала на юг и далее на восток,
делая, таким образом, полный изгиб и одновременно взбираясь на плато, так
что мы даже не заметили; как очутились лицом к лицу с пустыней, с
подветренной стороны от Большой пирамиды. Как будто неким циклопом было
воздвигнуто грандиозное сооружение, восточную грань которого мы теперь
огибали, глядя на простирающуюся далеко внизу долину с малыми пирамидами.
Еще дальше, к востоку от этих пирамид, сверкал вечный Нил, а к западу от них
мерцала вечная пустыня. Совсем рядом с нами угрожающе высились три главные
пирамиды. У самой крупной из них полностью отсутствовала наружная облицовка,
и обнажились громадные глыбы, составляющие ее основу. У двух других тут и
там виднелись ладно пригнанные куски облицовки, благодаря которой они в свое
время выглядели очень гладкими и аккуратными.
Мы спустились к Сфинксу и застыли перед ним, не в силах произнести ни
слова, как бы зачарованные его тяжелым невидящим взглядом. На могучей
каменной груди его едва различался символ Ра-Хорахти, за изображение
которого ошибочно принимали Сфинкса в эпоху поздних династий, и хотя
табличка между огромными лапами чудовища была покрыта песком, мы вспомнили
слова, начертанные на ней Тутмосом 4-ым, и о видении, что посетило его,
когда он был наследником престола. С этого момента улыбка Сфинкса стала
вселять в нас безотчетный ужас, и в памяти нашей всплыли легенды о подземных
переходах под исполином, уходящих глубоко-глубоко вниз, в такие бездны, о
которых даже страшно подумать бездны, связанные с тайнами более древними,
чем тот Египет, что раскапывают современные археологи, и имеющие зловещее
отношение к наличию в древнем пантеоне Нила безобразных богов с головами
животных. Именно в этот миг я впервые задался праздным вопросом, все
кошмарное значение которого прояснилось лишь много часов спустя.
Тем временем к нам стали присоединяться другие туристы, и мы
проследовали к погребенному под заносами песка Храму Сфинкса. Он находится в
пятидесяти ярдах к юго-востоку от гиганта и уже упоминался мною как парадный
вход в коридор, ведущий в погребальный храм Второй пирамиды, расположенный
на плато. Большая часть храма все еще оставалась нераскопанной, и хотя нас
провели по современному коридору в алебастровую галерею, а оттуда в
вестибюль с колоннами, в меня закралось подозрение, что Абдул и местный
служитель-немец показали нам далеко не все, что заслуживало внимания.
Затем мы совершили традиционную прогулку по плато с пирамидами, в ходе
которой осмотрели Вторую пирамиду с характерными руинами погребального храма
к востоку от нее. Третью пирамиду с ее миниатюрными южными спутницами и
разрушенным восточным храмом; каменные надгробия и могилы представителей
четвертой и пятой династий; и, наконец, знаменитую гробницу Кэмпбелла,
зияющую черным провалом в пятьдесят три фута глубиной с затаившимся на дне
саркофагом. Один из наших погонщиков очистил последний от песка, спустившись
в головокружительную бездну на веревке.
Внезапно до нас донеслись крики со стороны Большой пирамиды, где группу
туристов буквально осаждала толпа бедуинов, наперебой предлагавших
продемонстрировать быстроту в пробежках на вершину пирамиды и обратно.
Рекордное время для такого подъема и спуска, говорят, составляет семь минут,
однако некоторые хорошо тренированные шейхи с сыновьями уверяли нас, что
смогут уложиться в пять, если только им будет предложен, так сказать,
необходимый стимул в виде щедрого бакшиша.
Никакого стимула они не получили, зато Абдул по нашей просьбе сводил
нас на вершину пирамиды, откуда открывался непревзойденно величественный вид
не только на Каир, блиставший в отдалении на фоне крепостной стены
золотисто-лиловых холмов, образующих как бы его корону, но и на все пирамиды
в окрестностях Мемфиса от Абу Роаша на севере до Дашура на юге. Саккарская
ступенчатая пирамида, представляющая собой переходную форму между невысокой
мастабой и собственно пирамидон, соблазнительной четко вырисовывалась
вдалеке среди песков. Именно рядом с этим переходным сооружением была в свое
время обнаружена знаменитая гробница Пернеба, т.е. более, чем в четырехстах
милях к северу от горной долины Фив, где покоится Тутанхамон. И в который
уже раз я словно онемел, объятый неизъяснимым трепетом. Глубокая древность,
подступающая со всех сторон, и тайны, которые, казалось, хранил в себе и
лелеял каждый из этих памятников старины, наполнили меня таким благоговением
и чувством бесконечности, каких я прежде не испытывал.
Измученные восхождением и докучливыми бедуинами, поведение которых
выходило за рамки всех приличий, мы почли за благо избавить себя от нудных и
утомительных экскурсий внутрь пирамид, куда вели очень тесные и душные
проходы, в которых можно было передвигаться только ползком. Между тем на
наших глазах несколько особо выносливых ходоков готовились к посещению
самого крупного из мемориалов пирамиды Хеопса. Оплатив с лихвой и отпустив
свой местный эскорт, мы пустились в обратный путь, припекаемые
послеполуденным солнцем и опекаемые верным Абдулом Раисом, и только пройдя
половину пути, пожалели о своей нелюбознательности. Ибо о нижних коридорах
пирамид, коридорах, не упоминаемых в путеводителях ходили самые
фантастические слухи; известно было также то, что археологи, которые открыли
эти коридоры и приступили к их обследованию, тут же сблокировали входы в них
и теперь держат их местонахождение в тайне.
Разумеется, все эти сплетни были по большей части безосновательны, по
крайней мере, на первый взгляд; и все же то упорство, с каким проводился
запрет на посещение пирамид по ночам, а самых нижних ходов и склепа Большой
пирамиды независимо от времени суток, наводило на некоторые размышления.
Впрочем, что касается второго запрета, то причиной ему, вероятно, служило
опасение, что психологическое воздействие на посетителя может оказаться
слишком сильным: согнувшийся в три погибели бедняга будет чувствовать себя
как бы погребенным под гигантской каменной грудой, где единственная связь с
внешним миром узкий тоннель, по которому можно передвигаться лишь ползком и
вход в который в любой момент может быть завален в результате случайности
или злого умысла. Одним словом, все это выглядело столь загадочно и
интригующе, что мы решили при первой же возможности нанести пирамидам
повторный визит. Мне эта возможность предоставилась гораздо ранее, чем я мог
ожидать.
В тот же вечер, когда наши спутники, несколько утомленные напряженной
программой дня, устроились отдыхать, мы с Абдулом пошли прогуляться по
живописным арабским кварталам. Я уже любовался ими при свете дня, и мне не
терпелось узнать, как выглядят эти улицы и базары в сумерках, когда
чередование сочных, густых теней с мягкими закатными лучами должно лишь
подчеркивать их пленительность и эфемерность. Толпы прохожих редели, но в
городе было по-прежнему многолюдно. Проходя по рынку медников
Сукен-Накхасину, мы наткнулись на компанию подгулявших бедуинов, которыми,
по всем признакам, верховодил дерзкий малый с грубыми чертами лица и в лихо
заломленной набекрень феске. Он еще издали нас приметил, и судя по взгляду,
отнюдь не дружелюбному, которым он одарил Абдула, мой верный проводник был
здесь хорошо известен и, вероятно, слыл за человека насмешливого и
высокомерного.
Возможно, юнца возмущала та странная копия полуулыбки-полуусмешки
Сфинкса, которую я сам столь часто замечал на лице Абдула и которая вызывала
во мне любопытство пополам с раздражением; а, может быть, ему был неприятен
глухой, как бы замогильный резонанс голоса моего проводника. Как бы то ни
было, обмен ругательствами и поношениями с упоминанием имен родных и близких
состоялся незамедлительно и носил весьма оживленный характер. Этим, однако,
дело не кончилось. Али Зиз, как звал Абдул своего обидчика, когда не
употреблял более энергичных прозвищ, принялся дергать моего спутника за
халат, тот не заставил себя ждать с ответным действием, и вот уже оба
неприятеля самозабвенно тузили друг друга. Еще немного, и внешний вид
соперников был бы изрядно попорчен, тем более, что они уже потеряли свои
головные уборы, составлявшие предмет священной гордости обоих, но тут
вмешался я и силой разнял драчунов.
Поначалу обе стороны не весьма благосклонно отнеслись к моим действиям,
однако, в конце концов, пусть не мир, но перемирие состоялось. Противники в
угрюмом молчании стали приводить в порядок свою одежду. Немного поостыв,
каждый из них встал в благородную позу, каковая резкая перемена выглядела
довольно впечатляюще. Затем неприятели заключили своего рода договор чести,
являющийся в Каире, как я вскоре узнал, традицией, освященной веками. В
соответствии с договором спор предстояло уладить посредством ночного
поединка на кулаках на вершине Большой пирамиды, спустя долгое время после
ухода последнего любителя поглазеть на пирамиды при лунном свете. Каждый из
дуэлянтов обязывался привести с собой
секундантов, поединок должен был начаться в полночь и состоять из
нескольких раундов, проводимых в как можно более цивилизованной манере.
Много было в упомянутых условиях такого, что возбудило во мне живейший
интерес. Дуэль уже сама по себе обещала быть не просто ярким, но и
уникальным зрелищем, а когда я представил себе сцену борьбы на этой древней
громаде, что высится над допотопным плато Гизы, при бледном свете луны,
воображение мое распалилось еще сильнее, заставив задрожать во мне каждую
жилку. Адбул охотно согласился принять меня в число своих секундантов, и
весь оставшийся вечер мы рыскали с ним по всевозможным притонам в самых
злачных районах города преимущественно в северо-восточной части площади
Эзбекие, где он вылавливал по одному махровых головорезов и сколачивал из
них отборную шайку, которой суждено было стать, так сказать, фоном баталии.
Уже минуло девять, когда наша компания верхом на ослах, прозванных в
честь таких царственных особ и именитых гостей Египта, как Рамзес, Марк
Твен, Дж.П.Морган и Миннехаха, неторопливо двинулась через лабиринты улиц,
минуя то восточные, то европейские кварталы. По мосту с бронзовыми львами мы
пересекли мутные воды Нила, утыканного лесом мачт, и задумчивым легким
галопом направились по обсаженной лебахиями дороге, ведущей в Гизу. Путь наш
длился немногим более двух часов. Подъезжая к месту, мы встретили остатки
туристов, возвращавшихся в Каир, и поприветствовали последний трамвай,
следовавший туда же. Наконец, мы остались лицом к лицу с ночью, прошлым и
луной.
А потом перед нами выросли пугающие громады пирамид. Казалось, они
таили в себе некую допотопную угрозу, чего я не заметил прежде, при дневном
свете. Теперь же даже наименьшая из них заключала в себе как бы намек на
что-то потустороннее. Впрочем, разве не в этой именно пирамиде во времена
шестой династии была погребена царица Нитокрис коварная Нитокрис,
пригласившая однажды всех своих врагов к себе на пир в храм под Нилом и
утопившая гостей, приказав отворить шлюзы? Я вспомнил, что о Нитокрис среди
арабов ходят странные слухи? и что при определенных фазах луны они
сторонятся Третьей пирамиды. Да и не эту ли царицу имел в виду поэт Томас
Мур, когда слагал следующие строки (их любят повторять мемфисские
лодочники):
Живет в подводных тайниках,
Вся в золоте и жемчугах,
Та нимфа, что слывет в веках
Хозяйкой Пирамиды?
Как мы ни спешили, Али Зиз и его клевреты оказались расторопнее. Мы еще
издали приметили их ослов: фигуры животных четко вырисовывались на фоне
пустынного плато. Вместо того, чтобы следовать прямой дорогой к отелю
Мена-хаус , где нас могла увидеть и задержать сонная безобидная полиция, мы
свернули к Кафрел-Хараму, убогой туземной деревушке, расположенной рядом со
Сфинксом и послужившей местом стоянки для ослов Али Зиза. Грязные бедуины
привязали верблюдов и ослов в каменных гробницах придворных Хефрена, а затем
мы вскарабкались по скалистому склону на плато и песками прошли к Большой
пирамиде. Арабы шумным роем обсыпали ее со всех сторон и принялись
взбираться по стертым каменным ступеням. Абдул Раис предложил мне свою
помощь, но я в ней не нуждался.
Почти каждому, кто путешествовал по Египту, известно, что исконная
вершина пирамиды Хеопса источена веками, в результате чего получилась
относительно плоская площадка в двенадцать ярдов по периметру. На этом-то
крохотном пятачке мы и расположились, образовав как бы живой ринг, и уже
через несколько секунд бледная луна пустыни сардонически скалилась на
поединок, который, если не брать в расчет характер выкриков со стороны
болельщиков, вполне мог бы происходит в любом американском спортивном клубе
низшей лиги. Здесь так же, как и у нас, не ощущалось нехватки в запрещенных
приемах, и моему не вполне дилетантскому глазу практически каждый выпад,
удар и финт говорил о том, что противники не отличаются разборчивостью в
методах. Все это длилось очень недолго, и, несмотря на свои сомнения
относительно использовавшихся приемов, я ощутил нечто вроде гордости за свою
собственность, когда Абдул Раис был объявлен победителем.
Примирение свершилось с необыкновенной быстротой, и среди последовавших
за ним объятий, возлияний и песнопений я готов был усомниться в том, что
ссора имела место на самом деле. Как ни странно, но мне также показалось,
что я в большей степени приковываю к себе внимание, нежели бывшие
антагонисты. Пользуясь своими скромными познаниями в арабском, я заключил из
их слов, что они обсуждают мои профессиональные выступления, где я
демонстрирую свое умение освобождаться от самых различных пут и выходить из
импровизированных темниц. Манера, в которой велось обсуждение, отличалась не
только изумительной осведомленностью обо всех моих подвигах, но и явным
недоверием и даже враждебностью по отношению к ним. Только теперь я
постепенно стал осознавать, что древняя египетская магия не исчезла
бесследно, но оставила после себя обрывки тайного оккультного знания и
жреческой культовой практики, каковые сохранились среди феллахов в форме
суеверий столь прочных, что ловкость любого заезжего хахви или фокусника
вызывает у них справедливую обиду и подвергается сомнению. Мне снова
бросилось в глаза разительное сходство моего проводника Абдула с
древнеегипетским жрецом, или фараоном, или даже улыбающимся Сфинксом, я
вновь услышал его глухой, утробный голос и содрогнулся.
Именно в этот момент, как бы в подтверждение моих мыслей, произошло то,
что заставило меня проклинать ту доверчивость, с которой я принимал события
последних часов за чистую монету, между тем как они представляли собой
чистой воды инсценировку, притом весьма грубую. Без предупреждения (и я
думаю, что по сигналу, незаметно поданному Абдулом), бедуины бросились на
меня всей толпой, и вскоре я был связан по рукам и ногам, да так крепко, как
меня не связывали ни разу в жизни ни на сцене, ни вне ее.
Я сопротивлялся, сколько мог, но очень скоро убедился, что в одиночку
мне не ускользнуть от двадцати с лишним дюжих дикарей. Мне связали руки за
спиной, согнули до предела ноги в коленях и намертво скрепили между собой
запястья и лодыжки. Удушающий кляп во рту и повязка на глазах дополнили
картину. После этого арабы взвалили меня к себе на плечи и стали спускаться
с пирамиды. Меня подбрасывало при каждом шаге, а предатель Абдул без устали
говорил мне колкости. Он издевался и глумился от души; он заверял меня своим
утробным голосом, что очень скоро мои магические силы будут подвергнуты
величайшему испытанию и оно живо собьет с меня спесь, которую я приобрел в
результате успешного прохождения через все испытания, предложенные мне в
Америке и Европе. Египет, напомнил он мне, стар, как мир, и таит в себе
множество загадочных первозданных сил, непостижимых для наших современных
знатоков, все ухищрения которых поймать меня в капкан столь дружно
провалились.
Как далеко и в каком направлении меня волокли, я не знаю положение мое
исключало всякую возможность точной оценки. Определенно могу сказать одно:
расстояние не могло быть значительным, поскольку те, кто нес меня, ни разу
не ускорили шага, и в то же время я находился в подвешенном состоянии на
удивление недолго. Вот именно эта ошеломляющая краткость пройденного пути и
заставляет меня вздрагивать всякий раз, как я подумаю о Гизе и его плато;
сама мысль о близости к каждодневным туристическим маршрутам того, что
существовало тогда и, должно быть, существует по сей день, повергает меня в
трепет.
Та чудовищная аномалия, о которой я веду речь, обнаружилась не сразу.
Опустив меня на песок, мошенники обвязали мне грудь веревкой, протащили меня
несколько футов и, остановившись возле ямы с обрывистыми краями, погрузили
меня в нее самым невежливым образом. Словно целую вечность, а то и не одну,
я падал, ударяясь о неровные стены узкого колодца, вырубленного в скале.
Поначалу я думал, что это одна из тех погребальных шахт, которыми изобилует
плато, но вскоре чудовищная, почти неправдоподобная глубина ее лишила меня
всех оснований для каких бы то ни было предположений.
С каждой секундой весь ужас переживаемого мною становился все острее.
Что за абсурд так бесконечно долго опускаться в дыру, проделанную в сплошной
вертикальной скале, и до сих пор не достигнуть центра земли! И разве могла
веревка, изготовленная человеческими руками, оказаться настолько длинной,
чтобы увлечь меня в эти адские бездонные глубины? Проще было предположить,
что возбужденные чувства вводят меня в заблуждение. Я и по сей день не
уверен в обратном, потому что знаю, сколь обманчивым становится чувство
времени, когда ты перемещаешься против своей воли, или когда твое тело
находится в искривленном положении. Вполне я уверен лишь в одном: что до
поры до времени я сохранял логическую связность мыслей и не усугублял и без
того ужасную в своей реальности картину продуктами собственного воображения.
Самое большее, что могло иметь место, это своего рода мозговая иллюзия, от
которой бесконечно далеко до настоящей галлюцинации.
Вышеописанное, однако, не имеет отношения к моему первому обмороку.
Суровость испытания шла по возрастающей, и первым звеном в цепи всех
последующих ужасов явилось весьма заметное прибавление в скорости моего
спуска. Те, кто стоял наверху и травил этот нескончаемо длинный трос,
похоже, удесятерили свои усилия, и теперь я стремительно мчался вниз,
обдираясь о грубые и как будто даже сужавшиеся стены колодца. Моя одежда
превратилась в лохмотья, по всему телу сочилась кровь ощущение от этого по
неприятности своей превосходило даже мучительную и острую боль. Не меньшим
испытаниям подвергался и мой нюх: поначалу едва уло
...Закладка в соц.сетях
