Жанр: Триллер
Рассказы
... Он
ослабил хватку, а заметив мое возмущение и обиду, похоже, несколько усмирил
свой пыл. Через секунду рука его снова напряглась, однако на сей раз уже в
более дружелюбном пожатии, подталкивая меня в сторону стула; после этого он
с задумчивым и каким-то тоскливым выражением лица подошел к захламленному
столу и принялся что-то писать по-французски своим натужным, вымученным
почерком иностранца.
Записка, которую он в конце концов протянул мне, содержала просьбу
проявить терпимость к допущенной резкости и простить его. Занн также
написал, что он стар, одинок, и страдает странными приступами страха и
нервными расстройствами, имеющими отношение как к его музыке, так и к
некоторым другим вещам. Ему очень понравилось то, как я слушал его игру, и
он будет очень рад, если я и впредь стану заходить к нему, не обращая
внимания на его эксцентричность. Однако он не может при посторонних
исполнять свою причудливую музыку, равно как и не выносит, когда при нем это
делают другие; кроме того, он терпеть не может, когда чужие люди прикасаются
к каким-либо вещам у него в комнате. Вплоть до нашей встречи в коридоре он и
понятия не имел, что я слышал его игру у себя в комнате, и был бы очень рад,
если бы я при содействии Бландо переехал куда-нибудь пониже этажом, куда не
долетали бы звуки его инструмента. Разницу в арендной плате он был готов
возместить лично.
Занятый расшифровкой его ужасающих каракулей, я невольно проникся
большей снисходительностью к несчастному старику. Подобно мне, он стал
жертвой ряда физических и душевных недугов, а моя увлеченность метафизикой
во многом приучила меня быть терпимее и добрее к людям. Неожиданно, в
наступившей тишине, со стороны окна, послышался какой-то слабый звук --
видимо, на ночном ветру скрипнул ставень, — причем я, так же, как и старый
Эрих Занн, невольно вздрогнул от прозвучавшего шороха. Покончив с чтением, я
пожал хозяину квартиры руку и расстались мы, можно сказать, почти друзьями.
На следующий день Бландо предоставил в мое распоряжение более дорогую
квартиру на третьем этаже, располагавшуюся между апартаментами престарелого
ростовщика и комнатой респектабельного драпировщика. Теперь надо мной вообще
никто не жил.
Впрочем, довольно скоро я обнаружил, что желание Занна видеть меня
почаще оказалось не столь сильным, как могло показаться в ту ночь, когда он
уговаривал меня съехать с пятого этажа. К себе он меня не приглашал, а когда
я по собственной инициативе однажды нанес ему визит, держался как-то
скованно и играл явно без души. Встретиться с ним можно было лишь по ночам,
поскольку днем он отсыпался и вообще никого не принимал.
Нельзя сказать, чтобы я стал проникаться к нему еще большей симпатией,
хотя и сама комната в мансарде, и доносившаяся из нее причудливая музыка
странным образом завораживали, манили меня. Я испытывал необычное желание
выглянуть из того самою окна, посмотреть на доселе остававшийся невидимым
склон холма, устремить свой взор поверх стены и взглянуть на простиравшиеся
за нею поблескивающие крыши домов и шпили церквей. Как-то раз днем, когда
Занн был в театре, я даже хотел, было, подняться в мансарду, однако дверь в
нее оказалась заперта.
Тем не менее, я продолжал тайком слушать очную игру старого немого
музыканта. Для этого я сначала крадучись пробирался на свой бывший пятый
этаж, а потом и вовсе набрался смелости и восходил по скрипучему последнему
лестничному пролету, который вел непосредственно к его квартире. Стоя там, в
узеньком холле перед закрытой дверью, в которой даже замочная скважина была
прикрыта специальной заглушкой, я нередко слышал звуки, наполнявшие меня
смутным, не поддающимся описанию страхом, словно я являлся свидетелем
какого-то непонятного чуда и надвигающейся неведомо откуда никем не
разгаданной тайны. Причем нельзя сказать, что звуки эти были неприятными
или, тем более, зловещими — нет, просто они представляли собой диковинные,
неслыханные на земле колебания, а в отдельные моменты приобретали поистине
симфоническое звучание, которое, как мне казалось, попросту не могло быть
воспроизведено одним-единственным музыкантом. Определенно, Эрих Занн был
гением некоей дикой силы.
Прошло несколько недель, и его музыка стала еще более необузданной,
даже неистовой, а сам он заметно осунулся и совсем ушел в себя. Теперь он
уже вообще в любое время суток отказывался принимать меня и, когда бы мы ни
встретились с ним на лестнице, неизменно уклонялся от каких- либо дальнейших
контактов.
Однажды ночью, по обыкновению стоя у него под дверью, я неожиданно для
себя услышал, что звучание виолы переросло в некую хаотичную какофонию. Это
был кромешный ад нелепых, чудовищных звуков, воспринимая которые, я уже
начал было сомневаться в собственном здравом рассудке, если бы вместе с этим
звуковым бедламом, доносившимся из-за запертой двери мансарды, не различал
горестных подтверждений того, что этот кошмар, увы, был самой настоящей
реальностью — то были ужасные, лишенные какого-либо содержания и, тем
более, смысла, мычащие звуки, которые мог издавать только немой, и которые
способны были родиться лишь в мгновения глубочайшей тоски или страха.
Я несколько раз постучал в дверь, но ответа так и не дождался. Затем
еще некоторое время подождал в темном холле, дрожа от холода и страха, пока
не услышал слабые шорохи, явно свидетельствовавшие о том, что несчастный
музыкант робко пытался подняться с пола, опираясь на стул. Предположив, что
он только что очнулся от внезапно поразившего его припадка, я возобновил
свои попытки достучаться до него, одновременно громко произнося свое имя,
поскольку искренне хотел хоть как-то подбодрить старика.
Вскоре я услышал, как Занн прошаркал к окну, плотно закрыл не только
его створки, но также и ставни, после чего доковылял до двери и с явным
усилием отпер замки и засовы. На сей раз у меня не оставалось сомнений в
том, что он действительно искренне рад моему приходу: лицо его буквально
светилось от облегчения при виде меня, пока он цеплялся за мой плащ подобно
тому, как малое дитя хватается за юбку матери.
Отчаянно дрожа всем телом, старик усадил меня на стул, после чего сам
опустился рядом; на полу у его ног небрежно валялись инструмент и смычок.
Какое-то время он сидел совершенно неподвижно, нелепо покачивая головой,
хотя одновременно с этим явно к чему-то внимательно и напряженно
прислушиваясь, Наконец он, похоже, успокоился, удовлетворенный чем-то одному
лишь ему ведомым, прошел к столу, нацарапал короткую записку, передал ее
мне, после чего снова опустился на стул у стола и принялся быстро писать
что-то уже более длинное. В первой записке он молил меня о прощении и просил
ради удовлетворения собственного же любопытства дождаться, когда он закончит
более подробное письмо, уже по-немецки, в котором опишет все те чудеса и
кошмары, которые мучили его все это время.
Прошло, пожалуй, не меньше часа. Я сидел, наблюдая, как увеличивается
стопка лихорадочно исписанных истов, и вдруг заметил, что Занн сильно
вздрогнул, словно от какого-то резкого потрясения. Я увидел, что он
пристально смотрит на зашторенное окно и при этом дрожит всем телом, В тот
же момент мне показалось, что я также расслышал какой-то звук; правда,
отнюдь не мерзкий и страшный, а скорее необычайно низкий и донесшийся словно
откуда-то издалека, как если бы издал его неведомый музыкант, находящийся в
одном из соседних домов или даже далеко за высокой стеной, заглянуть за
которую мне так до сих пор ни разу не удалось.
На самого же Занна звук этот произвел поистине устрашающее воздействие:
карандаш выскользнул из его пальцев, сам он резко встал, схватил свою виолу
и принялся исторгать из ее чрева дичайшие звуки, словно намереваясь
разорвать ими простиравшуюся за окном ночную темень. Если не считать
недавнего подслушивания под дверями его квартиры, мне еще никогда в жизни не
доводилось слышать ничего подобного.
Бесполезно даже пытаться описать игру Эриха Занна в ту страшную ночь.
Подобного кошмара, повторяю, мне еще слышать не приходилось. Более того, на
сей раз я отчетливо видел перед собой лицо самого музыканта, на котором
словно застыла маска невыразимого, обнаженного ужаса. Он пытался вымолвить
что-то — словно хотел отогнать от себя, услать прочь нечто неведомое мне,
но для него самого определенно жуткое.
Скоро игра его приобрела фантастическое, бредовое, совершенно
истеричное звучание, и все же продолжала нести в себе признаки несомненной
музыкальной гениальности, которой явно был наделен этот странный человек. Я
даже разобрал мотив — это была какая-то дикая народная венгерская пляска,
из тех, что можно иногда услышать в театре, причем тогда я отметил про себя,
что впервые Занн заиграл произведение другого композитора.
Громче и громче, неистовее и яростнее взвивались пронзительные,
стонущие звуки обезумевшей виолы. Сам музыкант покрылся крупными каплями
пота, извивался, корчился всем телом, то и дело поглядывая в сторону
зашторенного окна. В его бешеных мотивах мне даже пригрезились сумрачные
фигуры сатиров и вакханок, зашедшихся в безумном вихре облаков, дыма и
сверкающих молний. А потом мне показалось, что я расслышал более отчетливый
и одновременно устойчивый звук, исходящий определенно не из виолы — это был
спокойный, размеренный, полный скрытого значения, даже чуть насмешливый
звук, донесшийся откуда-то далеко с запада.
И тотчас же в порывах завывающего ветра за окном заходили ходуном
ставни — словно таким образом природа вздумала отреагировать на сумасшедшую
музыку. Виола Занна теперь исторгала из себя такие звуки — точнее даже не
звуки, а вопли, — на которые, как я полагал прежде, данный инструмент не
был способен в принципе. Ставни загрохотали еще громче, соскочили с запора и
оглушительно захлопали по створкам окна. От непрекращающихся сокрушительных
ударов стекло со звоном лопнуло и внутрь ворвался леденящий ветер, неистово
затрещали сальные свечи и взметнулась куча исписанных листов, на которых
Занн намеревался раскрыть мучившую его душу ужасную тайну. Я посмотрел на
старика и убедился в том, что взгляд его начисто лишился какой-либо
осмысленности: его голубые глаза резко выпучились, остекленели и словно
вообще перестали видеть, тогда как отчаянная игра переросла в слепую,
механическую, невообразимую мешанину каких-то неистовых звуков, описать
которую не способно никакое перо.
Внезапно налетевший порыв ветра, еще более сильный, чем прежде,
подхватил листы бумаги и потащил их к окну — я кинулся, было, следом, но
они исчезли в ночи. Тогда я вспомнил про свое давнее желание выглянуть из
того окна — тою самого единственного окна на улице д'Осейль, из которого
можно было увидеть простирающийся за стеной склон холма и панораму
раскинувшегося вдалеке города. Время было позднее, но ночные огни улиц
всегда заметны издалека, и я рассчитывал увидеть их даже сквозь потоки
дождя.
Но все же, стоило мне выглянуть из того, самого высокого в доме и всем
районе слуховою окна, я не увидел под собой ни города, ни малейшего намека
на свет улиц. Перед и подо мной простиралась бесконечная темень космоса,
сплошной бездонный, неописуемый мрак, в котором существовали лишь какое-то
неясное движение и музыка, но не было ничего из того, что я помнил в своей
земной жизни. Пока я стоял так, объятый необъяснимым ужасом, новый порыв
ветра окончательно задул обе свечи, и я оказался окутанным жестокой,
непроницаемой темнотой, видя перед собой словно оживший безбрежный хаос и
слыша за спиной обезумевшее, демоническое завывание виолы.
Я невольно отступил назад, не имея возможности вновь зажечь свет,
наткнулся на стол, опрокинул стул, пока наконец не добрел до того места, где
мрак сливался воедино с одуряющими звуками музыки. Даже не имея
представления о том, с какой силой мне довелось столкнуться, я мог, по
крайней мере, попытаться спасти и себя самого, и Эриха Занна. В какое-то
мгновение мне показалось, что меня коснулось нечто мягкое и обжигающе
холодное — я пронзительно вскрикнул, но голос мой потонул в зловещем,
надрывном плаче виолы, откуда-то из темноты вылетел конец обезумевшею
смычка, уткнувшийся в мое плечо — я понял, что почти вплотную приблизился к
музыканту. По-прежнему на ощупь я двинулся вперед, прикоснулся к спинке
стула Занна, отыскал его плечи и отчаянно попытался привести старика в
чувство.
Он не отреагировал на мои настойчивые попытки, тогда как виола
продолжала играть с неослабевающим пылом, Тогда я протянул руки к его
голове, намереваясь остановить его машинальное кивание, и прокричал ему в
ухо, что мы должны как можно скорее бежать из этого места сосредоточения
ночных кошмаров, Однако он не прекращал неистовой, ошалелой игры, пока все,
что находилось в этой мансарде, не пустилось в пляс в порывах и завихрениях
неослабевающего ночного урагана.
Как только моя рука прикоснулась к уху старика, я невольно вздрогнул:
Эрих Занн был холоден как лед, неподвижен и, казалось, не дышал. Я каким-то
чудом отыскал входную дверь и укрепленный на ней массивный деревянный засов,
резко отдернул его в сторону и в дикой спешке устремился куда угодно, только
бы подальше от этого сидящего в темноте старца с остекленевшим взором, и от
призрачного завывания его проклятой виолы, чье неистовство нарастало с
каждой секундой.
Перепрыгивая через бесконечные ступени темного дома; очумело проносясь
по крутым и древним ступенькам улицы с ее покосившимися домами; гулко стуча
каблуками и спотыкаясь на булыжной мостовой и на окутанной мерзким зловонием
черной набережной; пересекая с разрывающейся от напряженного дыхания грудью
темный каменный мост и устремляясь к более широким, светлым улицам и
знакомым мне бульварам, я наконец достиг желанной цели, хотя воспоминания об
этом бесконечном и ужасном беге, кажется, навечно поселились в моем
сознании. Помню я и то, что на улице совершенно не было ветра, что над
головой ярко светила луна, и вокруг меня приветливо помигивали огни ночного
города.
Несмотря на мои неустанные поиски и расспросы, мне так и не удалось
повторно найти улицу д'Осейль. Впрочем, я и не особенно сожалею — ни о ней
самой, ни о потере в невообразимой бездне мрака тех исписанных мелким
почерком листов бумаги, которые остались тем единственным, что могло
объяснить мне музыку Эриха Занна.
Говард Ф.Лавкрафт. Наследство Пибоди
---------------------------------------------------------------
Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта
---------------------------------------------------------------
1
1
Мне так и не довелось лично познакомиться с моим прадедом Эзафом
Пибоди, хотя я достиг уже пятилетнего возраста к тому времени, как он отдал
Богу душу в своей огромной старой усадьбе, лежавшей к северо-востоку от
городка Уилбрэхем, штат Массачусетс. Из воспоминаний моего детства
сохранилось лишь одно, связанное с поездкой в те края. Старик тогда уже был
при смерти и нс вставал с постели; отец с матерью поднялись в его спальню,
оставив меня с няней внизу, так что я его даже и не увидел. По слухам, он
был весьма состоятелен, но время сводит на нет любое богатство, как и вообще
все в этом мире, ибо даже казалось бы вечному камню на деле отмерен свой
срок что уж тогда говорить о столь преходящем и ненадежном предмете, как
деньги. Сплошь и рядом солидные некогда капиталы тают под возрастающим из
года в год налоговым бременем, уносятся по частям с каждой новой постигающей
семью смертью. Вот уж чего-чего, а смертей в нашем семействе было
предостаточно. За моим прадедом, скончавшимся в 1907 году, вскоре
последовали двое моих дядьев один был убит на Западном фронте, а другой
пошел ко дну вместе со злосчастной Лузитанией . Поскольку третий мой дядя
умер еще раньше и никто из троих не был женат, все права на старинное
поместье перешли к моему отцу сразу после смерти деда в 1919 году.
Отец мой, в отличие от большинства его предков, не был провинциалом. Не
питая пристрастия к радостям деревенской жизни, он оставил унаследованный
дом вместе с землями на произвол судьбы, а прадедовские капиталы вложил в
несколько прибыльных предприятий в Бостоне и Нью-Йорке. Мать также не
разделяла внезапно пробудившийся во мне интерес к сельской старине и в
особенности к нашему затерянному где-то в провинциальной глуши родовому
гнезду. Однако мои родители так и не пришли к согласию относительно его
продажи, хотя я припоминаю один случай, когда во время очередного моего
приезда домой из колледжа мать завела разговор на эту тему и предложила
сбыть с рук бесполезное и не приносящее доходов имущество. Отец очень строго
и холодно прекратил обсуждение вопроса; я помню этот его неожиданно
оледеневший не могу найти более подходящего определения голос и его странное
упоминание о каком-то неизвестном доселе наследстве Пибоди . Вот в точности
его тогдашние слова: Дед предсказал, что когда-нибудь один из его потомков
обретет наследство в полной мере . Мать на это презрительно фыркнула: Что
там еще за наследство? Разве отец твой уже давным-давно не пустил его по
ветру за самым малым остатком? Отец промолчал, ограничив свои доводы этой
единственной ледяной фразой и оставив меня в убеждении, что существуют некие
и весьма серьезные причины сохранять за собой право на эту собственность,
как будто под словом наследство подразумевалось что-то иное, не могущее быть
переданное другим лицам обычным законным порядком.
Однако сам отец так никогда и не собрался навестить заброшенную
усадьбу; земельный и прочие налоги регулярно вносились в казну нашим
поверенным Ахавом Хопкинсом, адвокатом из Уилбрэхема. Время от времени он
присылал родителям отчеты о состоянии имущества, которые неизменно
оставлялись ими без внимания, а на все предложения и советы выделить
средства на поддержание дома в мало-мальски приличном виде они отвечали в
том духе, что тратить на это свои деньги считают пустым и чуть ли даже не
вредным занятием.
Итак, усадьба пребывала в запустении, и не похоже было на то, что со
временем такое положение изменится. Пару раз адвокат по собственной
инициативе пытался было сдать ее в аренду, но даже в период недолгого
подъема деловой активности в Уилбрэхемс ему удалось привлечь туда лишь
временных постояльцев, вскорости съехавших прочь и вновь предавших старый
дом Пибоди в распоряжение ветров, дождей, солнца и неумолимо бегущих лет.
Таким образом и обстояли дела на момент, когда я вступил во владение
наследством после трагической гибели моих родителей в автомобильной
катастрофе осенью 1929 года. Несмотря на резкое падение цен на недвижимость
и на биржевой кризис, разразившийся в конце того же года и ознаменовавший
собой начало Великой Депрессии, я все же решился продать свою собственность
в Бостоне и восстановить старинный особняк неподалеку от Уилбрэхема с тем,
чтобы поселиться в нем самому. Смерть родителей сделала меня единственным
владельцем довольно крупного состояния, и теперь я мог позволить себе
отказаться от юридической практики, что и сделал без всякого сожаления, ибо
данный род занятий требовал гораздо больше исключительной точности,
аккуратности и внимания, чем я был расположен ему уделять по складу своего
характера.
Теперь осуществление моих замыслов зависело от того, насколько быстро
мог быть отремонтирован сельский дом или хотя бы его часть, куда я
намеревался переезжать. Здание это возводилось на протяжении многих лет
несколькими поколениями семьи Пибоди. Первоначально построенный в 1787 году
дом являл собой типичный образчик старого колониального стиля невысокий
(второй этаж так и остался незавершенным), простой и строгой планировки, с
четырьмя массивными колоннами по фасаду. Позднее это строение стало основой
если угодно, ядром постепенно разрастающейся усадьбы. Каждое новое поколение
ее обитателей что-нибудь переделывало или дополняло сперва был надстроен
второй этаж, куда вела винтовая лестница, затем появились боковые крылья и
флигели; так что ко времени моего приезда этот обширный комплекс построек
занимал уже более акра земли, если считать вместе с лужайкой и садом, столь
же запущенными, как и все остальное хозяйство.
Благородная строгость линий, характерная для зданий колониального
периода, была в значительной степени смягчена трудами сменявших друг друга
строителей, не слишком озабоченных такими вещами, как цельность
архитектурного облика; результаты их творческих поисков были видны повсюду
высокая остроконечная крыша дома вдруг как-то неуклюже переходила в покатую
крышу мансарды, различной формы большие и малые в том числе чердачные окна
были прорублены где попало, а широкий, украшенный затейливой резьбой карниз
мог преспокойно соседствовать со своим донельзя примитивным подобием. В
целом же, несмотря на все эти недостатки, старый дом произвел на меня
благоприятное впечатление, хотя, пожалуй, иному знатоку он показался бы лишь
жалкой, заведомо неудачной попыткой совмещения разных, архитектурных стилей
и видов декоративной отделки. При взгляде издалека. однако, усадьба во
многом выигрывала за счет огромных вековых дубов и вязов, чьи роскошные
кроны нависали над домом, окружая его с трех сторон; с четвертой же к нему
примыкал старый сад, в котором среди неухоженных, буйно разросшихся кустов
роз поднимались молодые тополя и березки. Да и сам дом с его потемневшими от
времени стенами, на фоне которых терялись могучие стволы деревьев, хранил в
себе черты если не былого великолепия, то, по крайней мере, какой-то особой
мрачной торжественности.
Я насчитал в доме не менее двадцати семи комнат, три из которых,
расположенные в юго-восточном крыле, показались мне наиболее подходящими для
устройства своих апартаментов. Распорядившись насчет ремонта, я в течение
всей осени и первой половины зимы периодически наезжал сюда из Бостона,
чтобы лично проследить за ходом работ. Я видел, как старое дерево после
очистки и вошения приобретает красивый теплый оттенок: а вскоре проведенное
в дом электричество изгнало из комнат угрюмый полумрак, и лишь задержка с
водопроводом отложила мой переезд до поздней зимы; но вот наконец этот день
настал двадцать четвертого февраля я переступил порог дома моих предков уже
не только в качестве наследника, но и как его постоянный жилец. Весь
следующий месяц я был занят составлением планов реконструкции остальной
части усадьбы. Одно время я подумывал было об удалении некоторых позднейших
элементов для того, чтобы воссоздать первоначальный облик дома, но потом
отказался от этой затеи и решил оставить все как есть, сохранив тот колорит
и тот своеобразный дух, что был привнесен многими поколениями живших здесь
людей и многочисленными событиями, происходившими некогда в этих стенах.
К концу месяца я вполне освоился на новом месте и даже успел его
полюбить; таким образом то, что казалось сперва лишь причудой, внезапным
душевным порывом, обернулось теперь глубокой и устойчивой привязанностью. На
мою беду, привязанность эта со временем зашла чересчур далеко, и я, сам того
не заметив, оказался на ложном пути, приведшем меня к результату, не
имеющему ничего общего с моими исключительно благими намерениями. А началось
все с того, что я замыслил перенести останки моих родителей, покоившихся на
небольшом кладбище в Бостоне, в старый фамильный склеп семьи Пибоди,
вырубленный в склоне холма неподалеку от дома и хорошо видный из его задних
окон, хотя и совершенно незаметный с проходящего перед усадьбой шоссе. Мало
того, я решил найти и доставить в Соединенные Штаты прах моего дяди, павшего
на поле битвы где-то во Франции, и тем самым воссоединить почти всех членов
нашего рода на исконных землях Пибоди. Подобная идея могла прийти в голову
только склонному к уединению и затворничеству холостяку то есть именно тому,
кем я успел стать всего за один месяц, проведенный в огромном пустом доме в
окружении чертежей и набросков, сделанных по моей просьбе местным
архитектором, за месяц, ставший переломным в моей жизни и безвозвратно
отдаливший меня от всего, что прежде составляло ее суть.
Таковы вкратце были причины, приведшие меня в один из последних дней
марта ко входу в фамильный склеп со связкой ключей, которую мне передал мой
уилбрахэмский доверенный. Само по себе сооружение отнюдь не бросалось в
глаза оно целиком находилось внутри холма, так что наружу выступала одна
лишь массивная дверь, да и та была полускрыта деревьями и кустами, которые
вот уже много лет никем не расчищались и не подстригались. Дверь, как и вся
гробница, делалась с расчетом на века; строительство это велось практически
одновременно с постройкой дома, и с той поры представители нескольких
поколений нашей семьи, начиная со старого Джедедии Пибоди, нашли здесь свое
последнее пристанище. Проникнуть внутрь оказалось не так уж легко дверь как
будто вросла в проем и очень долго сопротивлялась моим усилиям, но в конце
концов подалась, и передо мной открылся черный зев склепа.
Мои покойные родственники покоились каждый в своем гробу всего их было
тридцать семь, иные в отдельных каменных нишах, иные просто внизу у стены.
Впрочем, в первых с краю нишах находились уже не гробы, а то немногое, что
от них осталось, а ниша, предназначенная для Джедедии, была вообще пуста ни
даже кучки праха там, где должен был стоять гроб. Все другие были на месте,
располагаясь в строгом хронологическом порядке, за исключением гроба с
останками моего прадеда Эзафа Пибоди он почему-то оказался выдвинутым из
длинного ряда гробов, установленных на особом уступе вдоль стены с нишами
здесь были все сравнительно недавно умершие члены семьи, в том числе мой дед
и один из моих дядьев. Внимательно осмотрев гроб Эзафа Пибоди, я к своему
глубокому изумлению обнаружил следы постороннего вмешательства кто-то явно
пытался поднять крышку, судя по тому, что одна из крепежных петель была
сломана, а остальные расшатаны и едва держались в своих гнездах.
Первым моим побуждением было поправить крыш
...Поділитися у соцмережах
