Жанр: Триллер
Рассказы
...меня - если бы мне только увидеть..."
Марш сделал паузу, в его голосе чувствовались жесткость и напряжение.
"Нет. Не сейчас. Вы увидите это в надлежащее время. Вы говорите, что
это имеет для вас значение - да, так и есть, даже больше. Если бы вы знали,
вы бы не были столь нетерпеливы. Бедный Дени! Боже мой, как мне жаль!"
Мое горло внезапно пересохло, в то время как их лихорадочные голоса
сделались оглушительно громкими. Что имел ввиду Марш? Неожиданно я увидел,
что он прервал разговор и вошел в дом в одиночестве. Я услышал, как хлопнула
парадная дверь, и его шаги раздались на лестнице. С веранды все еще
доносилось тяжелое гневное дыхание Марселин. С болью в сердце я отошел от
окна, чувствуя, что должны произойти еще очень серьезные события, прежде чем
я смогв спокойно позволить Дени возвратиться.
После того вечера атмосфера в доме стала еще напряженнее, чем прежде.
Марселин привыкла к лести и восхищению со стороны окружающих, и шок от
нескольких грубых слов Марша оказался слишком велик для ее характера. Никому
в доме не стало возможно жить с ней, поскольку после отъезда бедного Дени
она принялась изводить своими оскорблениями всех домочадцев. Когда Марселин
не находила внутри дома никого, с кем можно было бы поскандалить, она
отправлялась в хижину Софонисбы и проводила там многие часы, разговаривая со
зловещей зулусской старухой. Тетя Софи была единственный человеком, кто мог
вести себя достаточно униженно, чтобы общаться с ней, и когда я однажды
попробовал подслушать их диалог, то обнаружил, что Марселин шептала что-то о
"древних секретах" и "неведомом Кадате", в то время как негритянка,
раскачиваясь туда-сюда в своем кресле, время от времени издавала
нечленораздельные звуки почтения и восторга.
Но ничто не могло разрушить ее безумное увлечение Маршем. Она
разговаривала с ним весьма грустным и злым тоном, однако становилась все
более послушной его желаниям. Для него это было очень удобно, так как теперь
он получил возможность использовать ее в качестве натуры всякий раз, когда
собирался рисовать. Он пытался выражать благодарность за ее отзывчивость,
но, думаю, даже в его изысканной вежливости крылись своего рода неуважение и
неприязнь. Что касается меня, то я искренне ненавидел Марселин! В те дни
ничто не могло смягчить это чувство. И, конечно, я был доволен, что Дени
находился далеко отсюда. Его письма, не столь частые, как мне хотелось бы,
несли печать волнения и тревоги.
К середине августа по замечаниям Марша я понял, что портрет был почти
готов. Его настроение казалось все более и более сардоническим, хотя
характер Марселин немного улучшился в связи с перспективой увидеть предмет,
щекотавший ее тщеславие. Я до сих пор помню тот день, когда Марш сказал, что
закончит работу в течение недели. Марселин заметно похорошела, хотя
продолжала ядовито посматривать на меня. Казалось, будто ее намотанные
волосы сжались вокруг головы.
"Я должна первой увидеть портрет!" - заявила она. Затем, улыбнувшись
Маршу, она сказала:
"А если он мне не понравится, я порву его на кусочки!"
Во время ответа на лице Марша появилось самое загадочное выражение,
какое я когда-либо видел у него.
"Я не могу ручаться за ваш вкус, Марселин, но, клянусь, это будет
великолепно! Не потому, что я хочу добиться какой-то особенной благодарности
- искусство ценно само по себе, - но этот портрет должен быть написан.
Только подождите еще немного!"
В течение следующих нескольких дней у меня было зловещее предчувствие,
как будто завершение картины предполагало некую катастрофу вместо
облегчения. Дени ничего не писал мне, а агент в Нью-Йорке сказал, что мой
сын планировал какую-то поездку в деревню. Я задавался вопросом, каковы
будут последствия окончания работы Марша. Какое странное сочетание элементов
- Марш и Марселин, Дени и я! Как эти элементы в конечном счете будут
реагировать друг на друга? Когда мои опасения стали слишком большими, я
попробовал связать их со своей болезнью, но это объяснение совершенно не
удовлетворило меня.
IV
Итак, во вторник 26 августа, наконец, произошло это событие. Я встал
раньше обычного, позавтракал, но затем почувствовал себя довольно плохо
из-за болей в позвоночнике. С недавних пор они ужасно беспокоили меня, и я
был вынужден принимать опий, когда боль становилась совершенно невыносимой.
Внизу еще никого не было, за исключением слуг, хотя я слышал, как Марселин
вышла их своей комнаты. Марш спал в аттической комнате, превращенной в
студию, и поскольку он работал преимущественно в позднее время, то редко
вставал раньше полудня. Приблизительно в десять часов боль взяла верх надо
мной, и я принял двойную дозу опия и лег в комнате на диване. Последнее, что
я слышал, были шаги Марселин наверху. Жалкое создание - если бы вы знали!
Она, должно быть, прохаживалась перед длинным зеркалом, любуясь собой. Это
было типично для нее. Тщеславие от начала до конца - упоение собственной
красотой, такое же, как упоение той небольшой роскошью, которую Дени смог
предоставить ей.
Я не просыпался до заката и сразу понял, сколько времени проспал, по
золотистому свету и длинным теням за окном. Никого поблизости не было, и
своеобразная тишина, казалось, парила надо всем. Внезапно вдалеке послышался
слабый стон, дикий и прерывистый, который показался мне смутно знакомым. Я
не склонен к каким-то внутренним предчувствиям, но на этот раз я сразу очень
испугался. Мне снились сны - более страшные, нежели те, что снились в
предыдущую неделю, и теперь они жутко сочетались с темной мучительной
действительностью. Во всем этом месте застыла ядовитая атмосфера. Позже я
подумал, что некоторые звуки, должно быть, проникли в мой бессознательный
мозг в течение сна. Моя боль, тем не менее, значительно спала, и я без труда
встал и принялся ходить.
Достаточно скоро я убедился в том, что произошло что-то неладное. Марш
и Марселин могли кататься верхом, но кто-то должен был готовить обед на
кухне. Вместо этого была только тишина, кроме того отдаленного то ли стона,
то ли завывания, то ли вопля. Никто не ответил, когда я подергал старомодный
шнур звонка, чтобы позвать Сципиона. Затем, в надежде найти кого-нибудь, я
стал бродить по дому и вскоре увидел пятно, расползшееся на потолке - яркое
пятно, которое, должно быть, проникло сквозь пол комнаты Марселин.
Мгновенно я забыл о своих недугах и поспешил наверх, чтобы выяснять,
что случилось. Все ужасы, что могут происходить под солнцем, промелькнуло в
моем сознании, пока я боролся с деформированной сыростью дверью ее тихой
комнаты, и наиболее отвратительным в этом было ужасное ощущение и роковое
ожидание каких-то зловещих событий. На меня давила мысль о том, что
безымянный ужас, наконец, прорвался, что запредельное, космическое зло нашло
пристанище под крышей моего дома, результатом чего могли быть только кровь и
трагедия.
Дверь, наконец, поддалась, и я, запинаясь, вошел в большую комнату,
затененную ветвями больших деревьев за окнами. На мгновение я ничего не мог
делать, кроме как вздрагивать от омерзительного зловония, ворвавшегося в мои
ноздри. Затем, включив электрический свет и оглядевшись вокруг, я остановил
взгляд на невыразимом богохульном предмете, лежавшем на желто-синем коврике.
Предмет лежал вниз лицом в большой луже темной густой крови, и на его
обнаженной спине виднелся окровавленный отпечаток башмака. Кровь была
разбрызгана повсюду - на стенах, на мебели и на полу. Мои колени
подогнулись, пока я разглядывал эту сцену, так что я был вынужден резко
упасть в кресло. Этим предметом, очевидно, был человек, хотя поначалу
идентифицировать его было непросто, так как на нем не было одежды, а
большинство волос на голове было варварски вырезано или, скорее, вырвано.
Тело человека имело цвет темной слоновой кости, и я понял, что это, видимо,
была Марселин. Отпечаток башмака на спине придавал телу еще более чудовищный
вид. Я не мог даже представить странную, ужасную трагедию, которая, должно
быть, имела здесь место, пока я спал в нижней комнате. Когда я поднял руку,
чтобы обтереть капли на лбу, я увидел, что мои пальцы были перепачканы
липкой кровью. Я вздрогнул, а затем понял, что кровь, вероятно, находилась
на поверхности двери, которую неизвестный преступник, выходя, закрыл. Он
забрал оружие с собой; так я решил, поскольку никаких смертоносных
инструментов здесь не было видно.
Исследуя пол, я обнаружил группу липких отпечатков, похожих на тот, что
был на теле, которые вели от этого ужасного предмета к двери. Был также и
другой след крови, причем его происхождение казалось мне необъяснимым -
широкая непрерывная линия, как будто отмечавшая путь какой-то огромной змеи.
Сначала я решил, что он возник, должно быть, из-за того, что чего убийца
волочил что-то за собой. Затем, заметив, что некоторые из отпечатков ног
накладывались на этот загадочный след, я был вынужден допустить, что он
появился еще до того, как убийца вышел из комнаты. Но какое ползающее
существо могло находиться здесь вместе с жертвой и преступником и при этом
покинуло комнату до того, как убийца закончил свое дело? Задав себе этот
вопрос, я обратил внимание на новую серию отдаленных призрачных возгласов.
Наконец, с трудом очнувшись от летаргического ужаса, я снова сдвинулся
с места и стал следовать отпечаткам на полу. Я не мог даже предположить, кто
был убийцей, так же как не мог объяснить отсутствие слуг. Я смутно ощущал,
что должен подняться в аттическую комнату Марша, но прежде, чем эта идея
окончательно созрела в моем мозгу, я увидел, что кровавый след действительно
ведет меня туда. Был ли Марш убийцей? Неужели его свела с ума напряженная
атмосфера в доме, и он внезапно сорвался?
В аттическом коридоре след ослабел, и отпечатки почти исчезли, сливаясь
с темным ковром. Однако я все еще мог различить странную одинокую линию,
предшествующую основному следу; она вела прямо к закрытой двери студии
Марша, исчезая примерно в середине щели под ней. Очевидно, она пересекла
порог в тот момент, когда дверь была широко открыта.
Мое сердце тяжело стучало от усталости, но я взялся за ручку двери и
обнаружил, что она не заперта. Открыв ее, я немного постоял в тусклом свете
вечернего зарева, чтобы подготовиться к тому новому кошмару, который мог
ожидать меня. На полу явно было что-то, напоминающее человека, и я включил
лампу.
Как только вспыхнул свет, я увидел этот ужасный предмет - это был
бедняга Марш, - а затем я в неверии и отчаянии уставился на то живое
существо, что дрожало и смотрело на меня из открытого дверного проема,
ведущего в спальню Марша. Это был взъерошенный человек с безумным взглядом,
покрытый засохшей кровью и держащий в руке жуткое мачете, которое служило
одним из украшений на стене студии. Однако даже в этот чудовищный момент я
узнал в нем того, кто, по моему мнению, должен был быть в тысяче миль
отсюда. Это было мой сын Дени - или безумец, который когда-то было Дени.
Мое появление вроде бы частично привело его в сознание или, по крайней
мере, вернуло память моему несчастному мальчику. Он выпрямился и попытался
поднять голову, как будто старался отряхнуться от мрачного воздействия
окружающей обстановки. Я не мог вымолвить ни слова, но лишь двигал губами.
Мой взгляд на мгновение упал на фигуру, лежащую на полу перед тяжело
задрапированным плотной тканью мольбертом - фигуру, к которой вел странный
кровавый след и которая, казалось, была оплетена какими-то темными вязкими
нитями. Направление моего взгляда, очевидно, нашло отклик в смятенном
сознании Дени, поскольку он внезапно начал бормотать хриплым шепотом
какие-то слова, смысл которых я скоро ухватил.
"Я должен был уничтожить ее... она была дьяволом... верховной жрицей
вселенского зла... отродье бездны... Марш знал и пытался предупредить меня.
Добрый старина Фрэнк - я не убивал его, хотя и был готов к тому прежде, чем,
наконец, все понял. Но я понял - и уничтожил ее... а затем эти проклятые
волосы..."
Я в ужасе слушал его; Дени на секунду поперхнулся от волнения,
остановился, и снова продолжил.
"Ты не знал... ее письма стали странными, и я понял, что она влюбилась
в Марша. Потом она почти прекратила писать. Он никогда не упоминал о ней, и
я чувствовал, что что-то не так. Я подумал, что должен возвратиться и
выяснить, в чем дело. Я не стал предупреждать тебя, поскольку ты вряд ли
согласился бы со мной. Я хотел удивить их. Приехав сегодня около полудня, я
зашел в дом и отослал всех слуг, оставив только полевых рабочих, поскольку
их хижины находятся вне пределов слышимости. Я сказал Мак-Кэйбу, чтобы тот
получил для меня кое-какие вещи на мысе Жирардо и не особо старался
вернуться завтрашнего дня. Я велел Мэри отвезти всех негров на старом
автомобиле в деревню Бенд-Виллэдж на отдых, сообщив им, что мы собираемся
отъехать на что-то вроде пикника и не будем нуждаться в их услугах. Затем я
сказал тем, кто остался охранять негритянские домики, что им лучше остаться
на всю ночь у двоюродного брата дяди Сципа".
Речь Дени стала совершенно бессвязной, и мне пришлось напрягать слух,
чтобы разбирать каждое слово. Мне вновь показалось, что я слышу отдаленный
дикий вопль, но Дени продолжил свой рассказ.
"Я увидел, что ты спишь нижней комнате и вряд ли вскоре проснешься.
Затем я стал тихо красться наверх, чтобы застать врасплох Марша и... ту
женщину!"
Мой сын вздрогнул, не решившись произнести имя Марселин. В тот же
момент я увидел, что его глаза расширились одновременно с разорвавшим тишину
криком, который теперь производил впечатление все более знакомого.
"Ее не было в своей комнате, поэтому я поднялся в студию. Дверь была
закрыта, и я услышал голоса внутри. Я не стал стучать - просто ворвался в
помещение и увидел ее позирующей для картины. Обнаженную, но всю обвитую
адскими волосами. И всеми возможными способами строящую глазки Маршу.
Мольберт стоял довольно далеко от двери, так что я не мог видеть
изображение. Их обоих очень потрясло мое вторжение, и Марш опустил свою
кисть. Я был в гневе и сказал ему, что он должен показать мне портрет, но он
постепенно успокоился и заявил мне, что работа еще не закончена. Осталось
день или два - а затем я увижу картину, в то время как она ее еще не видела.
Но это не удовлетворило меня. Я принялся настаивать, но он покрыл
портрет бархатной завесой прежде, чем я смог разглядеть его. Он был готов
сопротивляться, дабы не позволить мне увидеть полотно, но она... она
поднялась со своего места и подошла ко мне. Сказала, что мы должны увидеть
это. Фрэнк ужасно разозлился и ударил меня кулаком, когда я, в свою очередь,
попытался ударить его и сдернуть завесу. Я отразил удар и буквально
нокаутировал его. Затем я был практически оглушен тем воплем, что издало
это... существо. Она сама сняла покрывало и бросила взгляд на то, что
нарисовал Марш. Я оглянулся и увидел, что она, как сумасшедшая, выбежала из
студии - а затем я увидел изображение".
Безумие вновь вспыхнуло в глазах моего сына, когда он дошел до этого
места в рассказе, и на секунду мне показалось, что он готов наброситься на
меня с мачете. Но после паузы он немного успокоился.
"О, Боже - этот портрет! Никогда не смотри на него! Сожги его вместе с
драпировкой и брось пепел в реку! Марш знал - и предупреждал меня. Он знал,
что на самом деле представляла собой эта женщина... или леопард, или
горгона, или ламия, чем бы она ни была. Он пытался намекать мне на это еще с
тех пор, как я встретил ее в парижской студии Марша, но это нельзя было
выразить словами. Я полагал, что люди клеветали на нее, когда шептали
ужасные вещи - она загипнотизировала меня так, что я не мог верить простым
фактам - но это изображение выдало ее тайну целиком - всю ее чудовищную
сущность!
Боже, ведь Фрэнк - великий художник! Этот портрет - самое грандиозное
произведение, которое создала живая душа с эпохи Рембрандта! Было бы
преступлением сжечь его - но гораздо большим преступлением будет позволить
ему существовать; точно так же было бы отвратительным грехом позволить этой
женщине-демону продолжать жить. В ту минуту, когда я разглядывал картину, я
понял, кем она была и какую роль она играла в кошмарной тайне, пришедшей к
нам со времени Ктулху и Старцев - тайне, которая была почти стерта, когда
погрузилась в океан Атлантида, но сохранилась в скрытых традициях,
аллегорических мифах и запретных полуночных ритуалах. Ты должен знать, что
ее культ был настоящим, ни намека на подделку. Было бы великим благом, если
бы ее культ оказался имитацией. Но это было старая, отвратительная тень
того, что философы никогда не смели упоминать - то, на что намекает
Некрономикон и отображается в символической форме в колоссах острова Пасхи.
Она думала, что мы не могли распознать ее, что ложная внешность будет
удерживать нас до тех пор, пока мы за бесценок не продадим свои бессмертные
души. И была отчасти права - мою душу она, в конце концов, получила. Ей
нужно было всего лишь ждать. Но Фрэнк - добрый старина Фрэнк - был намного
умнее и проницательнее меня. Он знал, что все это значило, и решил
нарисовать ее. Я не сомневаюсь в том, что пронзительно взвизгнула и убежала
именно тогда, когда увидела картину. Портрет еще не был полностью готов, но,
видит Бог, и этого было достаточно.
Затем я понял, что должен убить ее - уничтожить ее и все, что связано с
ней. Это была инфекция, которую не могла вынести здоровая человеческая
кровь. Было также еще кое-что - но ты никогда не узнаешь, если сожжешь
изображение, не взглянув на него. Я ворвался в ее комнату с этим мачете, что
снял со стены, оставив все еще оглушенного Фрэнка лежащим на полу. Он,
однако, дышал, и я знал и благодарил небеса за то, что не убил его.
Я застал ее перед зеркалом, заплетающую свои проклятые волосы. Она
обернулась ко мне, как дикий зверь, и начала буквально выплевывать наружу
свою ненависть к Маршу. Тот факт, что она была влюблена в него - и я знал об
этом - только усугублял ее злобу. В течение минуты я не мог двигаться, и она
едва не гипнотизирования меня. Затем я подумал об изображении, и это
нарушило короткий период ее очарования. Она поняла это по моим глазам и,
должно быть, также заметила и мачете. Я никогда не видел такого дикого
взгляда даже у зверей из джунглей, какой она бросила на меня. Она прыгнула
на меня, подобно леопарду, растопырив когтями, но я оказался быстрее. Я
взмахнул мачете, и этим все кончилось".
Дени снова был вынужден остановиться, и я наблюдал, как пот стекает по
его лбу через брызги крови. Но через мгновение он продолжил хриплым голосом.
"Я сказал, что этим все кончилось - но, Господи! Борьба еще только
началась! Я чувствовал, что сражался с легионами Сатаны, и под конец оставил
след своей ноги на спине той твари, которую уничтожил. Затем я видел, что
богохульная прядь густых черных волос начинает скручиваться и извиваться
сама по себе.
Я мог бы догадаться об этом. Об этом говорилось в древних легендах. Эти
проклятые волосы имели собственную жизнь, которую нельзя было прекратить,
уничтожив лишь само существо. Я знал, что должен сжечь их и начал рубить
волосы мачете. Боже, это была дьявольская работа! Они были жесткие - как
будто железные провода, - но я сумел сделать это. Но самым отвратительным
было смотреть на то, как корчится и сопротивляется этот большой моток волос.
В тот момент, когда мне оставалось разрубить или раздавить последнюю
прядь, я услышал какой-то жуткий крик, раздавшийся позади дома. Тебе он
знаком - он все еще периодически продолжается. Я не знаю, что чей это был
крик, но он, должно быть, как-то связан с этим адским делом. Он едва ли
похож на что-либо, слышанное мною раньше, но явно не к добру. В первый раз,
когда я услышал этот крик, он очень больно ударил по моим нервам, и я
упустил несколько волос. Но затем мне пришлось вести еще более трудную битву
- в следующую секунду локон повернулся ко мне, и из одного из его концов,
самостоятельно связавшегося в узел, подобный какой-то гротескной голове,
высунулся ядовитый язык. Я ударил его мачете, и он отвернулся. Затем, когда
я снова смог вздохнуть, оправившись от шока, вызванного криком и необычным
превращением волос, я увидел, что чудовищный предмет пополз по полу, как
большая черная змея. На некоторое время я застыл в бессилье, но когда эта
тварь исчезла под дверью, я смог сдвинуться с места и, спотыкаясь, побрел
вдогонку. Я держался широкого кровавого следа, который вел наверх. Он привел
меня сюда - и пусть небеса проклянут меня, если я не видел через дверной
проем, как тварь, подобно взбесившейся гремучей змее, и с той же яростью, с
какой она кидалась на меня, набросилась на бедного, лишенного сознания
Марша, а затем, наконец, обвилась вокруг него, как питон. Он начал приходить
в сознание, но эта гнусная змея обхватила его прежде, чем он встал на ноги.
Я знал, что вся ненависть женщины-демона была в этой змее, но я не мог
добить ее. Я пытался спасти Фрэнка, но это было выше моих сил. Даже мачете
оказалось бесполезным - я не мог свободно размахнуться им, не рискуя рассечь
Фрэнка на куски. Я видел, как напряглись эти чудовищные кольца, видел
несчастного Фрэнка, умирающего на моих глазах - и все время откуда-то издали
доносился этот ужасный призрачный вой.
Это все. Я поместил бархатную ткань над картиной и надеюсь, что она
никогда не будет снята. Портрет должен быть сожжен. Я не смог оторвать
мерзкие кольца от тела бедного Фрэнка - они буквально въелись в него, как
какая-то щелочь, и кажется, утратили всякую подвижность. Это было похоже на
то, как будто этот змееобразный локон выразил своего рода извращенную
нежность к человеку, убитому им - вцепился в него... обнял его. Ты должен
сжечь несчастного Фрэнка вместе с этими волосами - и, ради Бога, не забудь
спалить их до состояния пепла. Их и картину. Они все должны сгореть.
Сохранность мира требует, чтобы они сгорели".
Дени мог бы прошептать больше, но новый взрыв далекого вопля прервал
его. Впервые мы поняли, что это было, поскольку повернувший на запад ветер,
наконец, донес до нас слова. Нам следовало распознать их еще давно, так как
звуки, очень похоже на этот, часто исходили из одного и того же источника.
Это была Софонисба, старая сморщенная зулусская ведьма, которая заискивала
перед Марселин, выкрикивая из своей хижины те же слова, что теперь венчали
эту кошмарную трагедию. Мы оба могли расслышать некоторые фразы, которые она
произносила воющим голосом, и поняли те загадочные исконные вещи, что
связывали эту дикую колдунью с другой наследницей древних тайн, только что
убитой. Часть слов, которые она использовала, выдавали ее приверженность
демоническим традициям забытых эпох.
"Иэ! Иэ! Шуб-Ниггурат! Йа Р'Лайх! Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Йа, йо,
бедная Миссис Танит, бедная Миссис Изида! Марсе Клулу, появись из воды и
забери свою дочь - она умерла! Она умерла! У волос больше нет никакой
хозяйки, Марсе Клулу. Старая Софи, она знает! Старая Софи, она получила
черный камень из Большого Зимбабве в старой Африке! Старая Софи, она
танцевала в лунном свете вокруг камня крокодила до того, как Н'бангус поймал
ее и продал на корабль, перевозящий людей! Нет больше Танит! Нет больше
Изиды! Нет больше женщины-ведьмы, которая бы хранила огонь горящим в большом
каменном месте! Йа, йо! Н'гаги н'булу бвана н'лоло! Иэ! Шуб-Ниггурат! Она
умерла! Старая Софи знает!"
На этом вопль не закончился, но это все, на что я смог обратить
внимание. Выражение лица моего сына говорило о том, что это напомнило ему о
чем-то ужасном, и мачете, сжатое в его руке, не сулило ничего хорошего. Я
знал, что он был в отчаянии, и прыгнул на него, чтобы разоружить его прежде,
чем он смог бы натворить беду.
Но я опоздал. Старик с больным позвоночником не способен на многое.
Между нами произошла упорная борьба, длившаяся много секунд, но он все-таки
заколол себя. Я не уверен, но, кажется, он пытался убить и меня. Его
последние слова, произнесенные задыхающимся голосом, касались необходимости
уничтожить все, что было связано с Марселин - кровью или браком.
V
Больше всего меня тогда поразило то, что я не сошел с ума в тот момент
или спустя часы. Передо мной лежало мертвое тело моего сына - единственного
человека, о котором я должен был заботиться, а в десяти футах, возле
окутанного мольберта, находился труп его лучшего друга, обмотанный ужасным
безымянным локоном. В нижней комнате лежал оскальпированный труп
женщины-чудовища, относительно которой я был готов поверить чему угодно. Я
был слишком ошеломлен, чтобы пытаться проанализировать правдивость рассказа
о волосах - и даже если бы я не был так шокирован, этого мрачного воя,
исходившего из хижины тети Софи, было достаточно, чтобы снять все сомнения.
Если бы мне хватило мудрости, я бы сразу выполнил то, о чем просил
бедный Дени - то есть сжег картину и обвившие тело Марша волосы, не проявляя
к ним любопытства - но я был слишком возбужден, чтобы проявить мудрость.
Кажется, я долго бормотал какой-то вздор над моим мальчиком, а затем
вспомнил, что ночь уже заканчивается, и вскоре с наступлением утра
возвратятся слуги. Было ясно, что нужно как-то объяснить им этот инцидент, и
я решил, что должен спрятать все его мрачные свидетельства и выдумать
какую-нибудь историю.
Тот моток волос вокруг Марша представлял собой кошмарную вещь. Пытаясь
проткнуть его мечом, снятым со стены, мне показалось, что я почти ощущаю,
как он еще сильнее сжимает кольца на мертвом человеке. Я не посмел коснуться
его - и чем дольше я рассматривал, тем более ужасные особенности замечал в
нем. Одна особенность подала мне начальную идею. Я не стану говорить о ней -
но это частично объясняло необходимость в питании волос подозрительными
маслами, как это всегда делала Марселин.
Наконец, я решил захоронить все три тела в подвале, засыпав их
известью, которая находилась на складе. Это была ночь адской работы. Я вырыл
три могилы; для моего сына подальше от двух других, поскольку я не хотел,
чтобы он находился поблизости от тела эт
...Поділитися у соцмережах
