Рассказы

Говард Лавкрафт
Рассказы:
азатот.
алхимик.
безымянный город.
белый корабль.
вне времени.
врата серебрянного ключа.
в стенахх эрикса.
гипноз.
грибы с юггота.
дагон.
день уэнтворда.
дерево.
дерево на холме.
другие боги.
единственный наследник.
заброшенный дом.
за гранью времен.
Запертая комната.
запретная книга.
затаившийся страх.
Зов Ктулху.
из глубин мироздания.
Изгой.
иранон.
комната с заколоченными ставнями.
кошмар в ред хауке.
крылатая смерть.
Крысы в стенах.
ловушка.
локон медузы.
модель для пикмена.
музыка эриха цанна.
наследство пибоди.
ночное братство.
окно в мансарде.
память.
погребенный с фараонами.
призрачные поиски неведомого кадафа.
сверхъестественный ужас в лит ре.
Сияние из вне.
скиталец тьмы.
случай чарльза декстера варда.
сны в ведьмином доме.
сны ужаса и смерти.
сон.
тайна среднего пролета.
тень в мансарде.
ужас в музее.
фотография с натуры.
хаос наступающий.
херберт уэст оживляющий мертвых.
Холод.
Храм.
что приносит луна.
чужой.
шепчущий в ночи.
этрусская ваза.
Говард Ф.Лавкрафт. Азатот

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

Когда мир стал старым и способность удивляться покинула людей, когда
серые города устремились в дымное небо мрачными уродливыми башнями, в чьей
тени никому и в голову не приходило мечтать о солнце или цветущем по весне
луге, когда просвещение сорвало с Земли ее прекрасное покрывало и поэты
стали петь лишь об изломанных фантомах с мутными, глядящими внутрь себя
глазами, когда это наступило и детские мечть ушли навсегда, нашелся человек,
который отправился в запредельные сферы искать покинувшие землю мечты.

Об имени и доме этого человека писали мало, потому что они принадлежали
едва просыпавшемуся миру, однако и о том, и с другом писали нечто неясное.
Нам же достаточно знать, что он жил в городе, обнесенном высокой стеной, где
царили вечные cyмерки, что он трудился весь день от зари и до зари и вечером
приходил в свою комнату, где окно выходило не на поля и рощи, а во двор,
куда в тупом отчаянии смотрели другие окна. С дна этого колодца видны были
только стены и окна, разве чт иногда, если почти вылезти из окна наружу,
можно было увиде проплывавшие мимо крошечные звезды.
А так как стены и окна рано или поздно могут свести с ума человека,
который много читает и много мечтает, то обитатель этой комнаты привык
каждую ночь высовываться из окна, чтобы хоть краем глаза увидеть нечто, не
принадлежащее земному миру с его серыми многоэтажными городами.
Через много лет он начал давать имена медленно плывущим звездам и
провожать их любопытным взглядом, когда они, увы, скользили прочь, пока его
глазам не открылось много такого, о чем обыкновенные люди и не подозревают.
И вот однажды ночью, одолев почти бездонную пропасть, вожделенные небеса
спустились к окну этого человека и, смешавшись с воздухом его комнаты,
сделали его частью их сказочных чудес.
В его комнату явились непокорные потоки фиолетовой полночи, сверкающие
золотыми крупицами, вихрем ворвались клубы пыли и огня из запредельных сфер
с таким запахом, какого не бывает на земле. Наркотические океаны шумели там,
зажженные солнцами, о которых люди не имеют ни малейшего понятия, и в их
немыслимых глубинах плавали невиданные дельфины и морские нимфы. Бесшумная и
беспредельная стихия объяла мечтателя и унесла его, не прикасаясь к его
телу, неподвижно висевшему на одиноком подоконнике, а потом много дней,
которых не сосчитать земным календарям, потоки из запредельных сфер нежно
несли его к его мечтам, к тем самым мечтам, о которых человечество давно
забыло. Никому не ведомо, сколько временных циклов они -позволили ему спать
на зеленом, прогретом солнышком берегу, овеянном ароматом лотосов и
украшенном их алыми звездами...
Перевод Л. Володарской
(circa 1922)
Говард Ф.Лавкрафт. Алхимик

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

На вершине горы, набухшие склоны которой у основания топорщатся
косматым лесом, привольно раскинувшим узловатые деревья, венцом на ложе трав
возлежит замок моих предков. Из века в век ощерившиеся зубцы стен держат в
узде суровую, изрытую морщинами местность, приняв под свое покровительство
надменный замок, соперничающий по древности, судя по величественному
силуэту, с замшелыми стенами. Древние башни, прокаленные вихрем поколений, в
многочисленных язвах, оставленных медленно, но наверняка действующим ядом
временем, в эпоху феодализма славились по всей Франции, наводя ужас на одних
и восхищая других. Бойницы и укрытия видели баронов, графов и даже королей,
готовых биться до последнего, и никогда эхо от шагов завоевателей не
раздавалось в просторных залах замка.
Однако с той героической поры все переменилось. Бедность, немногим
отличавшаяся от крайней нужды, и гордыня, не позволившая наследникам
осквернить свое славное имя торговыми аферами, обрекли на гибель некогда
девственное великолепие владений; так что все здесь осевшие стены,
запущенная буйная растительность парка, пересохший ров, наполненный пылью,
щербатые внутренние дворики, накренившиеся башенки, покосившиеся полы,
траченая обшивка, поблекшие гобелены слагало грустную повесть об оскудевшей
роскоши. С годами одна из главных башен развалилась, потом наступила очередь
других. Четырехглавая когда-то крепость стала одноглавой, а место
могущественного лорда занял его обнищавший потомок.
Здесь, в одной из просторных и мрачных комнат замка, я, Антуан,
последний из обреченного графского рода С., впервые увидел свет девяносто
лет назад. Эти стены, как и склоны горы, меченные темными мрачными чащами,
лощинами и гротами, были свидетелями первых лет моей безрадостной жизни. Я
не знал своих родителей. Мой отец погиб в возрасте тридцати двух лет. Это
случилось за месяц до моего рождения; его убил камень, сорвавшийся с
полуразрушенного парапета. Моя мать умерла в родах, и я оказался на
попечении слуги, человека в высшей степени достойного и наделенного к тому
же недюжинным умом. Если мне не изменяет память, его звали Пьер. Я был
единственным ребенком. Одиночество, принявшее меня сразу после рождения,
только укреплялось благодаря стараниям моего воспитателя, который всячески
препятствовал какому бы то ни было общению с крестьянскими детьми, чьи семьи
обосновались повсюду на раскинувшейся у подножия горы равнине. В те времена
Пьер объяснял свой запрет тем, что отпрыску благородного рода негоже водить
дружбу с плебеями. Теперь я знаю, что истинная причина пряталась в другом:
он хотел уберечь мои уши от россказней о роке, который из поколения в
поколение преследовал мой род. Эти истории, щедро расцвеченные, заполняли
досуг арендаторов, собиравшихся по вечерам перед жарко растопленным очагом.

Одинокий, предоставленный самому себе, я проводил годы своего детства,
час за часом, изучая старинные фолианты, коими изобиловала сумрачная
библиотека замка, бесцельно слоняясь или одержимо вспугивая вековую пыль в
фантастическом лесу, прикрывающим наготу горы у подножия. Вероятно, это
времяпрепровождение и стало причиной того, что тень меланхолии довольно рано
осенила мой ум. Занятия и исследования, навевавшие воспоминания о мрачном
таинстве дикой природы, всегда имели для меня особую притягательность.
Ученость не была моей стезей: даже те крупицы знания, которые мне
удавалось выловить, удручали меня. Очевидная неохота моего престарелого
воспитателя углубляться в историю моих предков по отцовской линии обостряла
тот ужас, который пронизывал каждое упоминание о доме и невольно передался
мне. На излете детства я сумел слепить воедино бессвязные обрывки
разговоров, слетавшие с непослушного языка заговаривающегося старика и
имевшие отношение к неким обстоятельствам, с годами превратившимся для меня
из странных в муторно мучительные. Рано проснувшиеся во мне дурные
предчувствия были пробуждены обстоятельствами, которые сопутствовали смерти
моих предков графов из рода С. Сначала я объяснял их безвременную кончину
естественными причинами, полагая, что происхожу из семьи, в которой мужчины
долго не живут, однако с возрастом стал задумываться о бессвязных старческих
речах, в которых речь часто шла о проклятии, из века в век отмерявшем
носителям графского титула срок жизни длиною лишь в тридцать два года. Когда
мне минул двадцать один год, престарелый Пьер вручил мне рукописную книгу,
переходившую, по его словам, на протяжении многих поколений от отца к сыну с
тем, чтобы каждый новый ; владелец продолжил летопись рода. Книга содержала
поразительные записи, и их внимательное изучение ничуть не рассеяло мои
мрачные предчувствия. В то время вера во все мистическое пустила глубокие
корни в моей душе, и я не был в состоянии изгнать ее и отнестись к
невероятному повествованию, которое я впитывал строка за строкой, как к
презренной выдумке.
Рукопись перенесла меня в прошлое, в тринадцатый век, когда замок, где
я родился и вырос, был грозной и неприступной крепостью. Именно в те времена
появился в наших владениях некий человек весьма примечательный, хотя и
низкого положения, в котором ему уступали лишь крестьяне. Его звали Мишель,
впрочем, он был более известен как Мове что значит Злой, поскольку о не шла
страшная слава. Он изнурял себя в поисках философского камня и эликсира
молодости и слыл апостолом черной магии и алхимии. У Мишеля Злого был сын по
имени Карл, юноша, столь же сведущий в оккультных науках, сколь и отец,
которого все звали Ле Сорсье, или Колдун. Честные люди сторонились этой
пары, подозревая, что отец и сын совершают нечестивые обряды. Говорили, что
Мишель заживо сжег свою жену, принеся ее в жертву дьяволу, что именно он и
его сын виновны в участившихся исчезновениях крестьянских детей. Тьму,
которая окутывала этих людей, прорезал лишь один искупительный луч: ужасный
старик исступленно любил своего отпрыска, и тот отвечал ему чувством,
намного превосходившим обычную сыновнюю преданность.
В ту ночь в замке на горе царила тревога. Исчез юный Годфрей, сын
Генриха, графа С. Несколько человек во главе с обезумевшим отцом, прочесывая
местность в поисках юного графа, ворвались в хижину, где жили колдуны, и
застали там старого Мишеля Злого, хлопотавшего вокруг гигантского чана, в
котором кипело какое-то варево. Не владея собой от бешенства и отчаяния,
граф бросился на старика, и несчастная жертва испустила дух в его
смертоносных объятиях. Тем временем слуги обнаружили молодого Годфрея в
дальних пустовавших покоях замка, но радостная весть пришла слишком поздно,
чтобы остановить бессмысленную расправу. Когда граф со своими людьми покинул
скромное жилище алхимика и двинулся в обратный путь, за деревьями маячил
силуэт Карла Колдуна. Гомон возбужденных слуг донес до него весть о
случившемся, и, на первый взгляд, могло показаться, что он бесстрастно
отнесся к судьбе, постигшей его отца. Медленно надвигаясь на графа, Карл
монотонным и оттого особенно ужасным голосом произнес проклятие, с того
момента неотступно следовавшее по пятам за представителями рода графа С
Да не достигнет ни один отпрыск рода убийцы
Возраста, превосходящего твой,
проговорил он и, отпрыгнув в сторону темного леса, быстрым движением
выхватил из складок своего платья склянку с бесцветной жидкостью. Плеснув
этой жидкостью в лицо убийцы, Карл скрылся за чернильными кулисами ночи.
Граф скончался на месте и был похоронен на следующий день. С того дня, когда
он появился на свет, и до его смерти прошло немногим больше тридцати двух
лет. Тщетно крестьяне, разбившись на группы, прочесывали лес и земли,
прилегающие к горе: колдун, умертвивший графа, исчез бесследно.

Время и табу, наложенное на упоминание о страшной ночи, стерли
проклятие из памяти семьи графа. Когда Годфрей, невольный виновник трагедии
и наследник графского титула, пал от стрелы во время охоты в возрасте
тридцати двух лет, никто не связал его гибель с роком, перешедшим к нему от
отца. Но когда много лет спустя Роберт, молодой граф, обладавший завидным
здоровьем, был найден бездыханным в окрестностях замка, крестьяне стали
потихоньку поговаривать, что смерть нашла их господина вскоре после того,
как он встретил свою тридцать вторую весну. Людовик, сын Роберта, достигнув
рокового возраста, утонул в крепостном рву; скорбный список пополнялся
поколение за поколением Генрихи, Роберты, Антуаны, Арманы, жизнерадостные,
ни разу не согрешившие, расставались с жизнью, едва им исполнялось столько
лет, сколько было их далекому предку, когда он совершил убийство.
Окончив чтение, я понял, что ждет меня в не столь отдаленном будущем
самое большее через одиннадцать лет, а может быть, и раньше. Жизнь, не
имевшая прежде в моих глазах большой ценности, с каждым днем становилась мне
все милей, и загадочный мир черной магии все глубже и глубже затягивал меня.
Я жил отшельником и не испытывал влечения к науке как таковой; отринув
современность ради Средних веков, я, подобно старцу Мишелю и юноше Карлу,
трудился, стараясь овладеть таинствами демонологии и алхимии. Моя
искушенность возрастала, но я все же был далек от того, чтобы постичь
странное проклятие, обрушившееся на мой род. Порой я утрачивал свой
мистицизм и, бросаясь в другую крайность, пытался объяснить смерть моих
предков более приземленной причиной банальной расправой, начатой Карлом
Колдуном и продолженной его потомками. Убедившись после долгих разысканий,
что род алхимика не имел продолжения, я вернулся к своим штудиям, стремясь
найти заклинание, которое способно было бы освободить мою семью от
непосильного бремени проклятия. В одном решении я был непоколебим: остаться
холостым. Я полагал, что с моей смертью подрубленное родовое древо погребет
под собой проклятие.
Я готовился встретить свое тридцатилетие, когда небесный глас призвал
Пьера к себе. В полном одиночестве я похоронил старого слугу во внутреннем
дворике, где он любил прогуливаться. В конце концов мысль о том, что я
единственное живое существо, обитающее в крепости, перестала занимать меня,
ибо я сжился с чувством покинутости, которое притупило тщетный бунт против
надвигающегося рока, и почти смирился с тем, что должен разделить судьбу
моих предков. Я проводил время, исследуя разоренные залы и башни старого
замка, куда раньше не пускал меня юношеский страх; проникал в закоулки,
которые, по словам старого Пьера, не слышали человеческих шагов уже более
четырехсот лет. Повсюду я натыкался на странные, внушающие трепет предметы.
Я рассматривал мебель, покрытую пылью веков, осыпающуюся трухой под зубами
сырости, давно воцарившейся в комнатах. Небывалая дивная паутина опутывала
все предметы; гигантские летучие мыши хлопали жуткими иссохшими крыльями в
безграничном мраке.
Настал момент, когда я повел самый тщательный учет каждому истекшему
дню и каждому истекшему часу. Я был приговорен, и срок исполнения приговора
приближался с каждым движением маятника часов, украшавших библиотеку.
Момент, при мысли о котором я на протяжении стольких лет замирал от тоски,
был неотвратим. Проклятие вырывало моих предков из жизни незадолго до того,
как они достигали возраста, в котором погиб граф Генрих, и я ежесекундно
ждал прихода страшной гостьи смерти. Я не знал, в каком обличий она
предстанет передо мной, но решил, что ей не встретить в моем лице малодушной
дрожащей жертвы. С возросшим рвением я продолжал обшаривать замок-Событие,
определившее мою дальнейшую жизнь, случилось во время одной из вылазок в
полуразрушенное крыло замка, когда мне оставалось, по моими предчувствиям,
менее недели до рокового часа, который должен был стереть даже тень надежды
на продолжение моего земного бытия и превратить меня в ничто. Добрую часть
утра я посвятил полуразрушенной лестнице в одной из самых древних и
потрепанных временем башен замка. День застал меня за поисками места, откуда
спуск вел в помещение, служившее в Средние века, по всей видимости, тюрьмой,
а затем использовавшееся для хранения пороха. По мере того как я продвигался
по пропитанному селитрой проходу, начинавшемуся у последней ступени, настил
становился все менее упругим, и вскоре мерцающий свет моего светильника упал
на голую, сочившуюся водой стену. Лишенный возможности двигаться дальше, я
хотел было уже повернуть назад, как мой взгляд упал на проделанную в полу
неприметную крышку люка с кольцом. Мне пришлось повозиться, прежде чем я
сумел ее приподнять. Из черного провала поднимался едкий дым, от которого
пламя светильника заметалось с шипением, позволив мне, однако, рассмотреть
падающую скользкую и гладкую глубину каменных ступеней.

Опустив светильник в смердящую бездну, я подождал, пока огонь наберет
привычную силу, после чего начал спуск. Одолев немало ступеней, я оказался в
узком каменном проходе, проложенном, насколько я понимал, глубоко под
землей, и долго шел по нему, прежде чем оказался перед источенной сыростью
массивной дубовой дверью, которая оказала отчаянное сопротивление моим
попыткам открыть ее. Выбившись из сил, я двинулся назад, к лестнице, но, не
успев сделать нескольких шагов, испытал потрясение по своей глубине и
болезненности не сравнимое ни с одним переживанием, будь оно плодом эмоций
или ума. В могильной тишине я вдруг услышал, как скрипят ржавые петли
отворяющейся за моей спиной тяжелой двери. Мне трудно описать свои чувства в
тот момент. Я полагал, что старый замок давно опустел, и очевидное
присутствие человека или духа словно ножом полоснуло меня по сердцу.
Помедлив, я обернулся на звук и, не веря себе, приник взглядом к
представшему передо мной видению.
В проеме старинной готической двери стоял человек в длинном черном
средневековом платье и старинном головном уборе. Его роскошные волосы и
дремучая борода отливали чернотой. Я никогда не встречал человека со столь
высоким лбом, столь узловатыми, похожими на клешни, мертвенно-белыми руками
и столь глубоко запавшими щеками, обрамленными суровыми морщинами. Его
костлявое, аскетическое до истощения тело странно и уродливо контрастировало
с роскошью одеяния. Но более всего меня поразили его глаза две бездонные
черноты, сочащиеся безрассудной нечеловеческой злобой. Пристальный взгляд,
направленный на меня, был преисполнен такой ненависти, что кровь застыла в
моих жилах и я словно прирос к полу.
Наконец человек заговорил, и его резкий голос, в котором звучала
нескрываемая злоба, тяжелая и глухая, только усугубил мой ужас. Незнакомец
облекал смыслы в одеяния, скроенные по латинским образцам, но язык, которым
пользовались просвещенные люди в Средние века, был мне не совсем чужим, так
как я освоил его благодаря усердному изучению трудов алхимиков. Он повел
речь о родовом проклятии, о том, что мне недолго осталось жить; во всех
подробностях описал преступление, совершенное моим предком, и, не скрывая
злорадства, перешел к мести Карла Колдуна. Я узнал, что в ночь убийства
Карлу удалось сбежать, но через много лет, дождавшись, когда наследнику
графа исполнится столько полных лет, сколько было его отцу в роковую ночь,
он вернулся, чтобы выпустить стрелу в его сердце. Тайком пробравшись в
замок, Карл скрывался в том самом заброшенном подземелье, у входа в которое
и стоял зловещий рассказчик. Роберту минуло тридцать два года, и тогда Карл
подстерег его неподалеку от замка и, силой заставив проглотить яд, умертвил
его в расцвете сил; так продолжилось мщение, предсказанное в проклятии.
Предоставив мне подобрать ключ к величайшей загадке, состоящей в том, почему
проклятие не умерло вместе с Карлом Колдуном, который рано или поздно должен
был найти успокоение в земле, мой собеседник пустился в пространные
рассуждения об алхимии и об опытах, коим посвящали все свое время отец и
сын, не утаив и того, что Карл бился над получением эликсира, дарующего
тому, кто его отведал, вечную жизнь и неувядаемую молодость.
Воодушевление, охватившее незнакомца, казалось, вымыло из его взгляда
жгучее злорадство, так ошеломившее меня поначалу, но внезапно дьявольский
блеск снова вспыхнул в его глазах и из горла вырвалось странное змеиное
шипение, после чего он высоко поднял склянку с очевидным намерением
умертвить меня тем же способом, который шесть столетий назад выбрал Карл
Колдун, чтобы расправиться с моим предком. В мгновение ока сбросив с себя
оковы оцепенения, подстегиваемый инстинктом самосохранения, я запустил в
моего палача слабо мигающим светильником. Склянка ударилась о камень, и в
этот момент платье незнакомца вспыхнуло, окрасив воздух мутным отсветом
пламени. Мои нервы, и без того расстроенные, не вынесли полного ужасом и
бессильной злобой вопля несостоявшегося убийцы, и я рухнул без сознания на
скользкие камни.
Когда, наконец, я пришел в себя, вокруг сгустилась тьма. Разум,
раненный всем происшедшим, отказывался осмыслить настоящее, но любопытство
все-таки одержало верх. Кто это отродье зла? думал я. Как проник этот
человек в замок? Откуда эта одержимость, с которой он жаждал отомстить за
смерть Мишеля Злого? Как могло получиться, что проклятие из века в век
неумолимо настигало свою очередную жертву? Я знал, что отныне свободен от
пут многолетнего страха: ведь я сразил того, кто призван был стать орудием
проклятия; и теперь меня охватило жгучее желание осмыслить несчастные
события, омрачившие историю моей семьи и превратившие мою юность в
непрерывный кошмарный сон. Исполнившись решимости разобраться во всем, я
наша-рил в кармане огниво и кремень и зажег светильник.
Первое, что бросилось мне в глаза, было изуродованное почерневшее тело
загадочного незнакомца. Его глаза, еще недавно горевшие злобой, заволокла
смертельная пелена. Содрогнувшись от отвращения, я прошел в комнату за
готической дверью. То, что открылось моему взору, более всего напоминало
лабораторию алхимика. В углу высилась груда сверкающего желтого металла, из
которой луч света высек сноп искр. Вероятно, это было золото, но все
пережитое повергло меня в столь странное состояние, что мне не хотелось
терять времени на изучение металла. Проем в дальнем углу комнаты вел в самую
чащу дикого леса. Пораженный, я понял, каким образом незнакомец проник в
замок, и пустился в обратный путь. Я поклялся себе, что не стану смотреть на
останки моего врага, но, когда я приблизился к телу, до меня донесся едва
уловимый стон, словно жизнь еще не покинула бренную оболочку. Цепенея от
ужаса, я склонился над распростертым на полу обугленным и покореженным
телом.

Внезапно пелена спала с его глаз, и сквозь их черноту, более
пронзительную, чем спекшийся уголь лица, проступило нечто, что я бессилен
описать. Потрескавшиеся губы силились вытолкнуть какие-то слова. Я смог
различить лишь имя Карла Колдуна, мне показалось также, что с изуродованных
губ сорвались слова вечность и проклятие . Напрасно я силился собрать
воедино жалкие обрывки его речи. В ответ на мою растерянность смоляные глаза
незнакомца окатили меня такой злобой, что я задрожал, забыв о бессилии моего
противника.
Подхваченный последней волной утекающей силы, несчастный чуть
приподнялся на сырых склизких камнях. Я помню, как в предсмертной тоске он
вдруг обрел голос, и отлетающее дыхание выплеснуло слова, которые с тех пор
преследуют меня днем и ночью.
: Глупец! выкрикнул он. Неужели ты так и не понял, в чем мой секрет?
Жалкий умишко, не способный догадаться, по чьей воле на протяжении шести
веков твой род не мог избавиться от страшного проклятья! Разве я не
рассказал тебе о чудесном эликсире, дарующем вечную жизнь? Тебе ли не знать,
что тайна, над которой бились алхимики, открыта? Слушай же! Это я! Я! Я! Я
прожил шестьсс лет, и все шестьсот лет я мстил! Я мстил, ибо я Карл Колдун!
Перевод Е. Бабаевой
Говард Ф.Лавкрафт. Безымянный город

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

В письме Фрэнку Б. Лонгу, датированном 26 января 1921 года, Г. Ф.
Лавкрафт посвятил несколько строк обсуждению следующего своего рассказа под
названием Безымянный город . Он писал: Рискуя навеять на Вас тоску, я
прилагаю к своему посланию свой последний только что законченный и
напечатанный рассказ Безымянный город . Он составлен на основе сновидения,
которое, в свою очередь, было вызвано скорее всего размышлениями над
многозначительной фразой из Книги чудес Дансени неотражаемая чернота бездны
. Безумный араб Аль-Хазред вымышленная личность. Приписанное ему двустишие
написано мною специально для этого рассказа, а Абдул Аль-Хазред это
псевдоним, который я взял себе в пятилетнем возрасте, когбез ума от Тысячи и
одной ночи . Я толком не могу оценить этот рассказ Вы первый, кто увидит его
после меня однако хочу сказать, что вложил в него много труда. Я порвал два
варианта начала, уловив нужную линию только с третьей попытки, и разрушил
(лучше сказать, основательно переделал) заключительную часть. Моей целью
было показать концентрированный поток ужасов дрожь по телу, еще раз дрожь, и
еще раз и каждый раз все страшнее и страшнее!...
Приблизившись к безымянному городу, я сразу же ощутил тяготевшее над
ним проклятие. Я двигался по жуткой выжженной долине, залитой лунным светом,
и издали увидел его; таинственно и зловеще выступал он из песков так
высовываются части трупа из неглубокой, кое-как закиданной землею могилы.
Ужасом веяло от источенных веками камней этого допотопного чуда, этого
пращура самой старой из пирамид; а исходившее от него легкое, дуновение,
казалось, отталкивало меня прочь и внушало отступиться от древних зловещих
тайн, которых не знает и не должен знать ни один смертный.
Далеко в Аравийской пустыне лежит Безымянный Город, полуразрушенный и
безмолвный; его низкие стены почти полностью занесены песками тысячелетий.
Этот город стоял здесь задолго до того, как были заложены первые камни
Мемфиса и обожжены кирпичи, из которых воздвигли Вавилон. Нет ни одной
легенды настолько древней, чтобы в ней упоминалось название этого города или
те времена, когда он был еще полон жизни. Зато о нем шепчутся пастухи возле
своих костров, о нем бормочут старухи в шатрах шейхов, и все как один
остерегаются его, сами не зная почему. Это было то самое место, которое
безумный поэт Абдул-Аль-Хазред увидел в своих грезах за ночь до того, как
сложил загадочное двустишие:
То не мертво, что вечность охраняет,
Смерть вместе с вечностью порою умирает.
Конечно, мне было известно, что арабы не зря остерегаются Безымянного
Города, упоминаемого в причудливых сказаниях и до сих пор скрытого от
людских глаз; однако я отогнал мысли о причинах этих опасений и двинулся
верхом на верблюде в нехоженую пустыню. Я единственный, кому довелось его
увидеть, и потому ни на одном лице не застыло такой печати ужаса, как на
моем, ни одного человека не охватывает такая страшная дрожь, как меня, когда
ночной ветер сотрясает окна. Когда я проходил по городу в жуткой тишине
нескончаемого сна, он смотрел на меня, уже остывший от пустынного зноя под
лучами холодной луны. И, возвратив ему этот взгляд, я забыл свое торжество,
которое испытал, найдя его, и остановил своего верблюда, замерев в ожидании
рассвета.
После нескольких часов ожидания я увидел, как на востоке повис
предрассветный полумрак, звезды поблекли, а затем серые сумеречные тона
оттеснил розовый свет, окаймленный золотом. Я услышал стон и увадел песчаную
бурю, бушевавшую среди древних камней, хотя небо было ясным и обширные
пространства пустыни оставались неподвижными. Затем над линией горизонта,
окаймляющей пустыню, взошел огненный край солнца, который был виден сквозь
уносившуюся прочь небольшую песчаную бурю, и мне, охваченному какой-то
лихорадкой, почудился доносившийся из неведомых глубин металлический
скрежет, который словно приветствовал огненный диск, как некогда
приветствовали его колоссы Мемнона с берегов Нила. В ушах моих стоял звон,
воображение бурлило, пока я неспешно погонял своего верблюда, приближаясь к
этому затерянному в песках безмолвному месту, которое из всех живущих на
земле удостоился созерцать я один.

Я бродил среди бесформенных фундаментов домов, не находя ничего,
похожего на резьбу или надписи, которые напомнили бы о людях, если это были
люди построивших город и живших в нем невообразимо давно. Налет древности на
этой местности был каким-то нездоровым, я больше всего на свете мне хотелось
увидеть какие-нибудь знаки или эмблемы, доказывавшие, что город и в самом
деле был задуман и заложен представителями рода людского. Без сомнения, мне
были неприятны пропорции и размеры этих развалин. Благодаря запасу
разнообразных инструментов и снаряжения, я сделал множество раскопок внутри
пространств, окруженных стенами разрушенных сооружений; однако дело шло
медленно я не обнаружил ничего значительного. Когда вновь наступила ночь и
взошла луна, я почувствовал дуновение прохладного ветра, а вместе с ним
возвращение отступившего было страха; и я не решился заночевать в городе.
Когда я покидал древние стены, чтобы уснуть вне их пределов, за моей спиной
возник небольшой гудящий песчаный вихрь, пронесшийся над серыми камнями,
хотя луна была яркой, а пустыня по большей части оставалась спокойной.
Я пробудился на рассвете, вырвавшись из хоровода кошмарных сновидений,
в ушах стоял звон, подобный колокольному. Я увидел, как красный край солнца
пробивается сквозь последние порывы небольшой песчаной бури, вздымающейся
над Безымянным Городом, и отметил про себя безмятежность всего остального
ландшафта. Я еще раз отважился побродить среди развалин, которые вздувались
под песками, как какой-нибудь сказочный великан под покрывалом, еще раз
попытался откопать реликвии забытой расы, и вновь безрезультатно. В полдень
я отдохнул, а затем длительное время посвятил исследованию стен, линий
бывших улиц и контуров почти исчезнувших зданий. Все говорило о том, что
некогда это был могучий город, и я задумался, в чем же состоял источник его
величия. В моем воображении возникла полная картина великолепия века столь
отдаленного, что о нем не могли знать и халдеи. В моей голове промелькнули
таинственные образы: Обреченный Сарнаф, стоявший на земле Мнара, когда
человечество было молодо; загадочный Иб, высеченный из серого камня задолго
до появления на Земле рода людского.
Неожиданно я наткнулся на место, где залежи породы круто вздымались из
песков и образовывали невысокую скалу, и здесь с радостью для себя обнаружил
следы существования народа, живщего задолго до Великого Потопа. Грубо
высеченные на поверхности скалы формы являлись, несомненно, фасадами
нескольких небольших приземистых домов и храмов, вырубленных в скале; я
подумал, что интерьер этих зданий наверняка хранит не одну тайну
невообразимо далеких столетий, тогда как резные изображения, расположенные
снаружи, давным-давно могли стереть песчаные бури.
Я заметил неподалеку темные проемы. Они располагались очень низко и
были засыпаны песком, но я расчистил один из них лопатой и ползком
протиснулся в него, держа перед собой зажженный факел, который, как я
справедливо рассудил, был совершенно необходим для раскрытия тайн
Безымянного Города. Очутившись внутри, я понял, что вырубленное в скале
пространство действительно было храмом. Я увидел явные признаки того, что
здесь, в этих благодатных местах, какими они были до их превращения в
пустыню, жили люди, и этот храм был для них местом поклонения. Были здесь
примитивные алтари, столбы, ниши, удивительно низкие; хотя мне и не удалось
обнаружить ни скульптуры, ни фрески, зато было здесь множество отдельных
камней с явно рукотворными формами, превращавшими их в некие символы.
Потолок отделанного резцом зала был очень низким я едва мог выпрямиться,
стоя на коленях, и это показалось мне странным. Однако площадь зала была
настолько велика, что мой факел освещал лишь часть темного пространства. В
дальних углах зала меня охватывала дрожь некоторые алтари и камни напоминали
о забытых обрядах, ужасных, отвратительных и необъяснимых по своей сути что
за люди могли воздвигнуть и посещать такой храм? Рассмотрев все что было
внутри, я выполз обратно, охваченный жаждой узнать, что еще откроют мне
храмы.
Уже приближалась ночь, однако увиденные мною предметы вызывали у меня
любопытство, в конце концов пересилившее страх, и я остался среди длинных,
отбрасываемых в лунном свете теней, наполнивших меня ужасом, когда я впервые
увидел Безымянный Город. В сумерках я расчистил другой проем и заполз в него
с новым факелом; внутри я обнаружил еще большее количество камней и
символов, столь же непонятных, как и в первом храме. Комната была такой же
низкой, но гораздо менее просторной и заканчивалась очень узким проходом,
заполненным мрачными загадочными идолами. Я пристально разглядывал их, как
вдруг шум ветра и крик моего верблюда, стоявшего снаружи, нарушили тишину, и
я вынужден был выйти, чтобы посмотреть, чего он так испугался.
Над допотопными руинами ярко сияла луна, освещая плотное облако песка,
поднятое, как мне показалось, сильным, но уже стихающим ветром, который дул
со стороны вздымавшейся надо мною скалы. Я посчитал, что этот холодный
ветер, несущий песок, и напугал моего верблюда, и хотел было отвести его в
более надежное укрытие, как вдруг бросил случайный взгляд наверх и увидел,
что ветра над скалой не было. Я был поражен этим, меня вновь охватил страх,
но я тут же вспомнил о внезапно налетающих и ограниченных малым
пространством ветрах, которые наблюдал до того на восходе и закате солнца, и
убедил себя, что все в порядке. Я решил, что ветер дует из какой-нибудь
расщелины, ведущей в пещеру, и посмотрел на поднятый в воздух песок, пытаясь
проследить, откуда он появился. Скоро мне удалось определить, что источником
его появления было черное устье храма, расположенного далеко к югу от меня я
едва мог разглядеть его. Тяжелой поступью я двинулся к этому храму,
преодолевая сопротивление удушливого песчаного облака; приблизившись к нему,
я разглядел его очертания и размеры он оказался больше прежних храмов, а
ведущий в него дверной проем был забит спекшимся песком в гораздо меньшей
степени. Я попытался было войти внутрь через этот проем, но ледяной ветер
ужасающей силы остановил меня, едва не погасив мой факел. Ветер рвался из
темной двери наружу с фантастической силой и зловеще завывал, вздымая песок
и развевая его среди таинственных развалин. Скоро ветер утих, песчаный вихрь
стал понемногу успокаиваться, пока не улегся окончательно. Однако сред
призрачных камней города ощущалось чье-то незримое присутствие, а взглянув
на луну, я увидел, что она подрагивает и колышется, словно отражение в
подернутой рябью воде. Трудно найти слова, чтобы передать мой страх, и все
же он не заглушил жажды открытий, и потому, едва ветер прекратился, я тут же
вошел в темный зал, откуда он только что вырывался.

Этот храм, как мне удалось заметить снаружи, был больше других; скорее
всего, он представлял собой естественное углубление, раз по нему гулял
ветер, берущий начало неведомо где. Здесь я мог стоять в полный рост, и
все-таки алтари и камни были такими же приземистыми, как и в предыдущих
храмах. Наконец-то я увидел следы изобразительного искусства древнего народа
на стенах и потолочном своде видны были скрученные лохмотья засохшей краски,
которая уже почти выцвела и осыпалась. С возрастающим волнением я
разглядывал хитросплетения тонко очерченных резных узоров. Подняв факел над
головой, я осмотрел потолочный свод и подумал, что он имеет чересчур
правильную форму, чтобы быть естественным для этого углубления.
Доисторические резчики камня, подумалось мне, должно быть, обладали хорошими
техническими навыками.
Затем яркая вспышка фантастического пламени открыла мне то, что я искал
проход, ведущий к тем самым отдаленным пропастям, откуда брали свое начало
внезапно поднимавшиеся ветры. У меня подкосились колени, когда я увидел, что
это был просто небольшой дверной проем, явно рукотворный, вырезанный в
твердой скале. Я просунул в проем факел и увидел черный туннель, под низким
сводчатым потолком которого находился пролет многочисленных мелких, грубо
высеченных ступенек. Ступеньки круто сбегали вниз. О, эти ступеньки будут
сниться мне всегда. Я пришел узнать их тайну. В ту минуту я даже не знал,
как их лучше назвать ступеньками лестницы или просто выступами для ног, по
которым можно было спуститься в бездну. В голове у меня роились безумные
мысли; казалось, слова и предостережения арабских пророков плывут над
пустыней из стран, известных людям, в Безымянный Город, о котором люди не
должны знать ничего. После минутного колебания я оказался по ту сторону
входа и начал осторожный спуск по ступенькам, пробуя каждую из них ногой,
словно это была приставная лестница.
Такой жуткий спуск может привидеться разве что в тяжелом бреду или в
страшном наркотическом опьянении. Узкий проход увлекал меня вниз и вниз, он
был бесконечен, словно страшный, населенный нечистью колодец, и света факела
у меня над головой было недостаточно, чтобы осветить те неведомые глубины, в
которые я опускался. Я потерял чувство времени и забыл, когда последний раз
смотрел на часы, а мысль о расстоянии, пройденном мною в этом туннеле,
заставляла меня содрогаться. Местами спуск становился еще более крутым или,
напротив, более пологим, местами менялось его направление; однажды мне
попался длинный, низкий, пологий проход, в котором в первые мгновения я едва
не вывихнул себе ногу, споткнувшись на каменистом полу. Продвигаться
пришлось с осторожностью, держа факел впереди себя на расстоянии вытянутой
руки. Потолок здесь был таким низким, что даже стоя на коленях нельзя было
полностью распрямиться. Затем опять начались пролеты крутых ступенек. Я
продолжал свой бесконечный спуск, когда мой слабеющий факел погас. Кажется,
я не сразу заметил это, а когда все же обнаружил, что остался без огня, моя
рука по-прежнему сжимала факел над головой, как если бы он продолжал гореть.
Состояние неизвестности наполнило меня тревогой я почувствовал себя
несчастным земным скитальцем, явившимся в далекие, древние места, охраняемые
неведомыми силами.
Во тьме на меня обрушился поток разнообразных мыслей и видений обрывки
взлелеянных мною драгоценных демонических познаний, сентенции безумного
араба Аль-Хазреда, абзацы из кошмарных апокрифов Дамаска и нечестивые строки
из бредового Образа мира Готье де Метца.Я твердил про себя обрывки
причудливых фраз и бормотал что-то о демонах и Афрасиабе, плывущих вниз по
течению Окса; раз за разом всплывали в моем сознании три слова из сказки
лорда Дансени, а именно неотражаемая чернота бездны . Один раз, когда спуск
неожиданно круто пошел вниз, я начал цитировать в виде монотонного пения
что-то из Томаса Мора, и цитировал до тех пор, пока от этих строк мне не
сделалось страшно:
И тьмы сосуд, черневший предо мною,
Как адские котлы с их страшным наполненьем
Из лунных снадобий, что разлиты в затменье.
Я наклонился, чтоб тропу увидеть,
Что вниз в ущелье круто обрывалась,
И разглядел в пленительных глубинах
Зеркальной гладкости обрыв, чернее смоли,
Весь будто вымазанный темным липким дегтем,
Что смерть выплескивает с щедростью на берег,
Где обитает на неведомых вершинах.
Казалось, время остановилось, как вдруг я вновь почувствовал, что ноги
мои стоят на ровном горизонтальном полу, и обнаружил, что нахожусь в
каком-то помещении. Оно было ненамного выше комнат в двух меньших храмах,
находившихся сейчас наверху, невообразимо далеко от меня. Я не мог стоять в
полный рост: выпрямиться по-прежнему можно было только опустившись на
колени. В полной темноте я заметался наугад, и очень скоро понял, что
нахожусь в узком коридоре, вдоль стен которого стоят рядами деревянные ящики
со стеклянными крышками я определил это на ощупь. Отполированное дерево и
стекло... в этой палеозойской бездне? Мысли о том, что может скрываться за
этим, заставили меня содрогнуться. Ящики были явно с намерением расставлены
по обе стороны прохода на одинаковом расстоянии друг от друга. Они были
продолговатой формы и стояли горизонтально; своими размерами и формой они
напоминали гробы, и это в очередной раз наполнило меня ужасом. Попытавшись
сдвинуть с места один за другим два или три ящика, я обнаружил, что они
прочно закреплены на месте.

Проход этот, насколько я понял, был довольно длинным; поэтому, не
опасаясь встретить препятствие на своем пути, я быстро устремился вперед,
стараясь бежать, но это выходило у меня плохо удавалось лишь еле-еле
передвигать ноги; наверное, со стороны это выглядело бы отталкивающе, но кто
мог увидеть меня в этой кромешной тьме? Время от времени я ощупывал
пространство то слева, то справа от себя, чтобы убедиться, что стены и ряды
ящиков все еще тянутся вдоль прохода. Как всякий человек, я настолько привык
мыслить визуальными образами, что почти забыл о темноте и рисовал в своем
воображении бесконечный однообразный коридор с расставленными вдоль него
ящиками из дерева и стекла как если бы эта картина была доступна моим
глазам. И вдруг внезапно меня на мгновение охватило какое-то неописуемое
чувство, и я действительно увидел этот коридор.
Я не могу сказать точно, когда мое воображение трансформировалось в
настоящее зрение; просто в какой-то момент я заметил впереди постепенно
усиливающееся свечение, и до меня дошло, что я вижу смутные очертания
коридора и ящиков, проступавшие вследствие какой-то неизвестной подземной
фосфоресценции. В первые минуты все было точь-в-точь, как я себе
представлял, поскольку свечение было очень слабым; но по мере того, как,
спотыкаясь и едва удерживая равновесие, я продолжал механически продвигаться
вперед, в направлении усиливавшегося света, становилось все более очевидным,
что мое воображение рисовало лишь слабое подобие подлинной картины. Этот зал
не был тронут печатью недоработанности, как храмы в городе наверху; нет, это
был совершенный памятник самого величественного экзотического искусства.
Яркие, насыщенные и вызывающе фантастические узоры и рисунки складывались в
непрерывную настенную роспись, линии и цвета которой не поддаются описанию.
Ящики были сделаны из необычного золотистого дерева, а верхняя их часть из
тонкого стекла, и внутри них я увидел мумифицированные фигуры, по своей
гротескности превосходившие образы самых диких ночных сновидений.
Я не могу передать всю степень их уродливости. Уместнее всего было бы
сравнение с рептилиями: было в их очертаниях что-то от крокодила и в то же
время нечто тюленье. Но более всего они походили на какие-то фантастические
существа, о которых едва ли слышал хоть один биолог или палеонтолог. По
своим размерам они приближались к человеку маленького роста, а их передние
конечности завершались мелкими, но четко очерченными стопами, подобно тому,
как человеческие руки завершаются ладонями и пальцами. Но самой странной
частью их тел были головы. Ее очертания противоречили всем известным в
биологии принципам. Невозможно назвать ничего определенного, с чем можно
было бы сравнить эти головы в продолжение одного мгновенного проблеска мысли
я успел подумать о кошке, бульдоге, мифическом Сатире и человеке. Сам Юпитер
не мог бы похвалиться таким огромным выпуклым лбом, однако рога, отсутствие
носа и крокодилья челюсть не позволяли втиснуть эти головы в пределы
каких-либо известных критериев. Некоторое время я раздумывал о подлинности
этих мумий, склоняясь к серьезному подозрению, что это всего лишь
рукотворные идолы, но остановился на том, что все же предо мной
представители неких архидревних видов, обитавших здесь, когда Безымянный
Город был еще в расцвете. Как завершающий штрих к нелепому их виду можно
отметить одеяния чудовищ большинство из них были с непомерной щедростью
завернуты в роскошнейшие ткани и увешаны украшениями из золота, драгоценных
камней и неизвестных мне блестящих металлов.
Значительность этих пресмыкающихся тварей была, должно быть, огромной,
поскольку они занимали первое место в сюжетах буйных фантастических фресок
на стенах и потолке. С бесподобным мастерством художник изобразил их жизнь в
мире, который был их миром, с городами и садами, построенными и размеченными
в соответствии с их размерами, и я не мог отделаться от мысли, что их
история, представленная в этих изображениях, не более чем аллегория,
предназначенная, вероятно, демонстрировать развитие народа, который
поклонялся этим странным существам. Я решил, что для людей, населявших
Безымянный Город, они были тем же, чем была волчица для Рима или
какие-нибудь тотемные животные для индейских племен.
Остановившись на этой точке зрения, я мог видеть воочию вехи несомненно
замечательной истории Безымянного Города. Я словно внимал сказанию о могучей
столице на морском побережье, которая правила миром до того, как Африка
поднялась из океанских волн; я наблюдал за ходом борьбы с пустыней, которая
после отступления моря надвинулась на плодородную долину, где стояла
столица. Я видел войны, в которых она участвовала, ее триумфы и поражения,
беды и радости и, наконец, стал свидетелем страшной битвы города против
пустыни, когда тысячи населявших его людей (аллегорически представленные
здесь в виде гротескных рептилий) были вынуждены прорубать сквозь скалы
подземный путь, предназначенный каким-то чудом привести их в другой мир, о
существовании которого говорили их пророки. Все эти сюжеты, совершенно
сверхъестественные на первый взгляд, были представлены весьма правдоподобно,
и связь изображений с леденящим душу спуском, который я совершил, не
вызывала сомнений. На некоторых фресках я даже узнавал пройденные мной
участки.

Продвигаясь ползком по коридору в направлении более яркого света, я
увидел живописно изображенные последующие этапы истории уход сынов народа,
который в течение десяти миллионов лет населял безымянный город и окружающую
его долину; сынов народа, чьи души сжались от боли расставания с местами,
где их пращуры, бывшие некогда кочевниками, осели на заре земной юности; с
местами, вросшими в плоть и кровь всех последующих поколений и хранившими
воздвинутые в девственной скале первобытные храмы, заполненные святынями,
которым никогда не переставали поклоняться обитатели этих мест. Свет
усилился, и я рассмотрел изображения более тщательно. По-прежнему полагая,
что странные рептилии представляют неведомых людей, я попытался мысленно
дополнить картину их жизни и обычаев. Многое казалось мне странным и
необъяснимым. Цивилизация, имевшая свою письменность, находилась и это было
очевидно на более высоком уровне, чем несравненно более поздние египетская и
халдейская цивилизации, и вместе с тем в ее облике имелись любопытные
упущения. Например, я так и не смог отыскать хотя бы одного изображения
смерти или похоронной процессии, за исключением картин, запечатлевших сцены
войны, насилия и эпидемий. Меня заинтересовало, в чем состояла причина
такого сокрытия естественной смерти. Похоже было, что иллюзорный идеал
бессмертия был взлелеян этим народом в течение жизни многих поколений.
Сцены, изображенные ближе к концу прохода, отличались наибольшей
живописностью и экстравагантностью: лунный пейзаж Безымянного Города,
опустевшего и лежавшего в развалинах, резко контрастировал с видом неких
райских кущ, к которым, должно быть, пробили путь сквозь скалы люди из
Безымянного Города. На этих фресках город и пустынная долина были показаны
неизменно в лунном свете, а над рухнувшими стенами поднимался золотой нимб,
приоткрывая завесу, за которой таилось лучезарное совершенство прежних
времен... словно некий ускользающий призрак вышел тогда из-под кисти
художника. Пышность сцен райской жизни настолько лилась через край, что
невозможно было поверить в их подлинность: мне открылся неведомый мир
вечного дня, с роскошными городами, благоухающими холмами и долинами.
Рассматривая последние фрески, я подумал, что вижу признаки творческого
кризиса художника. Изображения были выполнены менее искусно, а их сюжеты
отличались неуемной фантастичностью в этом они намного превосходили даже
самые неправдоподобные из ранних сцен. Наверное, это было запечатленное в
красках свидетельство медленного упадка древнего народа и одновременного
возрастания ненависти этих людей к окружавшему их миру, который наступал на
них вместе с пустыней. Фигуры людей по-прежнему представленные в виде
священных рептилий постепенно уменьшались и истощались, однако их души,
изображенные в виде ореолов, парящих над руинами в лунном свете, сохранили
прежние пропорции. Изнуренные священники на фресках это были рептилии в
красочных одеждах посылали проклятия принесенному извне воздуху и всем, кто
вдыхал его; леденящая кровь финальная сцена изображала, как какой-то человек
самого обычного вида, вероятно, один из первых обитателей Ирема, Города
Столбов, был растерзан представителями более древней расы. Я вспомнил, как
боятся арабы Безымянного Города, и вздохнул с облегчением, ибо на этом
фрески обрывались, а далее шли нерасписанные стены и потолок.
Увлеченный непрерывной чередой запечатленных на стенах сюжетов истории,
я приблизился к самому краю нависшего надо мной своим низким потолком зала и
обнаружил ворота, сквозь которые пробивалось фосфоресцирующее излучение,
освещавшее мой путь сюда. Ползком приблизившись к ним вплотную, я не мог не
вскрикнуть от крайнего изумления, вызванного тем, анфилады других, более
ярко освещенных комнат предо мной предстала безграничная пустота,
заполненная однородным сиянием такое сияние видит человек, стоящий на
вершине Эвереста и устремивший взор в бескрайние просторы подернутого дымкой
и ласкаемого лучами солнца воздушного океана. Позади меня остался проход,
настолько тесный, что я не мог выпрямиться в полный рост; впереди лежала
лучезарная подземная бесконечность.
Проход завершался площадкой, с которой брала начало круто уходившая в
бездну лестница нескончаемая чреда мелких ступенек, похожих на оставшиеся
позади, в темных проходах однако все, что лежало в четырех-пяти футах от
меня, было скрыто от взора светящимся туманом. Рядом с левой стеной прохода
высилась распахнутая массивная бронзовая дверь, неправдоподобно толстая,
украшенная причудливыми барельефами. Эта дверь, если бы ее затворить, могла
бы совершенно изолировать весь этот подземный мир лучезарного света от
пробитых в скале склепов и проходов. Я посмотрел на ступеньки и решил, что
ни за что на свете не стану спускаться вниз. После этого я лег ниц на
каменный пол, и пламя безумных мыслей охватило меня даже под натиском
смертельной усталости не покидали они моего сознания.

Закрыв глаза, я лежал и предавался размышлениям, и опять в сознании
возникали сюжеты фресок... но на сей раз они были наполнены новым, зловещим
смыслом. Я говорю о сценах, запечатлевших расцвет безымянного города:
растительный мир долины вокруг него, дальние страны, с которыми вели
торговлю его купцы. Для меня оставалось загадкой неизменно выдающееся
положение аллегорически изображенных пресмыкающихся тварей, и я подумал, что
представленная в картинах история скорее всего достаточно точно отражала
истинное положение вещей. Пропорции Безымянного Города на фресках были
подогнаны под размеры рептилий. Я задумался над тем, какими же должны были
быть подлинные размеры и пропорции Безымянного Города. И вновь вспомнил о
необычайно низких потолках первобытных храмов и подземного коридора,
вырубленных таким образом несомненно для того, чтобы выразить свое
подобострастие перед пресмыкающимися божествами, которым здесь поклонялись;
при этом их почитатели волей-неволей должны были опуститься на четвереньки.
Возможно, сами обряды предполагали передвижение ползком для имитации
движений этих рептилий. Однако никакая религиозная теория не могла
убедительно объяснить, почему горизонтальные проходы этого страшного спуска
были такими же низкими, как и храмы или еще ниже, поскольку в них невозможно
было выпрямиться даже стоя на коленях. Новый приступ страха охватил меня,
когда я подумал об этих древних рептилиях, чьи омерзительные
мумифицированные формы так напоминали мои собственные. Рождающиеся в
сознании ассоциации бывают очень причудливыми, и я весь сжался от мысли о
том, что, за исключением того несчастного, растерзанного толпой на последней
фреске, я был единственным носителем человеческого облика среди этого
скопиша реликвий и символов первозданной жизни.
Но в который уже раз страх, сидящий в моей мятущейся душе, был побежден
любопытством. Лучезарная пропасть манила меня увидеть и открыть то, что она
таила в себе, почел бы за величайшую честь самый выдающийся исследователь. Я
ни на минуту не сомневался в том, что эта череда странных мелких ступенек
вела в чудесный таинственный мир, и надеялся обнаружить там свидетельства
существования представителей человеческого рода, которых не нашел в покрытом
росписями коридоре. Фрески этого подземного царства изображали сказочные
города и долины, и моя фантазия уже парила над роскошью колоссальных
развалин, ожидавшей меня внизу.
Мои страхи, собственно, относились скорее к прошлому, нежели к
будущему. Даже физический страх, вызванный моим положением здесь, в этом
тесном коридоре с его мертвыми рептилиями и допотопными фресками, за много
миль от привычного верхнего мира, перед лицом мира иного, наполненного
пробивавшимся сквозь туман гнетущим светом, не мог сравниться со смертельным
ужасом, навеваемым обстановкой и духом восставшей из первозданного хаоса.
Казалось, из первобытных камней и вырубленных в скале храмов Безымянного
Города выступала сама древность, глубину которой нельзя было выразить
никакими измерениями; позднейшая из потрясавших воображение географических
карт, увиденная мною на фресках, содержала очертания океанов и континентов,
неизвестных современному человеку, и лишь немногие из контуров смутно
напоминали мне сегодняшние очертания некоторых земель и берегов. И уже
никому не дано узнать, что произошло в течение разделявшей времена
геологической эры, ибо стерлись росписи и скатилась в омерзительную трясину
упадка некогда гордая раса, ненавидевшая смерть. Было время, когда в этих
пещерах и в лежащих за ними лучезарных сферах ключом била жизнь, а сейчас
здесь стоял я, один среди уцелевших памятников глубокой древности, и
содрогался от мысли о бесчисленных веках, в течение которых эти реликвии
пребывали здесь в молчаливом бдении.
Внезапно я почувствовал новый приступ безумного страха - того самого
страха, который то и дело завладевал мною начиная с момента, когда я впервые
увидел жуткую долину и Безымянный Город под холодной луной; и, несмотря на
то, что силы мои были на исходе, я лихорадочно сжался, присев на корточки, и
устремил свой взор в черный коридор, соединявшийся с туннелем, который вел
наверх, в мир, населенный людьми. Чувства охватившие меня, напоминали те,
что заставили остерегаться безымянного города ночью, и были столь же
мучительны и необъяснимы. Мгновение спустя, однако, я испытал еще большее
потрясение, услышав звук первый звук, взломавший глухую тишину этих
замогильных глубин. Это был глубокий, низкий стон... словно скопище духов,
обреченных на вечные муки, стенает под землей; стон исходил из темного
коридора, в который я вперил свой взор. Звук стремительно нарастал, и
наконец, в низком проходе раскатилось громовое эхо. В тот же миг я ощутил
усилившийся поток холодного воздуха он струился из туннелей со стороны
стоявшего наверху города. Этот холодный воздух несколько взбодрил меня и
привел в состояние душевного равновесия, ибо мгновение спустя я вспомнил о
внезапных порывах ветра, которые каждый раз на восходе и на закате возникали
вокруг устья, открывавшего вход в бездну; как раз один из этих порывов и
помог мне обнаружить потайные туннели. Я посмотрел на часы близилось время
восхода солнца и исполнился решимости оказать сопротивление этому шквальному
потоку, который устремился в недра земли, служившие ему домом, с таким же
неистовством, с каким рвался он вечером наружу. Страх растаял, и это было
вполне объяснимо: мои размышления над неизвестным феноменом были прерваны
проявлением естественной природной стихии.

Между тем, становясь все неистовее, стон перерастал в пронзительный
визг, с которым ветер ночи устремлялся в подземную пучину. Я снова упал
ничком и лихорадочно вцепился в пол, в ужасе представив себе, как шквальный
поток швырнет меня сквозь распахнутую дверь в разверзшуюся за нею
фосфоресцирующую бездну. Боязнь провалиться в эту пропасть первая овладела
мной; однако к тому времени, когда я заметил, что мое тело действительно
скользит по направлению к зияющему входу в пропасть, я был уже пленником
тысячи новых страхов, завладевших моим воображением. Неумолимость воздушного
потока пробудила во мне самые невероятные фантазии; содрогнувшись, я вновь
сравнил себя с тем увиденным мною в жутком коридоре единственным
представителем рода человеческого, который был разорван в клочья сыновьями
Безымянного Города ибо в той беспощадной силе, с которой терзал меня
завихрявшийся поток, угадывалось нарастающее с каждой секундой мстительное
неистовство, словно вызванное неспособностью быстро расправиться со мной.
Кажется, в последний момент из моей груди вырвался дикий вопль я почти
потерял рассудок но даже если это было так, мой крик растворился в шуме этой
преисподней с ее завывавшими ветрами-призраками. Я попытался ползти назад,
преодолевая сопротивление невидимого убийственного потока, но не смог даже
удержаться на месте струя воздуха медленно и неумолимо подталкивала меня к
входу в неизвестный мир. Остатки разума покинули меня, загадочное двустишие
безумного араба Аль-Хазреда, увидавшего Безымянный Город во сне, вновь
завертелось в моей голове, и я безостановочно повторял его вслух:
То не мертво, что вечность охраняет,
Смерть вместе с вечностью порою умирает.
Только задумчивые сумрачные боги пустыни знают, что произошло тогда...
с какой неописуемой яростью я боролся во тьме с несущим смерть потоком,
какой Абаддона вернул меня в жизнь, где я обречен всегда помнить о ветре
ночи и дрожать при его появлении до тех пор, пока забытье или что-нибудь
похуже не овладеет мною. Что это было? Нечто чудовищное, неестественное,
колоссальное; слишком далеко выходило оно за пределы человеческого разума,
чтобы можно было поверить своим глазам и убедить себя в том, что это
увиденное нечто не игра воображения. Я до сих пор не могу поверить в
реальность увиденной мною картины, и только в немые, отягощенные проклятием
предрассветные часы, когда невозможно уснуть, я перестаю сомневаться в ее
подлинности.
Как я уже говорил, ярость обрушившегося на меня воздушного потока была
поистине адской, дьявольской в худшем смысле этого слова, и его звучание
наполняло меня ужасом и омерзением, ибо я чувствовал скрытую в нем злобу
необитаемой вечности. Скоро эти звуки, которые до того казались мне
совершенно хаотичными, приобрели какую-то ритмичность, они терзали мой мозг.
Я услышал леденящие кровь проклятия и звериный рык чужеязычных монстров,
доносившиеся из глубин, где в течение многих миллиардов лет покоились
бесчисленные древности, скрытые от озаренного рассветом мира людей.
Повернувшись, я увидел контуры, четко вырисовывавшиеся на фоне лучезарного
эфира бездны, которые нельзя было увидеть из сумрачного коридора кошмарная
стая бешено мчавшихся дьяволов, с перекошенными от ненависти мордами, в
нелепых доспехах; полупрозрачные дьяволы, порождение расы, о которой люди не
имеют ни малейшего понятия, ползучие рептилии Безымянного Города.
Как только ветер утих, я погрузился туда, где властвовали загробные
чудовища во тьму земных недр; ибо за последней из тварей с лязгом
захлопнулась могучая бронзовая дверь, породив оглушающий раскат музыкального
металлического скрежета, эхо которого вырвалось в далекий мир людей,
приветствуя восходящее солнце, как некогда приветствовали его колоссы
Мемнона с берегов Нила.
Пер. Е. Мусихина
Говард Ф.Лавкрафт. Белый корабль

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

Я смотритель Северного маяка Бэзил Элтон; и мой дед, и мой отец были
здесь смотрителями. Далеко от берега стоит серая башня на скользких
затопленных скалах, которые видны во время отлива и скрыты от глаз во время
прилива. Уже больше ста лет этот маяк указывает путь величественным
парусникам семи морей. Во времена моего деда их было много, при отце
значительно меньше, а теперь их так мало, что я порой чувствую себя таким
одиноким, словно я последний человек на планете.
Из дальних стран приходили в старину эти большие белопарусные корабли,
от далеких восточных берегов, где светит жаркое солнце и сладкие ароматы
витают над чудесными садами и яркими храмами. Старые капитаны часто
приходили к моему деду и рассказывали ему обо всех этих диковинах, а он, в
свою очередь, рассказывал о них моему отцу, а отец в долгие осенние вечера
поведал о них мне под жуткие завывания восточного ветра. И сам я много читал
об этих и подобных им вещах в книгах, которые попадали мне в руки, когда я
был молод и полон жажды чудес.

Но чудеснее людской фантазии и книжной премудрости была тайная мудрость
океана. Голубой, зеленый, серый, белый или черный, спокойный, волнующийся
или вздымающий водяные горы, океан никогда не умолкает. Всю свою жизнь я
наблюдал за ним и прислушивался к его шуму. Сначала он рассказывал мне
простенькие сказочки про тихие пляжи и соседние гавани, но с годами он стал
дружелюбнее и говорил уже о других вещах, более странных и более отдаленных
в пространстве и во времени. Иногда в сумерках серая дымка на горизонте
расступалась, чтобы дать мне возможность взглянуть на пути, проходящие за
ней, а иногда ночью глубокие морские воды делались прозрачными и
фосфоресцировали, чтобы я мог увидеть пути, проходящие в их глубинах. И я
мог взглянуть на все пути, которые были там, и на те, которые могли быть, и
те, что существуют, потому что океан древнее самих гор и наполнен снами и
памятью Времени.
Он появлялся с Юга, этот Белый Корабль, когда полная луна стояла высоко
в небесах. С южной стороны тихо и плавно скользил он через море. И
волновалось ли оно или было спокойно, был ли ветер попутным или встречным,
корабль всегда шел плавно и тихо, парусов на нем было мало и длинные ряды
весел ритмично двигались. Однажды ночью я разглядел на палубе бородатого
человека в мантии, который, казалось, манил меня на корабль, чтобы вместе
отправиться к неведомым берегам. Много раз потом видел я его при полной
луне, и каждый раз он звал меня.
Необычайно ярко светила луна в ту ночь, когда я откликнулся на зов и
перешел через воды на Белый Корабль по мосту из лунных лучей. Человек,
позвавший меня, обратился ко мне на мягком наречии, которое показалось мне
хорошо знакомым, и все время, пока мы плыли в сторону таинственного Юга по
дорожке, золотой от света полной луны, гребцы пели тихие песни.
И когда занялась заря нового дня, розовая и лучезарная, я увидел
зеленый берег дальней страны, незнакомый, светлый и прекрасный. Из моря
поднимались великолепные террасы, поросшие деревьями, среди которых
виднелись крыши и колоннады загадочных храмов. Когда мы приблизились к
зеленому берегу, бородатый человек сказал мне, что это земля Зар, где живут
все сны и помыслы о прекрасном, которые однажды являлись людям, а потом были
забыты. И когда я снова взглянул на террасы, я понял, что это была правда,
потому что среди того, что я видел, были вещи, которые являлись мне сквозь
туман за горизонтом и в фосфоресцирующих глубинах океана. Здесь были также
фантастические формы, великолепнее которых я ничего и никогда не видал,
видения, посещавшие юных поэтов, которые умерли в нужде прежде, чем успели
поведать миру о своих прозрениях и мечтах. Но мы не ступили на мягкие луга
страны Зар, ибо сказано было, что тот, кто коснется их ногой, никогда больше
не вернется на родной берег.
Когда Белый Корабль молчаливо отплыл от украшенных храмами террас
страны Зар, впереди, на дальнем горизонте мы узрели остроконечные верхушки
зданий огромного города, и бородатый человек сказал мне: Это Таларион, город
тысячи чудес, где находится все таинственное, что люди тщетно пытались
постигнуть . И я снова взглянул с близкого расстояния и увидел, что город
этот величественнее любого другого города, который я знал или видел во сне.
Так высоко в небо возносились шпили его храмов, что невозможно было
разглядеть их острия, и далеко за горизонт простирались его мрачные серые
стены, поверх которых можно было разглядеть только крыши немногих домов,
странные и зловещие, хотя и украшенные фризами и соблазнительными
скульптурами. Мне очень хотелось войти в этот притягательный и одновременно
отталкивающий город, и я умолял бородатого человека высадить меня на сияющий
причал у гигантских резных ворот Акариэль, но капитан вежливо отклонил мою
просьбу, сказав: Многие входили в Таларион, город тысячи чудес, но никто из
них не вернулся. Там бродят только демоны и безумцы, которые перестали быть
людьми, а улицы белы от непогребенных костей тех, кто отважились взглянуть
на призрака Лати, царствующего в городе . И Белый Корабль оставил позади
стены Талариона и в течение многих дней следовал за летящей на Юг птицей,
чье блестящее оперение цветом было подобно небу, с которого она явилась.
Затем мы приблизились к прекрасному берегу, радующему глаз цветами всех
оттенков, где, насколько мог видеть глаз, нежились в полуденном солнечном
свете прекрасные рощи и лучезарные аллеи. Из беседок, скрытых от нашего
взгляда, доносились обрывки песен и гармоничная музыка, перемежаясь со
смехом, таким сладостным, что я настоял, чтобы гребцы направили туда
корабль. И бородатый человек не сказал ни слова, а лишь смотрел на меня,
пока мы приближались к обрамленному лилиями берегу. Внезапно ветер, веющий с
этих цветущих лугов, принес запах, заставивший меня вздрогнуть. Ветер окреп,
и воздух наполнился смертным кладбищенским духом пораженных мором городов и
незакопанных могил на кладбищах. И когда мы с безумной поспешностью
удалялись от этого проклятого берега, бородатый человек наконец вымолвил:
Это Ксура, страна недостижимых удовольствий .

И снова Белый Корабль последовал за небесной птицей по теплым
благословенным морям, подгоняемый ласковым, ароматным бризом. День за днем и
ночь за ночью проходили в плавании, и в полнолуние мы слушали тихие песни
гребцов, такие же приятные, как в ту далекую ночь, когда мы отплыли прочь от
моего родного берега. И в лунном свете мы бросили якорь в гавани Сона-Нил,
которая защищена двумя мысами из хрусталя, поднимающимися из моря и
соединенными сверкающей аркой. Это была Страна Воображения, и мы сошли на
зеленеющий берег по золотому мосту из лунных лучей.
В стране Сона-Нил нет ни времени, ни пространства, ни страданий, ни
смерти, и я прожил там долгие века. Зелены там рощи и пастбища, ярки и
ароматны цветы, сини и сладкозвучны ручьи, прозрачны и холодны источники,
величественны храмы, замки и города Сона-Нил. У этой страны нет границ, и за
одним чудесным видом сразу же возникает другой, еще более прекрасный. И в
сельской местности, и среди блеска городов свободно передвигается счастливый
народ, и каждый наделен непреходящей грацией и подлинным счастьем. В течение
всех эпох, что я прожил там, я блаженно странствовал по садам, где
причудливые пагоды выглядывали из живописных зарослей, а белые дорожки были
окаймлены нежными цветами. Я взбирался на пологие холмы, с вершин которых
мог видеть чарующие пейзажи с городками, прячущимися в уютных долинах, и
золотые купола гигантских городов, сверкающие на бесконечно далеком
горизонте. И при лунном свете я видел искрящееся море, два хрустальных мыса
и спокойную гавань, где на якоре стоял Белый Корабль.
И снова было полнолуние в ночь незапамятного года в городе Тарпе, когда
я вновь увидел манящий силуэт небесной птицы и ощутил первые признаки
беспокойства. Тогда я заговорил с бородатым человеком и поведал ему о
возникшем у меня желании отправиться в далекую Катурию, которую не видел
никто из людей, но все верили, что она лежит за базальтовыми столпами
Запада. Это Страна Надежды, и там воссияли идеалы всего, что только известно
где бы то ни было, или, по крайней мере, так говорили люди. Но бородатый
человек сказал мне: Берегись тех опасных морей, где, по рассказам, лежит
Катурия. Здесь, в Сона-Нил, нет ни боли, ни смерти, а кто знает, что кроется
там, за базальтовыми столпами Запада? Тем не менее в следующее полнолуние я
ступил на борт Белого Корабля, бородатый человек с неохотой последовал за
мной, и мы, покинув счастливый берег, отправились в неизведанные моря.
А небесная птица летела впереди и вела нас к базальтовым столпам
Запада, но на этот раз гребцы не пели своих тихих песен при полной луне. В
воображении я часто рисовал себе неведомую страну Катурию с ее великолепными
рощами и дворцами и пытался угадать, какие новые наслаждения ждут нас там.
Катурия, говорил я себе, это обиталище богов, страна бесчисленных городов,
построенных из золота. В лесах ее растут алоэ и сандаловые деревья, такие
же, как в благоуханных рощах Каморина, и в их ветвях веселые птицы
насвистывают приятные мелодии. На зеленых, усыпанных цветами горах Катурии
стоят замки из розового мрамора, богато украшенные скульптурными и
живописными изображениями триумфов, а во дворах прохладные серебряные
фонтаны с очаровательным музыкальным звоном брызжут ароматной водой,
приходящей из рожденной в пещерах реки Нарг. Города Катурии опоясаны
золотыми стенами, а мостовые их также из золота. В садах этих городов растут
невиданные орхидеи и благоухают озера, дно которых усыпано кораллом и
янтарем. Ночью улицы и сады освещаются фонарями, сделанными из трехцветного
панциря черепахи, и там звучат голоса певцов и музыка лютнистов. Все дома в
Катурии дворцы и каждый из них выстроен над источающим аромат каналом, в
котором течет вода священной реки Нарг. Из мрамора и порфира построены эти
дворцы и покрыты сверкающим золотом, которое отражает лучи солнца и
усугубляет блеск городов, когда блаженные боги смотрят на них с отдаленных
пиков. Но прекраснее всех дворец великого монарха Дориба, которого одни люди
считают полубогом, а другие богом. Высок дворец Дориба, и многочисленные
башни поднимаются над его стенами. В обширных залах его собирается множество
людей, и на стенах там развешаны трофеи прошедших веков. Кровля дворца из
чистого золота. Она покоится на высоких столпах из рубина и лазурита и
украшена статуями богов и героев, изваянными так искусно, что глядящему на
них кажется, что он видит живых обитателей Олимпа. Пол дворца стеклянный,
под ним текут искусно подсвеченные воды Нарг, и в них плавают прекрасные
рыбки, которых не встретишь за пределами Катурии.
Так я представлял себе в мечтах Катурию, хотя бородатый человек пытался
предостеречь меня и просил вернуться к счастливым берегам Сона-Нил, ибо
Сона-Нил известна людям, в то время как Катурии не видел никто.
И на тридцать первый день нашего путешествия вслед за птицей мы увидели
базальтовые столпы Запада. Они были окутаны туманом, так что невозможно было
увидеть то, что находится за ними, и разглядеть их вершины, которые, как
говорят, достигают небес. И бородатый человек снова умолял меня повернуть
назад, но я не обратил на его просьбы никакого внимания. Ибо из-за столпов
мне послышались голоса певцов и звуки лютней, более сладостные, чем самые
сладкие песни Сона-Нил, возносящие хвалу мне самому, мне, который
путешествовал вдали от полной луны и жил в Стране Воображения. И Белый
Корабль поплыл на звуки песни между базальтовых столпов Запада. Когда же
музыка прекратилась и туман рассеялся, мы увидели не землю Катурии, а быстро
движущиеся морские воды, которые неодолимо влекли наше беспомощное судно к
неведомой цели. Скоро до нашего слуха донесся отдаленный гром падающей воды,
и нашим взорам впереди, далеко на горизонте, открылось титаническое облако
брызг чудовищного водопада, которым океаны мира низвергались в бездну
небытия. И тут бородатый человек сказал мне со слезами на глазах: Мы
отказались от прекрасной земли Сона-Нил, которую мы никогда больше не
увидим. Боги могущественнее людей, и они победили . И я закрыл глаза в
ожидании катастрофы, которая должна была произойти, и больше не смотрел на
небесную птицу, которая трепетала своими обманчиво голубыми крыльями над
самым краем стремительно падающего потока.

После удара наступила темнота, и я слышал пронзительные крики людей и
почти человеческие вопли неживых предметов. С Востока поднялся грозовой
ветер и охватил меня холодом, когда я приник к мокрой каменной плите,
оказавшейся у меня под ногами. Затем я услышал еще один удар, открыл глаза и
увидел, что нахожусь на площадке маяка, откуда я отправился в путь много
веков назад. Внизу в темноте неясно вырисовывались расплывчатые контуры
судна, бьющегося о безжалостные скалы, а когда я взглянул вверх, то увидел,
что огонь маяка погас в первый раз с того времени, как мой дед принял на
себя заботу о нем.
А потом во время ночного бодрствования вошел внутрь башни и посмотрел
на календарь. Он был открыт на том самом дне, когда я отплыл отсюда. На
рассвете я спустился, чтобы посмотреть на обломки кораблекрушения, но на
скалах я нашел только мертвую птицу, оперение которой было подобно небесной
лазури, и одну расщепленную рею, которая была белее гребешков волн или
горных снегов.
И после этого океан больше не рассказывал мне своих секретов, и хотя
много раз полная луна подымалась высоко на небе, Белый Корабль с Юга не
появлялся больше никогда.
Мы , 1993, " 5/6
Говард Лавкрафт. Вне времени
Сомнительно, что жители Бостона когда-нибудь забудут странное дело
Кэбот Музея. Место, которое уделили газеты этой мумии, ужасные слухи,
касающиеся ее, болезненный интерес к древней культуре в 1938 году,
страшная судьба двух чужаков первого декабря этого же года - все это
содействовало сотворению одной из тех классических легенд, которые,
переходя от поколения к поколению, превращаются в фольклор и становятся
ядром целого ряда странных событий.
Все, кажется, понимали, что во всех этих рассказах было опущено нечто
очень жизненное и невероятно отвратительное. Первые описания состояния
одного из двух трупов были очень быстро забыты, да и пресса не обращала
внимания на странные изменения самой мумии. Публика удивлялась тому, что
мумия не всегда лежала на месте. Теперь, когда таксидермия достигла
огромных успехов, предлог, что распад мумии запрещает ее экспозицию,
казался особенно неубедительным.
Как хранитель музея я в состоянии осветить все факты, которые были
скрыты молчанием, но не хочу делать это при жизни. В мире, во Вселенной,
случается такое, о чем лучше всего не знать широкой публике. Но я
отказываюсь от этого мнения, которое создалось у нас во время всех этих
ужасов и которое разделяют персонал музея, врачи, журналисты и полиция.
Мне кажется, что дело такой научной и исторической важности не должно
оставаться неизвестным. Вот почему я написал эти страницы.
Этот рассказ займет место среди разных бумаг, которые будут
рассмотрены после моей смерти, и публикацию его я оставляю на совести тех,
кто будет выполнять распоряжения по моему завещанию. Некоторые угрозы и
необычные события последних недель убедили меня в том, что моя жизнь, как
и жизнь других сотрудников музея, в опасности вследствие враждебности
тайных азиатских и полинезийских культов и различных мистических сект.
Значит, вполне возможно, что исполнители завещания примут решение в самое
ближайшее время.
Примечание: Профессор Джонсон умер внезапно и очень странной смертью
от остановки сердца 22 апреля 1938 года. Бинтворт Мор, таксидермист музея,
исчез в середине прошлого года. 18 февраля этого же года доктор Вильям
Мино, наблюдавший за вскрытием в связи с делом, получил удар ножом в спину
и на следующий день скончался.
Это ужасное дело началось, как я полагаю, в 1879 году, то есть
задолго до того, как я стал хранителем музея. Тогда музей приобрел эту
мумию, столь же мрачную, сколь и непонятную, у Восточной Транспортной
компании. Само ее открытие было экстраординарным и тревожным, потому что
она была найдена в склепе неизвестного происхождения и баснословно
древним, на маленьком островке, внезапно появившемся в Тихом океане.
11 мая 1879 года капитан Чарльз Уэттерби, командующий грузовым судном
"Эриданус", вышел из Веллингтона (Новая Зеландия) к Вальпараисо в Чили и
вскоре заметил на горизонте остров, не обозначенный ни на одной карте.
Явно вулканического происхождения, он возвышался над поверхностью океана,
как усеченный конус. Небольшая группа моряков под командованием капитана
Уэттерби высадилась там и обнаружила на его крутых склонах следы
длительного погружения, а на вершине - признаки недавнего разрушения,
словно бы вызванного землетрясением. Среди обломков исследователи
обнаружили массивные каменные блоки, по всей видимости, обтесанные
человеческими руками, а также остатки стен циклопической кладки, какие
встречаются на некоторых архипелагах Тихого океана и являются
археологической загадкой.

В конце концов матросы нашли массивный склеп, принадлежавший, как им
показалось, к гораздо более обширному зданию и располагавшийся очень
далеко под землей; склеп, в углу которого притаилась страшная мумия. После
минутной передышки, частично вызванной некоторыми барельефами на стенах,
люди наконец согласились, правда не без страха и протестов, перенести
мумию на судно. Совсем рядом с мумией лежал цилиндр из неизвестного
металла, содержащий рулончик тонкой голубоватой пленки со странными
письменами, написанными таинственным серым пигментом. В центре зала было
что-то вроде люка, однако у группы не было достаточно мощных орудий, чтобы
открыть его.
Кэбот Музей, тогда только что основанный, узнав об этой находке,
тотчас же принял меры, чтобы приобрести мумию и цилиндр. Тогдашний
хранитель музея Шикман сам отправился в Вальпараисо и зафрахтовал шхуну,
чтобы поехать и осмотреть склеп, где нашли мумию, но это путешествие
оказалось напрасным. Когда судно дошло до указанного места, там не было
ничего, кроме морских волн, и искатели поняли, что те же теллурические
силы, которые вытолкнули остров на поверхность, теперь снова погрузили его
в темные океанские глубины, где он прятался неисчислимые тысячелетия.
Теперь уже никто никогда не раскроет тайну того неподвижного люка.
Однако мумия и цилиндр были куплены. Мумия была помещена в витрину в
зале древностей музея в ноябре 1879-го.
Кэбот Музей - археологический, специализирующийся на остатках
неизвестных цивилизаций. Это небольшое учреждение, не касающееся чистого
искусства. Оно мало известно широкой публике, но весьма уважаемо многими
специалистами всего мира. Кэбот Музей расположен в элегантном квартале
Бичер Хилл, в Бостоне, в старинном частном отеле, к которому добавили еще
одно крыло. До того как страшные недавние события обеспечили ему печальную
славу, музей был гордостью респектабельных соседей.
Зал мумий находился в западном крыле дома (построенного в 1819 году)
на втором этаже и, по мнению большинства историков и антропологов,
содержал самую замечательную в Америке коллекцию такого рода. Там были
экземпляры типично египетского бальзамирования, начиная с самых древних
образцов Саккара до последних коптских седьмого века; мумии других
цивилизаций, в особенности образцы доисторических индейцев, недавно
найденные на Алеутских островах; муляжи жертв Помпеи, сделанные путем
заливки гипса в пустоты, оставленные телами в лаве; естественные
мумифицированные трупы, найденные в рудниках или пещерах во всех частях
света. Некоторые были застигнуты смертью в гротескных позах и еще
сохранили на лице выражение немого ужаса. Одним словом, тут было все, что
может содержать коллекция такого рода. В 1879 году она, конечно, не была
столь полной, как сегодня, но даже тогда она считалась замечательной. И
эта неизвестная мумия, найденная в циклопическом склепе на эфемерном
островке, больше всего привлекала посетителей.
Это была мумия мужчины среднего роста, неизвестной расы, застывшего в
любопытном положении на корточках; лицо его с выступающей челюстью было
полузакрыто руками, а сморщенные черты лица имели выражение такого
беспредельного ужаса, что мало кто из зрителей мог спокойно созерцать его.
Глаза, видимо навыкате, были плотно зажмурены; на лице и черепе
сохранились остатки волос, цвет всего ансамбля был унылым,
нейтрально-серым. Текстура мумии частично выкрошилась, остальное
напоминало старую кожу, и это создавало неразрешимую проблему, над которой
бились эксперты, тщетно пытаясь узнать или угадать, каким образом тело
было подвергнуто бальзамированию. Клочки неизвестной ткани, еще
сохранившие следы странных рисунков, плотно прилегали к телу.
Трудно объяснить, чем именно эта вещь была так страшна и
отвратительна. Прежде всего, она вызывала необъяснимое чувство немыслимой
древности и абсолютной чуждости современной жизни, но главным образом
поражало выражение безумного ужаса на этом полузакрытом лице. Такой символ
бесконечного, нечеловеческого, космического страха не мог не передаваться
зрителям, и они погружались в бесплодные предположения.
Среди редких посетителей Кэбот Музея эта реликвия очень древнего,
забытого мира скоро приобрела мрачную известность, хотя спокойная
скромность учреждения помешала ей стать привлекающей народ сенсацией,
вроде "великана Кардиффа". В прошлом веке зрелищная вульгаризация еще не
вторгалась, как ныне, в область науки. Естественно, ученые делали все что
могли для классификации страшного экспоната, но все было тщетно.
Рассматривались гипотезы о далекой цивилизации, видимые остатки которой
сохранились в виде статуй на острове Пасхи. Научные журналы публиковали
статьи, часто противоречивые, о древнем затонувшем континенте, вершины
которого теперь представляют собой архипелаги Меланезии и Полинезии. Даты,
приписываемые этой гипотетической исчезнувшей культуре, были слишком
различными и необоснованными. Однако в некоторых мифах Таити и других
островов нашли множество удивительно подходящих к делу указаний.

Любопытнейший цилиндр и пленку, покрытую неизвестными иероглифами,
заботливо хранившиеся в библиотеке музея, осмотрели с величайшим
интересом. Не было никакого сомнения в том, что они связаны с мумией;
поэтому все исследователи сходились на том, что если удастся проникнуть в
тайну рулона и цилиндра, то и загадка мумии также будет раскрыта. Цилиндр,
примерно восьми сантиметров в длину и чуть меньше двух в диаметре, был
сделан из какого-то неизвестного переливчатого металла, сопротивляющегося
любой попытке химического анализа и, судя по всему, нечувствительного ко
всем реактивам. Он был закрыт крышкой из того же металла, на которой были
выгравированы изображения, по всей видимости, символические, вызывающие,
как это ни парадоксально, представление о неизвестной и непонятной
геометрической системе.
Рулончик был не менее загадочным. Бледно-голубая тонкая пленка, не
поддающаяся анализам, намотанная на стержень из того же металла, что и
цилиндр, в развернутом виде достигала шестидесяти сантиметров. Довольно
крупные иероглифы узкой линией шли в центре пленки и были написаны или
нарисованы серым пигментом, точно так же не поддающимся никакому
исследованию. Иероглифы не были похожи на знакомые лингвистам и
палеографам письмена, поэтому расшифровать их никому не удавалось,
несмотря на то, что фотокопии разослали всем известным экспертам в этой
области.
Правда, некоторые ученые, интересовавшиеся оккультизмом и магией,
находили смутное сходство между некоторыми иероглифами и примитивными
символами, описываемыми или упоминаемыми в двух-трех очень древних и
малопонятных эзотерических работах, вроде книги "Эйбона", которая восходит
к забытой Гиперборее, фрагмента "Пиакотик", считающегося дочеловеческим, и
чудовищно запретной книги "Некрономикон" безумного араба Абдуллы Аль
Хазрада. Эти сходства, однако, не были неопровержимыми, а поскольку в то
время не доверяли оккультным наукам, никто не потрудился разослать копии
иероглифов специалистам-мистикам. Вполне вероятно, что если бы их
познакомили с делом с самого начала, все могло бы пойти совсем по-другому.
В сущности, любой читатель страшных "Безымянных Культов" фон Юитца мог бы
с первого взгляда установить бесспорную связь между ними и таинственными
письменами на пленке. Но в те времена мало кто знал эту кощунственную
работу: первое ее издание было уничтожено в Дюссельдорфе в 1839 году, в
1845-м появятся перевод Бредуэла, а в 1909-м был опубликован сильно
сокращенный вариант. Но книга эта очень редкая. Практически ни один
оккультист, ни один ученый, интересовавшийся эзотерическими культами
далекого прошлого, не знали ничего до недавнего разгула газетной сенсации
о необычном рулоне, который ускорил ужасную развязку.
В течение полувека, последовавшего за помещением странной мумии в
музей, ничего не происходило. Мрачный предмет пользовался известностью
среди культурных людей Бостона, но и только. Что же касается цилиндра с
рулоном, то о них якобы забыли после десяти лет тщательнейших
исследований, окончившихся полным провалом. Кэбот Музей был таким тихим,
таким консервативным, что ни одному репортеру и в голову не приходило
зайти туда в поисках чего-либо, могущего привлечь внимание жадной до
сенсации публики.
Вторжение прессы началось весной 1931 года, когда не чрезмерно
зрелищное приобретение странных предметов и необъяснимым образом
сохранившихся трупов, найденных в склепах под развалинами замка в Оверни,
принесло музею некоторую известность. Верный своей политике
"популярности", "Бостон Билэр" послал одного из своих сотрудников сделать
репортаж насчет этой покупки и велел ему подперчить статью,
предназначавшуюся для воскресного издания всем тем, что можно найти
интересного в этом музее. Этот молодой человек, Стюарт Рейнольдс,
наткнулся на безымянную мумию и рассудил, что она будет куда более
сенсационной, чем недавнее приобретение музея. Несколько статей о
теософии, произведения таких писателей, как Льюис Спенс, гипотеза
относительно пропавших континентов и забытых цивилизаций сделали так, что
Рейнольдс страшно увлекся этой реликвией давно прошедших веков.
Репортер в скором времени надоел сотрудникам музея своими
бесконечными вопросами, порой отражающими неглубокие знания, своей манией
постоянно требовать перестановки предметов в витрине для того, чтобы
сфотографировать их.
На нижнем этаже, в библиотеке, он долго осматривал цилиндр и рулон
пленки, фотографируя их под разными углами. Он также требовал, чтобы ему
показали все книги, имеющие хоть какое-то отношение к примитивной культуре
и затонувшим континентам, и провел там несколько часов, делая заметки.
Наконец он ушел, правда только для того, чтобы отправиться в университет и
посмотреть (если позволят) мерзкий запрещенный "Некрономикон", хранящийся
в библиотеке.
Пятого апреля статья появилась в воскресном выпуске "Билэр" в
сопровождении бесчисленных фотографий мумии, цилиндра, иероглифов,
написанная в том особенном инфантильном стиле, который, по мнению "Билэр",
привлекал клиентуру. Набитая ошибками, преувеличениями, сенсационностью,
статья получилась как раз такая, что привлекала внимание дураков. В
результате наш мирный музей был наводнен болтливой, шумной и абсолютно
некультурной толпой.

Конечно, были и умные, и эрудированные посетители, которых привлекла
не ребяческая статья, а фотографии. Я прекрасно помню появившегося в
ноябре весьма странного субъекта, смуглого, бородатого, в тюрбане, с
каким-то неестественным голосом и тяжелым акцентом, с удивительно
невыразительным лицом и в забавных нитяных перчатках на руках. Он назвал
мне свой адрес в грязном квартале Вест-Энда, и свое имя - Свами
Мандапутра. Этот тип был невероятно эрудирован в том, что касалось
оккультизма, и его, кажется, искренне и глубоко взволновало поразительное
сходство между иероглифами пленки и некоторыми знаками и символами
древнего, забытого мира, о котором, как он говорил, многое знал
интуитивно.
В июне известность мумии и рулона шагнула за пределы Бостона, и музей
со всего мира получал просьбы оккультистов и исследователей прислать им
сведения и фотографии. Нашему персоналу это не нравилось, потому что мы,
научное учреждение, лишены симпатий к мечтателям и к фантастике. Однако мы
вежливо отвечали на все запросы. В результате этой нашей любезности в
"Эколт Ревью" появилась документированная статья известного мистика из
Нового Орлеана, Этьена Дорана Мариньи, в которой он указывал на
идентичность некоторых любопытных геометрических рисунков на цилиндре и
различных иероглифов на пленке с идеограммами ужасного значения
(переписанными с древних монолитов или ритуальных тайн многих сект
эзотерических фанатиков), приведенных в запрещенной "Черной Книге" Фон
Юитца.
Мариньи напоминал о страшной смерти Фон Юитца в 1840 году, через год
после публикации его страшной книги в Дюссельдорфе, и добавил несколько
леденящих кровь комментариев о предполагаемых источниках информации Фон
Юитца. В особенности он упирал на поразительное сходство, соответствие
рассказов, по которым Фон Юитц устанавливал связь между большей частью
чудовищных идеограмм, воспроизведенных им. Нельзя было отрицать, что эти
рассказы, в которых совершенно определенно упоминались цилиндр и рулон,
имели явную связь с предметами, хранившимися в музее. Однако рассказы эти
были до того экстравагантны, говорили о таких незапамятных временах и
таких фантастических аномалиях древнего исчезнувшего мира, что им можно
было не столько верить, сколько ими восхищаться.
Конечно, широкая публика была увлечена, потому что выдержки из статьи
появились в прессе всего мира. Повсюду публиковались иллюстрированные
статьи, повествующие о легендах "Черной Книги", распространяющиеся об
ужасах мумии и о сходстве иероглифов и рисунков на цилиндре с символами,
приведенными фон Юитцем. Они раздували безумную и бесстыдную
сенсационность, пропагандируя невероятные теории и гипотезы. Число
посетителей музея утроилось, и всеобщий интерес подтверждался избытком
почты, которую мы получали. Почты, в основном, глупой и гротескной.
Похоже, что мумия и ее происхождение соперничали с великим кризисом,
который был главным предметом разговоров в 1931 и 1933 годах. Что же
касается меня, то главным эффектом этого коллективного безумия оказалось
желание прочитать чудовищную книгу Фон Юитца в более позднем издании.
Чтение вызвало у меня головокружение и тошноту, и я рад, что не
познакомился с отвратительным, более полным, неочищенным текстом.
Архаическое эхо, отразившееся в "Черной Книге", так близко подходило
к рисункам и символам таинственного цилиндра с рулоном, что просто дух
захватывало. Выскочив из бездны незапамятных времен, далеко за пределами
известных нам цивилизаций, рас и земель, они вызывали в памяти исчезнувшую
нацию и затонувший континент, существовавший на заре времен, - тот,
который древняя легенда именовала Му и ветхие от пыли веков таблички
которого, написанные на языке нааль, говорили о цветущей стране, высоко
цивилизованной уже двести тысяч лет назад, когда Европа была населена лишь
гибридными существами, а исчезнувшая Гиперборея знала жестокий культ
черного аморфного идола Цатова.
Говорилось о королевстве или провинции К'Наа на древней земле, где
первые люди обнаружили громадные руины, оставленные теми, кто жил здесь
ранее - неизвестными существами, пришедшими со звезд, чтобы существовать
целые эпохи в нарождающемся мире, ныне забытом. К'Наа было священным
местом, ибо из его лона поднимались высокие базальтовые горы Яддит-Го,
увенчанные гигантской крепостью из огромных камней, бесконечно более
древней, чем человечество, построенной отпрысками чужаков с темной планеты
Юггот, которые колонизировали Землю до появления на ней жизни.
Сыновья Юггота погибли за миллионы лет до того, но оставили живое
существо, чудовищное и ужасное, бессмертное. Своего адского бога,
демонического покровителя Гатаноа. Он остался на вечные времена в
подземельях крепости Яддит-Го. Ни один человек никогда не забирался на
Яддит-Го и не видел вблизи этой кощунственной крепости - только как
далекий, геометрически неправильный силуэт, вырисовывавшийся на фоне неба.

Однако большинство людей было убеждено, что Гатаноа по-прежнему там, в
темных глубинах, за металлическими стенами. Были и такие, кто считал, что
Гатаноа следует приносить жертвы, чтобы он не выполз из своего логова и не
стал посещать мир людей, как некогда посещал мир сыновей Юггота.
Говорили, что, если не приносить жертв, Гатаноа возникнет, как миазм
при свете дня, и спустится по базальтовым обрывам, разрушая все, что
встретится на его пути, потому что ни одно живое существо не может
созерцать не только самого Гатаноа, но и даже его изображение, пусть самое
маленькое, не подвергнувшись трансформации, которая более ужасна, чем
смерть. Все легенды детей Юггота уверяли, что вид бога вызывает паралич и
жуткое окаменение, в результате которого жертва внешне превращается в
камень, в то время как ее мозг остается живым на протяжении тысячелетий,
сознает течение времени, но бессилен что-либо сделать, пока случай и время
не докончат разложение окаменевшей раковины и не предоставят возможность
мозгу умереть. Чаще всего такой мозг, естественно, становится безумным
задолго до этого спасительного освобождения. Да, говорили люди, никто не
может видеть Гатаноа, но опасность от него и ныне так же велика, как и во
времена сыновей Юггота.
Итак, в К'Наа был культ, они поклонялись Гатаноа и ежегодно приносили
ему в жертву двенадцать воинов и двенадцать девственниц. Эти жертвы
приносились на кострах в мраморном храме у подножия горы, так как никто не
смел подняться по базальтовым стенам Яддит-Го и приблизиться к
дочеловеческой цитадели наверху.
Власть жрецов Гатаноа была сказочной, ведь только от них зависела
сохранность и безопасность К'Наа и всего континента Му от ужасных действий
Гатаноа вне его подземного убежища.
В стране были сотни жрецов Темного Бога, все они подчинялись Главному
Жрецу Аймас-Му, который выступал на празднике Нат впереди короля Тебов,
гордо стоял, когда правитель падал ниц в святилище. У каждого жреца был
мраморный дворец, сундук с золотом, двести рабынь и сто наложниц и власть
над жизнью и смертью всех жителей К'Наа, кроме жрецов короля. Однако,
несмотря на таких защитников, всегда имелось опасение, что Гатаноа
выскользнет из глубины и тяжело пойдет по горе, сея ужас и окаменение. В
последние годы жрецы запрещали жителям деревни даже представлять себе,
каковым может быть вид бога.
В Год Красной Луны (соответствующий, по мнению Фон Юитца, 173-148 гг.
до Рождества Христова) в первый раз человеческое существо осмелилось
бросить вызов Гатаноа и его безымянной угрозе. Этого дерзкого еретика
звали Т'юог, Великий Жрец Шеб-Ниггурата и хранитель медного храма Мозы с
тысячью малышей. Т'юог долго размышлял над силами различных богов, и у
него были странные сны и откровения насчет жизни континента и
предшествующих миров. В конце концов, он уверовал в то, что боги,
покровительствующие людям, могут быть собраны против богов враждебных, и
убедил себя, что Шеб-Ниггурат, Нуг и Яб, так же, как и Хиг, Бог-Змея,
готовы выступить за человека против тирании и высокомерия Гатаноа.
По внушению Богини-Матери, Т'юог составил удивительную формулу на
языке нааль, священном языке его ордена, - формулу, которая, как он
считал, защищает ее носителя от власти Темного Бога. С такой защитой,
думал он, смелый человек поднимется по страшным базальтовым склонам и
проникнет - первым из людей - в циклопическую крепость Гатаноа. Перед
лицом Бога, с поддержкой Шеб-Ниггурата и его сыновей, Т'юог сможет
диктовать свои условия и освободит человечество от этой темной угрозы.
Благодаря ему все люди будут свободны, и он будет пользоваться
безграничным почетом. Он станет выше всех жрецов Гатаноа, и королевская
власть, даже сама божественность, будут, без сомнения, принадлежать ему.
Итак, Т'юог написал свою заветную формулу на свитке племени птагов -
тонкой пленке, - что, по мнению Фон Юитца, могло быть внутренней
поверхностью кишок исчезнувшего вида ящериц якит, и положил в
гравированный цилиндр из неизвестного на Земле и привезенного Древними из
Юггота металла лаг. Этот талисман, спрятанный под одеждой, должен был
служить ему щитом против действия Гатаноа и, может быть, даже оживить
окаменевшие жертвы Темного Бога, если это чудовищное существо появится и
начнет свою разрушительную работу. И он решил подняться на страшную гору,
где никогда еще не ступала нога человека, проникнуть в таинственную
цитадель и встретить дьявольское создание в его собственном логове. Он не
мог представить себе, что за этим последует, но надежда стать спасителем
человечества придавала ему сил и укрепляла его волю.
Однако он не учел зависть и алчность жрецов Гатаноа. Узнав о его
проекте, они испугались за свой престиж и свои привилегии в случае, если
Бог-Демон будет низложен, и громко протестовали против так называемого
святотатства, уверяя, что ни один человек не сможет противиться Гатаноа и
что всякая попытка бросить ему вызов окончится истреблением человечества,
и здесь уже не помогут ни жрецы, ни магия. Выкрикивая все это, они
надеялись повернуть общественное мнение против Т'юога, однако желание
народа избавиться от Гатаноа и его вера в искусство Т'юога были настолько
крепки, что все протесты жрецов оказались тщетными. Даже сам король,
обычно бывший марионеткой в руках жрецов, отказался запретить Т'юогу это
смелое паломничество. Тогда жрецы хитростью достигли того, чего не смогли
сделать открыто. Имаш-Му, Верховный Жрец, вошел ночью в келью Т'юога и
похитил металлический цилиндр. Он вытащил могучий талисман и заменил его
другим, почти таким же по виду, но с другим текстом, который не имел
никакой власти над Темным Божеством. Снова положив цилиндр в одежду
Т'юога, Имаш-Му удалился, очень довольный. Едва ли Т'юог станет проверять
содержимое цилиндра. Считая себя защищенным истинным талисманом, еретик
полезет на запретную гору и смело предстанет перед духом Зла Гатаноа,
которого не оттолкнет никакая магия...

Жрецы Гатаноа теперь больше не проповедовали и не восставали против
вызова дерзкого еретика. Пусть Т'юог действует, как хочет, и идет
навстречу своей гибели.
Однако они заботливо хранили украденный свиток. Настоящий и могучий
талисман, он передавался от одного Верховного Жреца к другому для того,
чтобы использовать его в отдаленном будущем, если когда-нибудь возникнет
потребность защищаться от Бога-Демона. Имаш-Му мог спокойно спать до того
дня, когда настоящий рулон ляжет в новый цилиндр, сделанный для этой цели.
На Заре Дня Пламенного Неба (это название Фон Юитц не объяснил) Т'юог,
сопровождаемый молитвами и песнопениями народа и благословениями короля,
пошел к страшной горе с посохом из дерева тлат в руке. Под одеждой он нес
цилиндр с настоящим, как он думал, талисманом. Конечно же, он не заметил
подмены и не услышал иронии в молитвах, распеваемых Имаш-Му и другими
жрецами Гатаноа для защиты его предприятия.
Народ стоял все утро, наблюдая за силуэтом Т'юога, тяжело
поднимающегося по базальтовым ступеням священного склона. Очень многие еще
оставались на месте, даже когда он исчез за сплошным карнизом, окружавшим
гору. В ту ночь некоторым казалось, что они видят на проклятой вершине
какое-то движение, но, когда они говорили об этом, над ними смеялись. На
следующий день громадная толпа наблюдала за горой, молясь и спрашивая,
когда же вернется Т'юог. Так было и на следующий день, и дальше. Целую
неделю народ ждал и надеялся. Но никто более не видел Т'юога, того, кто
хотел освободить человечество от страха.
Отныне люди дрожали, вспоминая высокомерие Т'юога, и старались не
думать о той каре, которая постигла его за безбожие. А жрецы Гатаноа
улыбались и высмеивали тех, кто осмелился восстать против воли бога и
отказать ему в принесении жертв. Впоследствии народ узнал о хитрости
Имаш-Му, но лучше всего было не задевать Гатаноа, и никто никогда уже не
решался на это. Шли века, сменялись короли и великие жрецы, возвышались и
падали нации, земли поднимались со дна морского и вновь уходили в
бездонные пучины. За тысячелетия исчезла К'Наа, и, наконец, настал
страшный день гроз и бурь, великих землетрясений, и приливная волна навеки
поглотила землю Му.
Но, несмотря на все это, слухи о древних тайнах прошли по миру. В
отдельных землях обнаружились бледные беглецы, пережившие гнев моря, и под
чужими небесами поднимался дым от алтарей, поставленных исчезнувшим богам
и демонам. Никто не знал, в каких безднах затонула священная гора с
циклопической крепостью страшного Гатаноа, но кое-кто еще шептал его имя и
предлагал ему жертвы, боясь, что он восстанет из океанских глубин, сея
ужас среди людей.
Вокруг рассеянных по миру жрецов основывались рудименты тайного
темного культа. Тайного потому, что народы этих новых земель имели своих
богов и отвергали чужих. И в лоне этого культа совершались отвратительные
действа и поклонение странным предметам. Ходили слухи, что древняя линия
жрецов-беглецов полумифической страны Му еще хранит подлинный талисман
против Гатаноа, который Имаш-Му украл у спящего Т'юога, и никто из них не
может расшифровать таинственный текст и даже не представляет, в какой
части света находилась земля К'Наа, страшная гора Яддит-Го и титаническая
крепость Бога-Демона.
Хотя культ этот расцвел главным образом в регионах Тихого океана, где
некогда простирался континент Му, говорили о наличии тайного и
презираемого культа Гатаноа в несчастной Атлантиде и на морском плато
Линг. Фон Юитц давал понять, что приверженцы этого культа имелись в
легендарном подземном королевстве К'найэн, и приводил довольно веские
доказательства его проникновения в Египет, Халдею, Персию, Китай и в
исчезнувшие семитские королевства Африки, а также в Мексику и Перу. Фон
Юитц был недалек от утверждения, что ответвления культа дошли и до Европы
и имели тесную связь с колдовством, против которого тщетно гремели папские
буллы. Запад, однако, не был достаточно благоприятной почвой для
укрепления культа. Общественное негодование по поводу некоторых ритуалов и
отвратительных жертвоприношений разрушило большинство ветвей. В конце
концов этот культ стал преследуемым и еще более тайным, но корни его
остались. Время от времени он возникал, главным образом на Дальнем
Востоке, на островах Тихого океана, где его доктрины в какой-то мере
смешивались с полинезийской эзотерической культурой Ареуя.
Фон Юитц делал слабые и беспокоящие намеки на реальный контакт с
культом, так что я вздрагивал, когда читал о том, что говорили насчет его
смерти.
Он говорил о развитии некоторых идей, касающихся аспекта Бога-Демона,
существа, которого не видел ни один человек (за исключением Т'юога,
который так никогда и не вернулся), и сравнивал эти гипотезы с табу,
преобладающим в древнем Му, где официально запрещалось думать о том, каков
внешний вид этого ужаса. Он отмечал странную боязнь шушуканья
приверженцев, тихих шепотков, болезненного любопытства по отношению к
точной природе того, что Т'юог, возможно, увидел перед своим концом (если
конец был), в том ужасающем дочеловеческом здании на горе, теперь
поглощенной морем. Я чувствовал странную тревогу от коварных и уклончивых
намеков немецкого эрудита.

То, что я прочел в "Черной Книге", достаточно подготовило меня к
статьям в прессе и к событиям, которые начали привлекать внимание весной
1933. Не могу точно вспомнить, когда именно на меня стали производить
впечатление участившиеся сообщения о полицейских репрессиях против
странных, фантастических культов Востока, но где-то в мае или июне я
понял, что во всем мире происходит удивительная и лихорадочная активность
в эзотерических или мистических организациях, обычно спокойных и
стремящихся к тому, чтобы о них пореже вспоминали.
Не думаю, что я когда-нибудь установил бы связь между этой
информацией и намеками Фон Юитца или общественным энтузиазмом, поднятым
мумией и цилиндром из нашего музея, если бы не многозначительные слоги и
бесспорное сходство - что с удовольствием подчеркивала пресса - между
ритуалами и мистериями различных тайных сект, представленными вниманию
широкой публики. Но я должен заметить с некоторым беспокойством, что в
этих сведениях часто повторялось одно имя в различных искаженных формах.
Оно, похоже, составляло центральную точку данного культа и явно
рассматривалось со странной смесью почтения и ужаса. Это имя звучало то
как Г'танто, то Танота, то Тхам-та, Татан или Тхан-Так, и я не нуждался в
советах моих многочисленных корреспондентов, увлеченных оккультизмом,
чтобы сблизить корневые основы всех этих имен и прийти к имени того, кого
Фон Юитц назвал Гатаноа.
Были и другие волнующие детали. В очень многих сведениях цитировались
неопределенные и боязливые намеки на "истинный свиток", предмет
"величайшей важности и тяжелых последствий", который должен попасть в руки
некоего "Нагоба"...
И опять имя, беспрестанно повторяющееся, но написанное по-разному:
Тог, Ток, Жогили Коб, и мой возбужденный мозг помимо моей воли сближал эти
имена с именем несчастного еретика Т'юога, о котором говорилось в "Черной
Книге". Чаще всего его имя сопровождалось загадочными фразами: "Не кто
иной, как он", "Он созерцал Его в лицо", "Он сознает все, но не может ни
видеть, ни чувствовать", "Он помнит, как шли века", "Подлинный свиток
освободит его", "Нагоб обладает подлинным свитком", "Он может сказать нам,
где его найти".
В воздухе явно носилось что-то очень странное, и я почти не удивился
тому, что мои корреспонденты-оккультисты и все воскресные газеты начали
устанавливать связь между ненормальным воскрешением легенд Му и появлением
страшной мумии. Первые статьи, широко распространившиеся в мировой прессе,
связывали мумию и цилиндр с рассказами из "Черной Книги". Вполне возможно,
что именно они разбудили этот заглохший фанатизм определенных тайных
групп, сект и мистических ассоциаций во всем мире. И газеты не переставали
подливать масла в огонь своими дурацкими статьями о лихорадочной
активности этих культов.
В течение лета сторожа музея заметили новый элемент в толпе
любопытных, которая после периода затишья была вновь подхвачена второй
волной возбуждения. Все чаще странные посетители эзотерического вида -
азиаты, бородатые негры, чувствовавшие себя неловко в европейской одежде,
смуглые и волосатые субъекты - спрашивали, где находится зал мумий, и
застывали перед отвратительным образом из Тихого океана в позе экстаза или
очарования. В потоке этих иностранцев было что-то зловещее, что, казалось,
действовало на сторожей. Даже я сам не мог избавиться от некоторого
опасения. Я не мог не думать о недавнем ажиотаже вокруг этих культов и о
связи между этим ажиотажем и мифами, слишком уж близкими к этой зловещей
мумии и ее цилиндру.
Иной раз я готов был убрать мумию из зала экспозиции, особенно в тот
день, когда сторожа сообщили мне, что иностранцы, если их никто не видит,
падают на колени перед мумией и бормочут что-то странное. Один сторож,
похоже, имел странную галлюцинацию и уверял, что окаменевший ужас, лежа в
своей витрине, сам собой чуть-чуть сдвинулся так, что скрюченные руки и
выражение ужаса на лице немного изменились. Он не мог избавиться от
страшной мысли, что эти выпуклые глаза вот-вот откроются.
В начале сентября, когда толпа любопытных стала менее плотной и
иногда бывали случаи, что в зале мумий никого не было, впервые произошла
попытка вырезать стекло в витрине с ужасным экспонатом. Виновный, смуглый
полинезиец, был вовремя замечен сторожами и схвачен. Следствие установило,
что это гаваец, известный своей деятельностью в различных тайных
религиозных сектах, неоднократно судимый за аморальные и нечеловеческие
ритуалы и кровавые жертвоприношения. Бумаги, найденные в его комнате,
выглядели загадочно и тревожно: там было множество листков, покрытых
иероглифами, которые были точно подобны тем, что были на рулоне и на
репродукциях "Черной Книги" Фон Юитца. Однако узнать от гавайца, что все
это означает, не удалось.
Едва ли не через неделю после этого инцидента произошла новая попытка
коснуться мумии - на этот раз путем взлома замка витрины - и кончилась
вторым арестом. Виновный - сингалезец, с такими же судимостями за
неблаговидные действия в запрещенных сектах, также отказался говорить с
полицейскими. Самое интересное, а также и самое тревожное в этом деле было
то, что сторожа не раз видели этого человека в зале мумий и слышали, как
он очень тихо пел мумии странную литанию, где все время повторялось слово
Т'юог. После этого случая я удвоил количество сторожей в зале и приказал
им не спускать глаз с нашего, ставшего слишком известным экспоната.

Нетрудно догадаться, что пресса подхватила эти два инцидента и
раздула их, снова припомнив историю о сказочном континенте Му и смело
утверждая, что отвратительная мумия и есть тот самый дерзкий еретик Т'юог,
превращенный в камень существом в доисторической цитадели и сохранившийся
в течение 175 тысяч лет жизни нашей планеты. Газеты утверждали, что
виновники обоих инцидентов - приверженцы первоначальных культов Му, они
поклоняются мумии и, возможно, даже хотят оживить ее посредством чар или
заклинаний.
Журналисты настойчиво вспоминали старинную легенду, согласно которой
мозг окаменевших жертв Гатаноа оставался живым и сознательным, что давало
место самым диким гипотезам. Упоминание о "подлинном талисмане" тоже
привлекло внимание прессы, и почти во всех газетах писалось, что талисман
против Гатаноа, украденный у Т'юога, до сих пор существует, и приверженцы
тайных культов пытаются войти в контакт с самим Т'юогом по каким-то своим
причинам. Результатом этой новой сенсации явилась третья волна
посетителей, заполнивших музей и глазевших разинув рот на адскую мумию,
которая была источником всего этого шума.
Среди этой новой волны зрителей, многие из которых приходили
повторно, начал циркулировать слух об изменении внешнего вида мумии. Я
полагаю - если не учитывать впечатлений сторожа, о которых говорилось
выше, - что мы все слишком привыкли к виду странных форм и поэтому не
обращали внимания на детали. Однако, в конце концов, возбужденное
бормотание посетителей привлекло внимание сторожей к малозаметной мутации,
которая вроде бы происходила и в самом деле.
Дело тотчас же подхватила пресса, и легко себе представить, чего она
только не навыдумывала.
Естественно, я стал внимательно присматривать за феноменом и к
середине октября убедился в том, что мумия действительно разлагается. По
каким-то причинам - быть может, под влиянием атмосферы -
полукаменные-полукожаные волокна постепенно размягчились, ослабились и
вызвали заметные перемены в положении членов и в некоторых деталях
искаженного страхом лица. После полувековой отличной сохранности такие
изменения не могли не тревожить, так что я попросил таксидермиста музея,
доктора Мора, тщательно осмотреть мерзкий предмет.
Таксидермист констатировал общую вялость и размягчение членов мумии и
смазал ее специальными вяжущими средствами. На большее он не решился,
боясь, что мумия вдруг полностью развалится.
Все это произвело на толпы любопытных довольно странный эффект. До
сих пор каждая новая сенсационная статья в прессе привлекала в музей новые
партии зевак, но сейчас, хотя газеты и не переставали говорить об
изменениях в самой мумии, публика вроде бы начала сомневаться и даже
испытывать страх к тому, что недавно вызывало ее болезненной любопытство.
Над музеем словно нависла зловещая аура, и число посетителей постепенно
сократилось до нормального. При уменьшении наплыва стали еще более заметны
странные Иностранцы, продолжавшие бывать в наших залах. Их число,
казалось, не изменилось.
Восемнадцатого ноября перуанец индейской крови вдруг упал в
конвульсиях перед мумией, а потом кричал на больничной койке:
- Она пыталась открыть глаза! Т'юог хотел открыть глаза и посмотреть
на меня!
Я уже совсем было собрался удалить мумию из зала, однако собрание
наших администраторов, не желающих ничего менять, уговорило меня не делать
этого. Но я понимал, что музей начинает приобретать мрачную репутацию в
нашем тихом и строгом квартале. После инцидента с перуанцем я отдал приказ
сторожам, чтобы те не позволяли кому-либо задерживаться перед чудовищной
реликвией с Тихого океана более чем на три-четыре минуты.
Двадцать четвертого ноября, после закрытия музея, в семнадцать часов
вечера, один из сторожей заметил, что веки мумии чуть-чуть приподнялись.
Стал заметен узкий серпик роговицы каждого глаза, но и это было
чрезвычайно интересно. Поспешно вызванный доктор Мор собирался через лупу
осмотреть эти крошечные серпики, но пергаментные веки вдруг снова
закрылись. Все усилия поднять их были тщетны. Таксидермист не рискнул
применить более радикальные меры. Когда он сообщил мне по телефону о
произошедшем, я испытал ужас, совершенно несоразмерный этому, судя по
всему, простому инциденту. В течение нескольких секунд я разделял общее
мнение и боялся, что из тьмы времен и глубины пространства вынырнет
проклятие и обрушится на наш музей.
Через два дня молчаливый филиппинец пытался спрятаться в залах перед
закрытием. В полиции он отказался даже назвать себя и был взят под стражу
как подозреваемый.
И все же тщательное наблюдение за мумией, видимо, обескуражило
странные орды эзотерических посетителей, и их число заметно уменьшилось
после появления приказа "Проходить, не останавливаясь".
В ночь на первое декабря произошли страшные события. Около часа ночи
из музея послышались дикие крики, вопли ужаса и боли. По многочисленным
телефонным звонкам перепуганных соседей на место происшествия быстро
прибыли отряд полиции и множество работников музея, в том числе и я. Часть
полицейских окружила здание, другая вместе с работниками музея осторожно
проникла внутрь. В главной галерее мы нашли труп ночного сторожа. Он был
задушен концом веревки из индийской конопли. Она так и осталась на его
шее. Значит, несмотря на все наши предосторожности, один или несколько
человек сумели пробраться в музей. Сейчас, однако, в залах царила мертвая
тишина, и мы почти боялись подняться на второй этаж, в проклятое крыло,
где наверняка разыгралась драма. Мы зажгли все лампы и, несколько
ободренные светом, пошли по лестнице наверх.

Начиная с этого момента сведения об этом отвратительном деле стали
подвергаться цензуре, потому что мы сообща решили, что не стоит пугать
публику. Я уже говорил, что мы зажгли все лампы перед тем, как войти в зал
мумий.
Под ярким светом прожекторов, направленных на витрины и их мрачное
содержимое, мы увидели ужас, ошеломляющие детали которого
свидетельствовали о событиях, далеко превосходящих наше понимание.
Там были двое. Видимо, они спрятались в здании перед закрытием, но их
уже никогда не удастся покарать за убийство сторожа. Они уже заплатили за
свое преступление.
Один был бирманцем, другой - с острова Фиджи, оба известны полиции
как активные деятели страшных сект. Они расстались с жизнью, и чем больше
мы их рассматривали, тем более убеждались, что смерть их чудовищна,
неслыханна. Их лица выражали такой нечеловеческий ужас, что сам старший
полицейский чин признался, что никогда не видел ничего подобного. Однако
состояние обоих трупов имело заметные различия.
Бирманец скорчился у самой витрины, из которой был аккуратно вырезан
кусок стекла. В его правой руке был зажат рулон голубоватой пленки,
покрытой серыми иероглифами, похожий на тот, что хранился у нас в
библиотеке. Впрочем, последующий тщательный осмотр констатировал отдельные
мелкие различия. На теле не было видно никаких следов насилия, а по виду
его искаженного лица можно было сказать только, что человек умер от
страха.
Фиджиец, лежавший рядом с ним, вызвал у нас сильный шок. Полицейский,
наклонившийся над ним, закричал от ужаса, и мы все вздрогнули. Глядя на
серое - недавно черное - лицо, искаженное страхом, на скелетообразную
руку, все еще сжимающую фонарик, мы стали догадываться, что произошло
нечто немыслимое. И тем не менее мы не ожидали того, что обнаружила
дрогнувшая рука полицейского. Я и сегодня не могу думать об этом без
страха и отвращения. Одним словом, несчастный парень, час тому назад
бывший крепким и полным сил и здоровья, был превращен неведомо каким
колдовством в жесткую и серую, как камень, фигуру, по текстуре идентичную
ужасной мумии, лежавшей в покалеченной витрине.
Но это было еще не самое худшее. Самое страшное заключалось в том,
что состояние мумии привлекло наше внимание даже прежде, чем мы
наклонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях
- теперь мумия радикально изменила свою позу. Она странно размягчилась.
Скрюченные руки опустились и не закрывали больше искаженного лица, и
(Боже, помоги нам!) отвратительные выпуклые глаза были широко открыты и,
казалось, пристально смотрели на двух иностранцев, которые умерли то ли от
страха, то ли от чего-то еще более скверного. Этот взгляд мертвой рыбы
обладал каким-то мерзким гипнозом и преследовал всех нас, когда мы
осматривали тела. Он поистине странно на нас действовал. Мы чувствовали,
как в нас входит непонятное оцепенение, которое мешает нашим движениям.
Это оцепенение очень странно исчезало, когда мы передавали из рук в руки
свиток с иероглифами. Время от времени я чувствовал, как эти странные
глаза определенно притягивают мой взгляд, и, когда я, осмотрев трупы,
повернулся к мумии, у меня создалось впечатление, что на стеклянной
поверхности зрачков, темных и удивительно сохранившихся, я улавливаю
что-то очень странное. Чем больше я смотрел, тем больше попадал под их
чары. В конце концов я спустился в свой кабинет, невзирая на странное
легкое окостенение моих членов, чтобы взять большую лупу. С этим
инструментом я предпринял основательный осмотр застывших зрачков, в то
время как другие с интересом столпились вокруг.
До этого момента я скептически относился к теории, согласно которой
на сетчатке отпечатываются сцены или предметы, которые видела жертва перед
смертью. Но едва я бросил взгляд через лупу, я увидел в остекленевших
глазах отнюдь не отражение зала, а нечто совсем другое. Вне всякого
сомнения, сцена, запечатлевшаяся на сетчатке, представляла собой то, что
видели эти глаза перед смертью в незапамятные времена. Сцена эта,
казалось, медленно рассеивалась, и я лихорадочно прилаживал линзу, чтобы
увеличить изображение. Впрочем, оно и так должно было быть отчетливым,
хотя и мелким, коль скоро оно отреагировало на какое-то колдовство двоих
людей и заставило их умереть от страха. Благодаря дополнительной линзе я
смог различить многие детали, которых раньше не заметил, и окружавшие меня
люди молча слушали мои объяснения относительно того, что я увидел.
Тогда, в 1932 году, в Бостоне человек увидел нечто принадлежащее
неизвестному и полностью чуждому миру, исчезнувшему тысячелетия назад и
забытому.
Я увидел один из углов огромного зала с гигантскими стенами, которые
были покрыты барельефами, столь мерзкими, что даже в этом, до крайности
мелком изображении их святотатственные скотства вызывали отвращение и
тошноту. Я не мог поверить, что те, кто вырезал эти символы, были людьми,
или хотя бы видели людей, когда воспроизводили свои страшные
издевательства. В центре зала был колоссальный каменный люк, открытый для
появления из-под земли существа или предмета, который был ясно виден,
когда те двое смотрели в открытые глаза мумии, но через свои линзы я мог
разглядеть только большое неопределенное пятно.

Случилось так, что, когда я добавил линзу, лупа была направлена
только на правый глаз мумии. Вскоре я горько пожалел, что не ограничился
этим глазом, а в своем исследовательском рвении направил свою мощную лупу
и на левый глаз мумии в надежде увидеть менее расплывчатое изображение.
Мои руки дрожали от возбуждения, а пальцы почему-то плохо гнулись, и я не
сразу навел лупу на нужную точку. В этом глазу изображение было более
резким.
Я увидел нечто невообразимое и непереносимое, вышедшее через
громадный люк из глубины циклопического склепа, затерянного мира... И упал
без сознания, испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.
Когда меня привели в чувство, в глазах чудовищной мумии уже не было
отчетливого изображения, по словам инспектора Киффа, который взял мою
лупу, чтобы посмотреть, что же такое я там увидел. Я не решался еще раз
взглянуть на то отвратительное существо. Мне пришлось собрать все свое
мужество, чтобы описать то, что я видел в тот ужасный миг. Да и то я
заговорил лишь тогда, когда очутился в своем кабинете, вдали от того
дьявольского зрелища, этого существа, которое не могло существовать. Дело
в том, что я начал взращивать самую страшную и фантастическую теорию
насчет мумии и ее стеклянных глаз. Я уверял себя, что она, видимо,
обладает каким-то адским сознанием и все это неисчислимое время тщетно
пытается передать какое-то устрашающее сообщение из далекой эры. Это была
безумная мысль, но я, может быть, сохраню ясность ума, если изложу все,
что тогда мельком увидел.
В сущности, немногое. Я увидел, как из зияющего люка возникло
титаническое чудовище, и я не сомневался в его возможности убить человека
одним своим видом. У меня и сегодня не хватает слов, чтобы описать его. Я
мог бы назвать его гигантом, имеющим щупальца и хобот, полуаморфным,
получешуйчатым, полубугорчатым, с глазами спрута. Ох, все эти слова не
дадут представления об этом отвратительном, адском, нечеловеческом,
внегалактическом, полном ненависти и невыразимо злобном существе,
возникшем из небытия и хаоса вечной ночи. Даже сейчас, когда я пишу эти
строки, воспоминания о том зрелище вызывают у меня тошноту и
головокружение, а в тот момент, когда я сообщал своим компаньонам о том,
что я видел, я изо всех сил старался сохранить ясность ума и не потерять
сознание еще раз.
Мои слушатели были не менее взволнованы. Никто не решался повысить
голос, и мы шептались добрых четверть часа, со страхом вспоминая жуткие
легенды из "Черной Книги", появившиеся в последнее время статьи в газетах
относительно мумии, возобновление активности тайных культов и думая о
зловещих событиях в музее. Гатаноа... Даже бесконечно уменьшенное
изображение его имело силу превращать в камень... Т'юог... Фальшивый
талисман... Подлинный свиток, который мог победить окаменение... Уцелел ли
он?
Первый луч зари вернул нам ясность ума, трезвый взгляд сделал
предметом табу все то, что я видел, предметом, объяснить который нечего
было и пытаться и о котором мы не должны даже думать.
Прессе мы сообщили очень урезанные сведения, а позднее договорились с
газетами, чтобы известия о мумии изымались. Например, когда вскрытие
показало, что мозг и внутренние органы фиджийца были нормальными и в
хорошем состоянии, хотя и были запечатаны окаменевшей внешней плотью, и
эта аномалия, о которой еще спорили ошеломленные и растерянные медики,
потрясла всех, - мы остерегались говорить об этом, боясь вызвать панику.
Мы хорошо понимали, что пресса сделает с этой тревожащей деталью.
Однако газеты заметили, что человек, державший в руке свиток с
иероглифами и, очевидно, протягивавший его мумии через отверстие в
витрине, не окаменел, как его товарищ. Нам настойчиво рекомендовали
произвести некоторые эксперименты - приложить рулон пленки к телу
окаменевшего фиджийца и к самой мумии, но мы с негодованием отказывались
от подобных опытов. Мумия, естественно, была удалена из демонстрационного
зала и перенесена в лабораторию музея для того, чтобы ждать настоящего
научного исследования, которое будет производиться в присутствии светил
медицины. Недавние события сделали нас осторожнее, и мы окружили мумию
двойной охраной. Однако это не помешало тому, что пятого декабря в два
пятнадцать ночи была совершена попытка взлома музея. Сигнализация тотчас
же сработала и испугала взломщиков, которые, к нашему сожалению, успели
убежать.
Я очень рад, что ничто из этого не дошло до широкой общественности, и
от всего сердца желаю, чтобы так оно и оставалось. Конечно, слухи будут
просачиваться, и, если со мной что-нибудь случится, я не знаю, как
исполнители моего завещания распорядятся этой рукописью. Но в любом
случае, дело уже не произведет такого болезненного впечатления на людей,
как это было бы сейчас. К тому же, когда эти сведения будут обнародованы,
никто в них не поверит. Это одно из самых любопытных свойств человеческого
ума: когда, в погоне за сенсациями, пресса делает туманные намеки, люди
готовы верить чему угодно, но когда появляется полное разоблачение,
необыкновенное по своей фантастичности, они пожимают плечами и смеются.

Наверное, так и должно быть для сохранения психического здоровья граждан.
Я уже сказал, что мы предполагали произвести научное исследование
страшной мумии. Оно произошло через неделю после тех ужасных событий, и
вел его знаменитый доктор Вильям Мино. Ассистировал ему Бинтворт Мор,
таксидермист музея. Доктор Мино присутствовал при вскрытии тела фиджийца
восемь дней тому назад. Здесь находились также два члена административного
совета музея Лоуренс Дабст и Додли Селтон, доктора Мэйсон, Узле и Вернер,
принадлежащие к персоналу музея, двое представителей прессы и я.
Состояние мумии почти не изменилось, если не считать того, что
ослабление мышечных волокон вызывало время от времени изменение положения
открытых глаз. Весь персонал боялся смотреть на мумию, потому что
впечатление сознательного наблюдения становилось все более и более
нестерпимым. Я делал большие усилия, чтобы присутствовать при
исследовании.
Доктор Мино прибыл около часу дня и через несколько минут начал
осмотр мумии. От его прикосновения произошел значительный распад, и из-за
этого, а также из-за того, что мы рассказали ему о постепенном размягчении
мумии начиная с октября, он решил сделать полное вскрытие, пока ткани не
размягчились окончательно. Поскольку в лаборатории имелись все необходимые
для этого инструменты, он тут же приступил к делу, громко удивляясь
странной волокнистой природе мумифицированной плоти.
Он вскрикнул еще громче, когда сделал первый глубокий разрез, потому
что оттуда медленно полилась темно-красная волна, природа которой,
несмотря на бесконечное время, прошедшее между жизнью и смертью страшной
мумии и этим днем, не оставляла никаких сомнений. Несколько ловких
движений хирургического ножа - и обнажились внутренние органы
поразительной сохранности, исключая те места, где внешнее окаменение плоти
вызвало деформационные изменения. Сходство их состояния с органами
умершего от страха фиджийца было таким полным, что знаменитый хирург не
смог удержаться от вскрика крайнего изумления. В совершенстве ужасных
выпуклых глаз мумии было что-то нечеловеческое, и их состояние по
отношению к окаменению всего остального тела было трудно установить.
В пятнадцать часов тридцать минут черепная коробка была вскрыта, и
еще через десять минут наша ошеломленная группа дала клятву хранить тайну.
Тайну, которую может когда-нибудь открыть только один документ, такой же
осторожный, как эта рукопись. Даже оба репортера с радостью согласились
молчать. Потому что мы увидели человеческий мозг, трепещущий, еще живой.
Говард Ф.Лавкрафт. Врата серебряного ключа

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

I
В большой комнате, украшенной причудливыми гобеленами и мастерски
вытканными, старинными бухарскими коврами четверо мужчин расположились
вокруг стола, на котором громоздилась кипа документов. В дальних углах
стояли треногие кадильницы из кованого железа. Старый слуга-негр постоянно
наполнял их, и комнату окутывал дурманящий дым благовоний. В глубокой нише
тикали странные часы в форме гроба с исписанным непонятными иероглифами
циферблатом и четырьмя стрелками, двигавшимися не в такт с любыми
исчислявшими время системами нашей планеты. Это была особенная, ни на что не
похожая комната и впервые попавшего в нее человека невольно охватывало
беспокойство. Однако она вполне подходила для дела, ради которого здесь
собрались. Некогда этот дом в Новом Орлеане принадлежал величайшему
американскому мистику, математику и востоковеду, потом в нем поселился
другой великий мистик, писатель и визионер, лишь немногим уступавший своему
предшественнику. Он бесследно исчез четыре года назад, и сегодня его друзья
и родственники должны были решить, кому достанется его имение.
Рэндольф Картер всю жизнь мечтал о бегстве из унылой и ограниченной
повседневности в манящие просторы сновидений и сказочные пространства иных
измерений. Он скрылся с лица земли седьмого октября 1928 года, в возрасте
пятидесяти четырех лет.
До этого он вел довольно странный и уединенный образ жизни, и во многих
фантастических отрывках из его романов о нем было сказано намного больше,
чем в официальной биографии. Рэндольф Картер был близким другом Харли
Уоррена, мистика из Южной Каролины, посвятившего себя изучению языка наакаль
предначального языка гималайских жрецов. Это увлечение привело к поистине
трагическому финалу ночью Уоррен спустился в сырой смрадный склеп и... не
поднялся из него. Картер долгие годы прожил в Бостоне, но все его предки
были родом из Аркхема, старинного городка, окруженного пустынными холмами и
словно заколдованного нечистой силой. Там, среди этих древних, безмолвных
холмов он пропал.
Его старый слуга Парке, умерший в 1930 году, говорил о найденной на
чердаке шкатулке с жуткими, ухмыляющимися резными фигурками. По его словам,
эта шкатулка источала какой-то чудной аромат. В ней лежал серебряный ключ с
загадочной арабеской. О нем упоминал в переписке и сам Картер. Слуга заявил,
что ключ достался его хозяину по наследству и с его помощью тот смог
проникнуть в страну своих детских сновидений и воочию увидеть таинственные
миры, знакомые ему по давним грезам. Потом Картер взял шкатулку, сел в
машину, уехал и больше о нем ничего неизвестно.

Вскоре автомобиль обнаружили на обочине старой, поросшей травой дороги
у подножия холма, неподалеку от родовой усадьбы Картеров. Из всех построек в
ней сохранился только полуразрушенный подвал. Рядом темнела роща вязов, где
в 1781 году исчез другой Картер, а чуть поодаль притулилась ветхая,
скособоченная хижина сельской колдуньи Гуди Фаулер, еще раньше, два столетия
назад, варившей в ней свое адское зелье. Этот край заселили беженцы из
Салема, обвиненные в 1692 году в общении с нечистой силой, и потому не стоит
удивляться, что в нем и поныне чудится что-то зловещее.
Эдмунд Картер появился здесь, едва успев спастись от виселицы, и о его
колдовстве тоже ходило много историй. И вот его одинокий потомок скрылся,
чтобы присоединиться к нему!
В машине нашли шкатулку из душистого дерева со страшными резными
фигурками и свиток с письменами, которые никто не сумел прочесть. Серебряный
ключ пропал, очевидно, Картер забрал его с собой. Лучше считать так, чем
полагать, будто никакого ключа не было. Сыщики из Бостона утверждали, что
бревна и доски из разрушенной старой усадьбы словно нарочно кем-то
перевернуты, а один из них нашел носовой платок на выступе поросшей лесом
мрачной скалы, под которой находился вход в ужасную пещеру, прозванную в
здешних краях Змеиным Логовом. Hе трудно догадаться, что легенды о Змеином
Логове вновь возродились к жизни. Фермеры шепотом рассказывали старые
предания об Эдмунде Картере, любившем богохульничать в дальнем гроте этой
пещеры. Теперь к ним добавилась история о втором исчезнувшем Картере,
которого с самого раннего детства тянуло в Змеиное Логово. В его
мальчишеские годы усадьба с двускатной крышей была еще цела и в ней жил его
двоюродный дед Кристофер. Маленький Рэндольф часто гостил там и просто
обожал прятаться в пещере. Как-то он рассказал о глубокой расщелине, ведущей
в таинственный внутренний грот, и люди запомнили его слова. Потом, в девять
лет, он провел в пещере целый день, после чего его словно подменили. Это
случилось тоже в октябре. У мальчика открылись незаурядные способности, и он
стал предсказывать будущее.
Картер пропал вечером, а ночью шел сильный дождь, смывший все следы на
дороге рядом с машиной. Змеиное Логово утопало в жидкой грязи и только
простодушные крестьяне украдкой говорили, будто видели следы под вязами на
обочине дороги и на склоне горы, у Змеиного Логова. Именно там полицейским
попался на глаза носовой платок Но кому бы из них пришло в голову
прислушиваться к рассказам о глубоких вмятинах, напоминавших следы от
башмаков с квадратными носами маленького Рэнди Картера? Сыщики решили, что
это дурацкие бредни вроде слухов о следах от особых ботинок без каблуков
старого Бениджи Кори, пересекшихся с этими вмятинами. Старый Бениджа служил
у Картеров, когда Рэндольф был еще совсем юным, и умер тридцать лет назад.
Наверное, эти легенды да еще упоминания Картера и Паркса о серебряном
ключе с причудливой арабеской, который поможет его владельцу открыть врата в
мир утраченного детства, воодушевили нескольких мистиков, заявивших, что
пропавший сумел преодолеть законы времени и вернулся на сорок пять лет
назад, в октябрьский день 1883 года, когда он мальчишкой спустился в Змеиное
Логово и пробыл в нем до позднего вечера. Возвратившись к ужину в усадьбу,
он уже совершил первое путешествие в будущее и оказался в 1928 году, уверял
он. Ведь он знал обо всем, что с ним позднее случится, и его предвидения
полностью оправдались. Однако он ни разу не говорил о событиях, которые
произойдут после 1928 года.
Один из этих мистиков, немолодой и весьма эксцентричный человек, живший
в Провиденсе, штат Род-Айленд, и долгие годы переписывавшийся с Картером,
выдвинул более изощренную теорию. Он считал, что Картер не только вернулся в
детство, но и освободился от пут времени, путешествуя по призрачным
просторам своих мальчишеских сновидений. Впоследствии автор этой гипотезы
опубликовал рассказ об исчезновении Картера и дал понять, что тот стал
королем и восседает на опаловом троне в сказочном городе Илек-Ваде, стоящем
на стеклянных утесах над сумрачным морем, под которым бородатые, обросшие
плавниками гнорри строят свои неповторимые лабиринты.
Характерно, что именно этот старый мистик, Уорд Филлипс, резче всех
возражал против раздела имения Картера между его наследниками, далекими
родственниками, и утверждал, что он жив, но находится в другом измерении и
еще может вернуться. Один из кузенов Картера Эрнст К. Эспинуолл, использовал
против него весь свой адвокатский дар. Он был на десять лет старше
двоюродного брата, но сохранил юношескую горячность в спорах. Их словесные
баталии продолжались целых четыре года, но, наконец, настала пора раздела и
большая, странная комната в Новом Орлеане превратилась в зал заседаний.
В этой квартире жил душеприказчик и издатель Картера ученый мистик и
востоковед креол Этьен-Лоран де Мариньи. Картер познакомился с ним во время
войны, когда оба служили во французском Иностранном легионе. Они сблизились
и подружились благодаря сходству вкусов и общему интересу к запредельным
мирам и тайнам древности. Во время отпуска креол пригласил бостонского
мечтателя на юг Франции, в Байонну и открыл ему несколько страшных секретов,
показав старинные и забытые склепы, вырытые под этим городом с тысячелетней
историей. Поездка укрепила их дружбу. В своем завещании Картер назвал де
Мариньи душеприказчиком, и сейчас этот неутомимый исследователь вынужден был
собрать друзей и наследников и решить вопрос об имении. Он взялся за это
трудное и неблагодарное дело без всякой охоты. Подобно старому мистику из
Род-Айленда, де Мариньи не верил, что Картер мертв. Но многого ли стоят
видения мистиков в сравнении с жестокой мудростью реального мира?

Вокруг стола в этой странной комнате дома, расположенного во
французском квартале, собрались люди, заинтересованные в исходе дела.
Сначала в газеты тех городов, где, возможно, проживали родственники Картера,
были даны объявления, приглашающие явиться в определенный день и час в этот
дом, однако лишь четверо слушали сейчас ненормальное тиканье похожих на гроб
часов, отсчитывающих неземное время и плеск воды в фонтане во дворе за
полузанавешанными окнами. Шли часы, и дым из тре ножников все более скрывал
лица хозяина и его гостей, не требуя дополнительного внимания от безмолвно
сновавшего из угла в угол и явно нервничавшего старого негра.
Присутствовали сам Этьен-Лоран де Мариньи стройный смуглый,
привлекательный, с густыми темными усами и еще до вольно молодой,
представлявший наследников Эспинуолл седой, плотный, с красным,
апоплексическим лицом и короткими бакенбардами. Филлипс, мистик из
Провиденса, был худ, длиннонос гладко выбрит и немного сутулился. Возраст
четвертого не поддавался точному определению, хотя его экзотическая
наружность невольно бросалась в глаза в Америке не часто встретишь
чернобородого индуса в тюрбане брамина высшей касты. Его неподвижное четко
очерченное лицо и черные, как ночь, сверкающие глаза, производили странное
впечатление. Он сказал, что его зовут Свами Чандрапутра, он является
посвященным в таинства мистиком из Бенареса и у него есть для собравшихся
важные сведения. Де Мариньи и Филлипс уже несколько лет переписывались с ним
и давно убедились в истинности его мистических устремлений. Он говорил,
подчеркивая каждое слово, отчего его голос звучал как-то механически и в то
же время глухо, контрастируя с богатством и правильностью интонаций,
характерных для коренного англосакса, но вовсе не уроженца Индии. Одет он
был и держался, как европеец, но широкий костюм сидел на нем нескладно, а
густая борода, восточный тюрбан и длинные перчатки придавали его облику
оттенок какой-то заморской эксцентричности.
Первым заговорил де Мариньи, взяв в руки свиток, найденный в машине
Картера.
Я не смог разобрать письмена на этом свитке. И мистеру Филлипсу, он
кивнул на сидевшего рядом с ним мистика из Провиденса, это тоже не удалось.
Полковник Черчуорд утверждает, что это не наакальский язык и письмена
совершенно непохожи на иероглифы с острова Пасхи. Однако резьба, я имею в
виду резные фигурки на шкатулке, очень похожи на фигуры с острова Пасхи. Я
обратил внимание, что буквы словно падают вниз с горизонтальной линии, и у
меня мелькнула ассоциация с книгой, которую когда-то прислали несчастному
Харли Уоррену. Она пришла к нему из Индии как раз в то время, в 1919 году,
когда мы с Картером гостили у него. Он ничего о ней не сказал и лишь
обмолвился, что лучше нам о ней не знать. Судя по его намекам, книга была
написана не на Земле, а на какой-то иной планете. Он взял ее с собой в
декабре, отправившись на старое кладбище и спустился с ней в склеп. Больше
ни его, ни книгу никто не видел. Недавно я отправил нашему другу Свами
Чандрапутре фотокопию свитка и воспроизведенные по памяти некоторые буквы из
книги. Он считает, что после кое-каких консультаций и разысканий у него есть
надежда разъяснить их значение.
Но вот с ключом... Картер прислал мне его фотографию. Эти загадочные
арабески не письмена, хотя принадлежат к той же культурной традиции, что и
свиток. Картер все время говорил, что почти разгадал тайну, но никогда не
посвящал меня в подробности. Однажды он прислал мне письмо, в котором
коснулся этой темы с вдохновением, достойным истинного поэта. Старинный
серебряный ключ, написал он, откроет нужные двери, преграждающие доступ в
коридоры пространства и времени, которые протянулись до Границы. Она стала
заповедной для людей с тех пор, как Шаддад с его страшным талантом воздвиг и
спрятал в аравийской Петре величественные соборы и бесчисленные минареты
тысячеколонного Айрема. По словам Картера, полуголодные дервиши и
обезумевшие от жажды кочевники возвращались, желая рассказать о
монументальных воротах и гигантской руке, высеченной над замковым камнем, но
ни один человек не прошел через эту арку и не сказал, что его следы
отпечатались на темно-красном от зноя, раскаленном песке. Картер полагал,
что ему необходим ключ, которого пока напрасно ждала эта гигантская рука.
Мы не можем сказать, почему Картер не взял свиток вместе с ключом.
Возможно, он просто забыл о нем, но столь же вероятно, не захотел брать его
с собой, ибо помнил о судьбе друга, спустившегося в склеп вместе с книгой и
пропавшего в сыром подземелье. А быть может, он в нем и не нуждался.
Де Мариньи сделал паузу, и в разговор вступил мистер Филлипс. У него
был резкий, пронзительный голос.
Мы можем знать о странствиях Рэндольфа Картера только из наших
собственных снов. Я побывал во многих удивительных краях и слышал немало
необычных и полных глубокого смысла историй в Ултаре, что за рекой Скай.

Вряд ли ему понадобился свиток, ведь Картер вернулся в мир своих
мальчишеских грез. Теперь он король в Илек-Ваде.
У мистера Эспинуолла был такой вид, будто его вот-вот хватит
апоплексический удар, и он сердито пробурчал:
Неужели нельзя заткнуть рот старому дураку? Хватит с нас подобных
бредней. Мы собрались, чтобы разделить наследство, и нам пора заняться
делом.
Тут впервые заговорил Свами Чандрапутра своим довольно странным
голосом.
Господа, все не так просто, как может показаться на первый взгляд.
Мистер Эспинуолл нехорошо делает, что смеется над нашими снами. Увы, мистер
Филлипс представил нам отнюдь не полную картину, вероятно, потому что видел
слишком мало снов. Сам я видел их много. Мы в Индии постоянно их видим, как,
похоже, и все Картеры. Поскольку вы, мистер Эспинуолл, являетесь двоюродным
братом по материнской линии, то вы не Картер. Мои сны и другие источники
информации открыли мне многое из того, что для вас до сих пор окутано
мраком. Например, Рэндольф Картер забыл свиток, который не сумел
расшифровать, но было бы лучше, если бы он о нем вспомнил. Видите ли, я
успел немало узнать о том, что случилось с ним, когда он вечером седьмого
октября, то есть четыре года назад, вышел из машины с серебряным ключом в
руке.
Эспинуолл громко хмыкнул, но остальные с интересом посмотрели на
индуса. Клубы дыма из треножников заволокли комнату, а безумное тиканье
часов начало звучать, как телеграфная дробь из иного пространства.
Чандрапутра откинулся на спинку стула, прикрыл глаза и продолжил свою
довольно странную, хотя и правильную речь, а перед слушателями возникали в
дыму картины всего, происшедшего с Рэндольфом Картером.
II
Горы за Аркхемом переполнены всяким колдовством возможно, тем самым,
которое старый маг Эдмунд Картер призвал со звезд и выманил из подземелий,
прибежав сюда из Салема в 1692 году. Как только Рэндольф Картер вернулся в
родные края, он понял, что приблизился к одним из первых ворот, которые лишь
немногие смельчаки, отверженные и одиночки смогли пробить в мощнейших,
прочнейших стенах, отделявших неведомое пространство от внешнего мира. Он
почувствовал, что верно выбрал время и место здесь и в этот самый день он
должен был передать свое послание текст расшифрованных несколькими месяцами
раньше арабесок на потускневшем и немыслимо древнем серебряном ключе. Теперь
он знал, как его вращать и как держать, чтобы на него падали солнечные лучи.
Знал, какие слова заклинания следует произнести нараспев при девятом и
последнем повороте. На пятне земли, близком полюсу черноты, он должен
отворить врата, не ошибившись в их подлинном предназначении. Сегодня ночью
он непременно отдохнет в своем утраченном детстве, о котором никогда не
переставал грустить.
Он вышел из машины с ключом в кармане и отправился все выше и выше в
горы по извилистой дороге. Его путь лежал в покрытую глубокой тенью лесную
чащу на вершине. Он миновал каменную стену, увитую виноградными лозами,
чернолесье и согнутые, искривившиеся деревья в запущенном саду, опустевший
дом с выбитыми окнами и безымянные развалины. Закат окрасил шпили дальнего
Кингспорта в алый цвет, когда он достал ключ из кармана, начал его
поворачивать и произносить заклинание. Лишь позднее до него дошло, как
быстро он добился нужного результата.
Потом в сгущающихся сумерках до него донесся голос из прошлого: это был
старый Бениджа Кори, слуга его двоюродного деда. Но старый Бениджа умер
тридцать лет назад. За тридцать лет до чего? Что такое время? Где он? И что
странного в том, что старый Бениджа позвал его седьмого октября 1883 года?
Разве он не нарушил обещания, которое дал тете Марте? Любопытно, что за ключ
лежит в кармане его куртки, наверное, рядом с маленькой подзорной трубой,
которую отец подарил ему два месяца назад, когда Рэнди исполнилось девять
лет? Неужели он нашел его дома, на чердаке? Откроет ли он мистический пилон,
который его зоркие глаза приметили среди зубчатых стен в глубине грота, за
Змеиным Логовом? В этом месте словно витал дух старого колдуна Эдмунда
Картера. Люди никогда не спускались в пещеру, и никто не знал о
существовании огромного черного грота с пилоном. Чьи руки вырезали этот
пилон в гранитной скале? Неужели старый колдун Эдмунд Картер?.. Или другие,
которых он заворожил и которыми командовал?
В тот вечер маленький Рэнди ужинал вместе с дядей Крисом и тетей Мартой
в старом доме с двускатной крышей.
На другое утро он проснулся спозаранку и побежал через яблоневый сад,
где деревья переплелись ветвями, в рощу на горе, на которой среди огромных
дубов притаился вход в Змеиное Логово. Он думал лишь о том, как спуститься в
пещеру, и не заметил,что выронил носовой платок, когда сунул руку в карман
куртки желая убедиться, что серебряный ключ на месте. Потом полз по узкой
темной расщелине в полной уверенности, что достигнет цели, и по пути
постоянно зажигал спички, украденные из гостиной. Наконец он добрался до
конца расщелины и очутился в громадном незнакомом гроте. Одна из его стен
напоминала большой искусно выточенный столб. Он остановился у сырой стены,
оглянулся по сторонам и снова зажег спичку, потом другую, третью, потому что
пещеру окутывала тьма. Неужели эта глыба над замковым камнем воображаемой
стены гигантская скульптурная рука? Затем Картер достал серебряный ключ,
начал его поворачивать и нараспев произнес заклинание, смутно вспоминая,
откуда он его знает. Может быть, он о чем-то забыл? Он знал только одно ему
нужно преодолеть барьер и оказаться на бескрайней земле своих снов, в
безднах того абсолюта, где бесследно исчезают все измерения.

III
Случившееся с ним потом вряд ли возможно описать словам! Странствия
Рэндольфа Картера изобилуют парадоксами, прота воречиями и аномалиями,
которым нет места в повседневной жизни, но которые переполняют
фантастические сны и воспринимаются как само собой разумеющееся, но мы не
возвращаемся в наш тесный, жесткий, объективный мир, ограниченный
причинно-следственными связями и логикой трех измерений. По мере того как
индус продолжал свой рассказ, ему с трудом удавалось избегать того, что
могло бы показаться даже не чисто мальчишеской, безудержной выдумкой
человека, перенесшегося через годы в свое детство, а обыкновенной
экстравагантностью. Мистер Эспинуолл с отвращением хмыкнул и перестал его
слушать.
Манипуляции с серебряным ключом, проделанные Рэндольфом Картером в
темной потаенной пещере, были не напрасны. Не успел он повернуть его в
первый раз и произнести первые слова заклинания, как его восприятие странно
и пугающе изменилось. Он сразу ощутил эту новую, пронизанную тревогой ауру,
когда все привычные координаты времени и пространства сместились и утратили
былое значение, а такие категории как движение, последовательность и
развитие вообще перестали существовать. Днем раньше Рэндольф Картер чудесным
образом одолел бездну лет. Теперь же стерлись все различия между мальчиком и
немолодым мужчиной: был один-единственный Рэндольф Картер и множество его
образов-представлений, потерявших связь с земными событиями и
обстоятельствами, при которых они появились на свет. Еще минуту назад он
находился в гроте, где в темноте с трудом угадывалась чудовищная арка и
гигантская скульптурная рука, но теперь Картер не мог сказать, по-прежнему
ли он в этом гроте или где-то еще, стоит ли он у стены или этой стены больше
нет. Перед ним проносился поток впечатлений, но не зримых, а воспринимаемых
рассудком. Он вникал в их суть или фиксировал образы, сохраняя цельность
собственного я , но не понимал до конца, откуда эти образы пришли к нему.
Но вот он повернул ключ в последний раз и ритуальные действия
завершились. Картер понял, что место, в которое он попал, не значится ни на
одной карте мира, а время не датируется никакой историей. Однако суть
творящихся с ним превращений не была для него тайной за семью печатями. Ведь
о них намеками упоминалось в Пнакотикских рукописях, и целая глава
заповедного Necronomicon безумного араба Абдулы Алхазреда стала ясна, когда
он разгадал смысл загадочных арабесок на серебряном ключе. Перед ним
открылся Путь не тот, уже известный дальний путь, а другой, уводящий из-под
власти времени в иную протяженность Земли и, в свою очередь, ведущий к
Последней Пустоте за пределами всех земель, планет и вселенных.
Он должен был следовать за Проводником страшным Проводником, обитавшим
на земле миллионы лет назад, задолго до появления первых людей, животных и
растений, когда по влажной, окутанной парами планете бродили смутные,
забытые тени. Они воздвигли удивительные города, на развалинах которых
впоследствии ползали первые млекопитающие. Картер помнил, что в ужасном
Necronomicone звучали глухие предостережения против этого Проводника.
Горе ждет тех, кто осмелится заглянуть за Завесу, писал безумный араб и
выбрать Его в Провожатые. Благоразумие должно остановить их, ибо в Книге
Тота сказано о страшной силе Его взгляда. Ушедшим вслед за Ним не суждено
вернуться, ведь в бескрайних просторах витают призраки тьмы, порабощающие
Дух. Мерзостный ночной страж попирает Извечный знак. Даже твари, что
стерегут тайные врата у всех погребальниц и питаются злаками могил ничто в
сравнении с Ним, охраняющим Путь. Он способен стремительно пронестись по
всем мирам и швырнуть любого в Бездну, где того поглотят безымянные силы.
Ибо он Умр ат-Тавил, древнейший на свете и его имя дословно означает
продолжатель жизни .
Память и воображение формировали неясные видения с зыбкими контурами
посреди бурлящего Хаоса. Картер знал, что они полностью зависят от его
памяти и воображения и в то же время чувствовал, что его сознание еще не
пробудилось к жизни и эти видения реально существуют в окружающем его
бескрайнем, неизмеренном и невыразимом мире, как будто он, этот новый мир
пытался обозначить себя с помощью символов и заговорить с ним на понятном
земному мышлению языке. Ведь наш разум просто неспособен охватить всю ширь
открывшегося пространства, существующего вне времени и известных нам
измерений.
Перед Картером проплывали пышные купы облаков, чьи очертания отдаленно
напоминали о земле, какой она была миллионы лет назад, когда по ее
фантастическим просторам передвигались чудовищные твари. Нормальный человек
не увидит подобного даже во сне. На ней росли небывалые деревья и цветы,
высились огромные скалы и горы, а здания ничем не походили на дома,
выстроенные людьми. Он видел подводные города со странными обитателями и
башни в колоссальных пустынях, над которыми пролетали шары, цилиндры и
неведомые крылатые существа, словно выстреленные из необъятного пространства
и вновь возвратившиеся в него. Картер старался поточнее запомнить их, хотя
они не были связаны ни с ним, ни друг с другом. Да и сам он лишился
устойчивого облика и положения, и только потрясенный видениями разум
подсказывал ему, какими могут быть его облик и положение.

Прежде он мечтал отыскать чудесную страну своих детских снов, в которой
галеоны плыли по реке Укранос мимо Франа с золотыми шпилями, а караваны
слонов пробирались по благовонным джунглям Кледа, где луна освещала
погруженные в вечную дрему заброшенные светлые дворцы. Но теперь Картер не
сознавал, к какой цели должен стремиться. Его обуревали дерзкие,
кощунственные мысли, и он знал, что сможет без страха обратиться к
всесильному и чудовищному Проводнику.
Зыбкие образы уже не мелькали перед его мысленным взором. Они замедлили
движение и понемногу начали обретать некую устойчивость. Он увидел каменные
пьедесталы, украшенные резными узорами, и расставленные вопреки законам
геометрии. С неба струились потоки света и у него не нашлось слов, чтобы
описать их оттенки. Этот необычайный свет словно играл над полукружием
пьедесталов, покрытых вязью иероглифов. Ему показалось, что по форме они
близки к восьмиугольникам, и на них восседали фигуры в плотных одеяниях.
Еще одна фигура парила вверх под смутно различимой поверхностью. В их
изменчивых контурах угадывалось отдаленное сходство с формами, то ли
предшествовавшими человеческим, то ли параллельными им, хотя они были чуть
ли не вдвое выше ростом среднего земного мужчины. Все они и сидевшие на
пьедесталах и паривший над ними были укутаны в одеяния нейтральных тонов.
Картер не заметил у них даже прорезей для глаз. Но, возможно, им не
требовались никакие прорези и они смотрели на окружающее иным способом.
Как-никак, они принадлежали другой, внеземной цивилизации, условиям которой
соответствовали все их органы восприятия.
Вскоре Картер убедился в правильности своей догадки. Парящее над
пьедесталами очертание обратилось к его разуму и заговорило с ним без слов.
И хотя одно его имя могло внушить ужас, Рэндольф Картер не испугался. Он
откликнулся и также, без слов, ответил ему. Картер держался с ним в высшей
степени почтительно, следуя предписанию страшного Necronomicon . Недаром
весь мир боялся этого призрака еще с тех пор, когда Ломар поднялся со дна
моря, а Дети Огненного Тумана явились на землю, чтобы научить людей
Древнейшему Закону. Это был он жуткий Проводник и Страж Ворот Умр ат-Тавил,
которого называли Продолжателем Жизни.
Проводник знал, как знал обо всем на свете, зачем к нему явился Картер,
посвятивший всю жизнь снам и тайнам и не боявшийся его. От Проводника не
исходили ни злоба, ни коварство, и на мгновение Картер подумал, что безумный
араб намекал на его богохульство из зависти или из желания сделать то, что
сейчас предстояло сделать ему. А может быть, Проводник приберегал злобу и
коварство для тех, кого пугала встреча с ним. Пока продолжалось излучение,
Картер пытался перевести в слова направленный на него поток мыслей.
Я и правда самый древний из всех, о ком тебе известно, сказал
Проводник. Мы уже давно ждем тебя, я имею в виду, Властители Древности и я
сам. Мы рады тебя видеть, хотя ты слишком задержался. У тебя есть ключ и ты
отворил первые врата. Теперь тебе предстоит открыть последние врата. Если ты
боишься, то лучше не пробуй. Ты можешь вернуться назад, в мир, из которого
явился, но если ты решил идти до конца...
Пауза могла показаться гнетущей, хотя Проводник no-прежнему не излучал
никакой злобы. Картер, сгорая от нетерпения, ни минуты не колебался.
Я пойду, послал он в ответ поток своих мыслей, и хочу, чтобы ты был
моим Проводником.
Услышав его, Проводник, очевидно, вздохнул, потому что складки его
одежды заколыхались. Возможно, он поднял руку или что-то соответствующее ей.
Затем он снова вздохнул и, наученный горьким опытом, Картер понял, что,
наконец, приблизился к последним вратам. Освещение изменилось, но он не смог
бы его описать, а очертания на псевдовосьмиугольных пьедесталах сделались
более четкими. Теперь они восседали очень прямо и были похожи на людей, хотя
Картер знал, что это не люди. На их покрытых капюшонами головах засверкали
тиары невиданных цветов и они напомнили ему фигуры, высеченные неизвестным
скульптором в высоких запретных горах Тартара. В складках их одежд виднелись
длинные скипетры с резными оконечностями, в которых улавливалась древняя
причудливая тайна.
Картер понял, что они такие, откуда пришли и кому служат, а также
какова цена их службы. Однако он по-прежнему был доволен, потому что,
рискнув один раз, должен был узнать все. Он принялся размышлять о смысле
слова проклятие, которым любили бросаться слепцы, презиравшие всех зрячих,
пусть даже видящих одним глазом. Как же тщеславны болтающие о зловещих и
коварных Властителях Древности, якобы способных пробудиться от вековечного
сна и гневно обрушиться на человечество, подумал он. Точно так же мамонт
медлит перед тем, как отомстить червяку. Все сидевшие на восьмиугольных
пьедесталах взмахнули резкими скипетрами, приветствуя его. Они направили на
него поток мыслей, и Картер понял суть их послания:
Мы приветствуем тебя, Древнейший, и тебя, Рэндольф Картер. Ты решился
стать одним из нас, и твоя смелость будет вознаграждена.

Картер обратил внимание, что один из пьедесталов пуст, и по жесту
Древнейшего осознал его оставили специально для него. Он посмотрел на другой
пьедестал, возвышавшийся над остальными. Все вместе они образовывали странно
изогнутую линию не полукруг и не овал, не гиперболу и не параболу. Картер
догадался, что пьедестал посередине это трон самого Проводника. Не отдавая
отчета в своих действиях, он направился к пьедесталу и сел на него, а потом
оглянулся и увидел, что Проводник поступил так же.
Постепенно и как будто сквозь туман до него дошло, что Древнейший
что-то прячет в складках своего одеяния и, похоже, добирается достать и
показать этот предмет, отвечая на безмолвный вопрос своих укутанных в
плотные балахоны напарников. Это была большая округлая сфера из тускло
переливающегося металла, и, когда Проводник приподнял ее, до Картера донесся
низкий звук. Он то становился громче, то стихал, и в этих переходах явно
угадывалось подобие какого-то неземного ритма. Потом он услышал
неторопливое, мелодичное пение и, повинуясь напеву, металлическая сфера тут
же окрасилась в яркие, невиданные тона. Восседавшие на пьедесталах начали
плавно раскачиваться в такт завораживающей музыке, а над их тиарами
засверкали нимбы тех же небывалых оттенков.
Индус прервал свой рассказ и внимательно поглядел на высокие, похожие
на гроб часы, двигавшиеся не в лад с земными ритмами.
Мне незачем говорить вам, господин де Мариньи, обратился он к ученому
хозяину дома, каков был ритм неземного напева, и почему, следуя ему, стали
раскачиваться все, восседавшие на восьмиугольных пьедесталах. Вы,
единственный в Америке, знаете о путях вне времени и пространства. Полагаю,
что эти часы вам прислал йог, о котором рассказывал несчастный Харли
Уор-рен. По его словам, тот первым из смертных сумел проникнуть в Йан-хо, на
развалинах древнего Ленга, и вывезти из этого жуткого, призрачного города
несколько диковин. Любопытно, знакомы ли вам их странные свойства? Если
верить моим снам и письменным источникам, сделавшие их мастера знали о
первых вратах. Но я отвлекся и сейчас продолжу свое повествование.
Наконец звуки смолкли и фигуры в плотных балахонах перестали
раскачиваться, проговорил Свами Чандрапутра. Яркие нимбы над их головами
померкли, и сами они сидели на пьедесталах уже не так прямо. Но сфера
по-прежнему излучала невиданный свет. Картер почувствовал, что Властители
Древности вновь уснули. Интересно, какие видения навевает им космос, подумал
он. Постепенно до него дошло, что неторопливый распев был частью ритуального
обряда, и Древнейший погрузил их в сон, чтобы с помощью новых видений и
серебряного ключа открыть последние врата. Теперь Картер знал, что они
созерцают бездны в беспредельном пространстве и должны совершить то, что
нужно ему.
В отличие от них Проводник бодрствовал и, похоже, продолжал посылать
потоки мыслей. Очевидно, он пытался внушить спящим Властителям Древности
образы, которые Картер смог бы ощутить или даже увидеть на мгновение. Когда
видения спящих станут неотличимы друг от друга, возникнет некий зародыш
явления, и он это почувствует. Подобная концентрация воли не удивляла
Картера он сталкивался с чем-то похожим и на земле. В Индии посвященные не
раз претворяли мысль в осязаемую реальность, а в древности этим славился
Атлааната, о котором до сих пор боятся упоминать.
Картер не представлял себе, каковы последние врата и как через них
пройти, но был охвачен напряженным ожиданием. Oн сознавал, что его телесная
оболочка осталась прежней и он сжимает в руке роковой серебряный ключ. Ему
преграждала путь ровная каменная глыба, похожая на стену, от которой он
некогда не мог оторвать взгляд.
В этот момент он ощутил, что Древнейший больше не посылает ему потоки
мыслей.
Картер впервые понял, какой устрашающей способна быть полная тишина. Во
время своих странствий он постоянно чувствовал некий ритм, не ведая, был ли
то ритм внеземных пространств или что-то еще, но теперь во всей вселенной
воцарилось молчание бездны. Картер не слышал собственного дыхания, а
металлическая сфера Ума ат-Тавила светилась неподвижно и бесстрастно. Над
тиарой жуткого Проводника тоже застыл огненно-яркий нимб.
У Картера закружилась голова и ему показалось, что он окончательно
потерял ориентацию. Недвижимые огни не разгоняли кромешную тьму, окружившую
восьмиугольные пьедесталы со спящими Властителями Древности. Внезапно он
ощутил, что какая-то сила сорвала его с места и бросила в бездонную пучину.
Его подхватило течение, и он поплыл по морю, одурманивающему, словно крепкое
вино. Жаркие ароматные розовые волны касались его лица. Окинув беглым взором
морскую ширь и далекий берег, он чуть не оцепенел от ужаса. Но тишина была
нарушена, и волны заговорили с ним.
Достойный человек стоит по ту сторону добра и зла, возвестили они
голосом, который никто не назвал бы таковым. Достойный человек постиг
Все-в-Одном. Достойный человек знает, что Иллюзия это единственная
Реальность, а Плоть Великий Обманщик.

В гладкой каменной стене, от которой он был не в силах оторвать взор,
обозначилась огромная арка, сходная с той, которую он давным-давно видел в
темной пещере на далекой земле с ее тремя измерениями. Картер понял, что
повернул серебряный ключ и нараспев произнес заклинание, подсказанное ему не
знанием, а интуицией. Что ж, раньше он так же сумел открыть первые врата.
Ему стало ясно, что каменная стена на миг превратилась в розовое море,
обдававшее его щеки пьянящей влагой. Она как бы растаяла от его волшебства и
потока мыслей, исходившего от Властителей Древности. Картер, как и прежде,
не ведал сомнений и отважно устремился к последним вратам.

---

IV
Его проход через каменную глыбу напоминал головокружительное падение в
межзвездные бездны. Он ощутил себя в ликующей, божественно-сладостной
атмосфере, но в тот же миг ему почудились трепет гигантских крыльев и дикие
звуки неведомых тварей. Он оглянулся назад и увидел не один путь, а
множество широких дорог. По некоторым из них с шумом передвигались формы, о
которых он хотел бы навсегда забыть.
Присмотревшись, он обомлел от страха. Картер и сам не понял, почему так
испугался, ведь ни одна из представших перед ним форм не могла вызвать
подобной реакции. Страх исходил из глубин его собственного существа, и он
был не в силах его побороть. Уже первые врата лишили Картера определенной
стабильности, оставив в неведении насчет его формы и отношений с окружавшими
его туманными очертаниями, но он по-прежнему ощущал свою целостность. Иначе
говоря, он был Рэндольфом Картером, четко обозначенным в вихрях
пространства. Но теперь, за последними вратами, он сразу оказался во власти
гнетущего страха, ибо единство разрушилось. Он перестал быть одним существом
и воплотился во множество существ.
Он находился одновременно в разных местах. На земле седьмого октября
мальчик Рэндольф Картер выбрался в сумерках из Змеиного Логова, спустился с
горы и через сад с почерневшими яблонями направился к дому дяди Кристофера
возле Аркхема, но и Рэндольф Картер 1928 года, как бесплотная тень, восседал
на пьедестале рядом с Властителями Древности в расширившемся земном
пространстве. Был и третий Рэндольф Картер, плывущий в неведомой и
бесформенной космической бездне за последними вратами. Двойники возникали
повсюду, появляясь из клубящегося хаоса и далеких миров, от разнообразия
которых он чуть не сошел с ума. Однако Картер не сомневался, что все это
ипостаси его "я".
Картеры разбрелись по векам и тысячелетиям мировой истории. Их можно
было встретить на заре цивилизации и в новые времена, в эпохи, известные
каждому школьнику, и в темные эры, вызывавшие недоверие даже у специалистов.
Среди них попадались Картеры люди и Картеры животные и растения, позвоночные
и беспозвоночные, обладающие сознанием и лишенные его, Картеры земляне и
Картеры обитатели иных планет, семена вечной жизни, заброшенные в
бескрайность космоса и пролетающие от одного мира к другому, от одной
вселенной к иной. И в то же время все они были им самим. Некоторые видения
казались неотличимыми от снов призрачные и красочно яркие, промелькнувшие
лишь раз и с детских пор преследующие его воображение, навязчивые и
тревожные, пробуждавшие невольную дрожь и совершенно необъяснимые.
Картер попытался мысленно охватить эти мириады времени и пространства,
и не оставлявший его страх сменился настоящим ужасом. Он еще никогда не
испытывал подобного чувства. Его не ужаснули события той незабываемой ночи,
когда они вдвоем отправились на старое заброшенное кладбище, освещенное
тусклым полумесяцем, а вернулся домой он один. Ни смерть, ни удары судьбы,
ни муки не способны сравниться с отчаянием от утраты собственного "я".
Слияние с пустотой дарует покой забвенья, но сознавать, что ты существуешь,
но больше не являешься единственным, отличным от других это истинная
трагедия и ужас, которым нельзя подыскать определение.
Он знал, что когда-то в Бостоне жил некий Рэндольф Картер, однако
сейчас, очутившись за последней бездной, уже не был уверен, сохранилось ли
тождество между ним частицей вселенной и тем Картером. Может быть, он
равнозначен совсем другому человеку? Его я исчезло, однако он, если только
понятие "он" применимо к растворившемуся в космосе индивиду, сознавал, что
вмещает в себя целое сонмище этих я . Как будто его тело сделалось одним из
божеств со множеством рук и голов, украшающих индийские храмы. Он растерянно
глядел на бесчисленных двойников, пытаясь отличить копии от оригина ла, и
уже не мог утверждать, что оригинал действительно суще ствовал какая
чудовищная мысль! а не был лишь одним этих воплощений.
Его мысли продолжали метаться в заколдованном круге, когда некая сила
низвергла объятого ужасом Картера в преисподнюю еще более глубокого ужаса.
Теперь источник находился как в нем самом, так и преимущественно вовне.

Эта сила одновременно и противостояла, и содействовала ему. Она казалась
частицей Картера, но также единым Бытием всех времен и пространств. Лишенная
зримого образа, она тем не менее словно вбирала в себя объективную
реальность, сочетая общее и конкретное. Ее всепоглощающая мощь вызывала
трепет и сознание ничтожества каждого из бесконечных двойников Картера.
Скованный новым страхом, он забыл о только что пережитом ужасе распада
собственного я . Безграничное Бытие воплощало Все-в-Одном и Одно-во-Всем, о
котором ему поведали волны. Оно заключало в себе не только время и
пространство, но и весь универсум с его безмерным размахом, не знающим
пределов, и превосходящим любые фантазии и расчеты математиков и астрономов.
Возможно, в древности жрецы тайных культов называли его Йог-Сототом и
шепотом передавали из уст в уста это имя, а похожим на раков инопланетянам с
Юггота он был известен как На-ходящийся-за-Краем. Его летучих вестников со
спиралевидными мозгами узнавали по непереводимому знаку, но Картер понимал,
сколь относительны и неточны все эти определения.
И вот Бытие обратилось к одной из частиц Картера, послав ей волны
мыслей. Они вспыхивали ярким пламенем и гремели, подобно раскатам грома. На
эту грань прежнего Картера был направлен сгусток энергии, едва не
разрушивший его свой неистовой силой. Космическая энергия воспринималась как
параллельная наземному ритму, в такт которому раскачивались Властители
Древности, или сверканию чудовищных лучей на удивительном отрезке пути за
первыми вратами. Как будто множество солнц, миров и вселенных сошлись в
одной точке, чтобы уничтожить ее в порыве гнева. Но от этого всепроникающего
страха другой, прежний страх сделался почти незаметным. Обжигающие огненные
волны изолировали Картера Прошедшего-Через-Врата от его двойников и в
какой-то степени вернули ему Ощущение собственного "я". Он прислушался к
наплывавшим на него волнам и вскоре уже легко переводил их на язык привычных
понятий. Ужас и отчаяние понемногу начали исчезать. Страх уступил место
благоговению, а кощунственное и ненормальное на поверку оказалось небывало
величественным.
Рэндольф Картер, как будто говорили волны. Мои представители на твоей
планете, то есть Властители Древности, прислали тебя сюда, как человека,
который должен был в будущем вернуться в излюбленные уголки своих утраченных
снов и кот рый с неведомой многим людям свободой возвысился до более великих
и благородных желаний и поисков. Ты захотел проплыть по златоструйной реке
Укранос, отыскать заброшенные города в орхидейном Кледе и поцарствовать на
опаловом троне в Илек-Ваде с его сказочными башнями и бесчисленными
куполами, мощно вздымающимися к единственной алой звезде на небосводе,
неведомом твоей земле. Сейчас, когда ты одолел первые и вторые Врата, то,
наверняка, мечтаешь познать нечто еще более грандиозное. Я знаю, ты не
сбежишь, как дитя, если увиденное не совпадет с твоими любимыми снами, а
найдешь в себе мужество раскрыть сокровенные тайны, спрятанные за этими
видениями и снами.
Мне по душе твои желания и я готов сделать тебе подарок, как делал его
одиннадцать раз существам с твоей планеты. Из которых только пятерых можно
назвать людьми или во всяком случае людскими подобиями. Я также готов
открыть тебе последнюю тайну, при виде которой гибнут слабые духом. Однако
прежде, чем ты увидишь эту последнюю и первую из тайн, подумай и сделай свой
выбор. Ты еще можешь вернуться назад и остаться с покровом на глазах.
V
Волны внезапно отхлынули, оставив Картера в полном одиночестве. Вокруг
царила тишина, от которой веяло беспредельным холодом. Можно было подумать,
что его руки сжимают пустоту, но неутомимый искатель знал, что Бытие
по-прежнему здесь. Он нашел нужные слова, значение или смысл которых послал
в бездну: Я все понимаю и не отступлю .
Волны вновь забурлили, и Картер понял, что Бытие услышало его.
Безграничный разум послал целый поток информации и пояснений, распахнувший
перед ним новые горизонты. Картер смог охватить мысленным взором недоступные
раньше сферы космоса. Волны сообщили ему, что представления о трехмерном
мире наивны и ограниченны. Помимо известных всем направлений вверх-вниз,
вперед-назад, направо-налево, существует великое множество иных путей. Ему
наглядно продемонстрировали мелкость и ничтожество земных богов с их жалкими
человеческими пристрастиями враждой, буйством, любовными интрижками, жаждой
почестей и желанием властвовать вопреки рассудку и природе.
Картер мог выразить словами большую часть полученных впечатлений, но
были среди них и такие, которые он воспринимал другими органами чувств. Его
воображение проникало в измерения недоступные человеческому зрению и разуму.
Он созерцал бездонную тьму, прежде казавшуюся ему сферой адской игры
хаотических сил или областью полной пустоты, но теперь ощущал в ней
небывалую мощь, способную потрясти самые сокровенные чувства. Картер словно
поднялся на вершину, и смотрел оттуда на гигантские формы, затмевающие любой
фантастический вымысел и непостижимые земным рассудком. Он посвятил всю свою
жизнь разгадке тайн, но был бессилен понять природу этих колоссов.

Постепенно сквозь пелену прежних представлений до него начало доходить,
почему маленький Рэндольф Картер, оставшийся в 1883 году в усадьбе близ
Аркхема, существует одновременно с призрачным очертанием на
псевдовосьмиугольном пьедестале за первыми вратами, частицей, стоящей перед
Бытием в безмерной бездне, и всеми прочими Картерами, доступными его
мысленному взору.
Вибрация волн усилилась Бытие явно хотело, чтобы он понял суть чудесных
превращений, и понял как должное многообразие собственных обличий, а не
только ту мельчайшую частицу, с которой связывал оставшееся я . Волны
внушали ему, что любая форма в пространстве образуется при пересечении той
или иной фигуры с большим количеством измерений. Квадрат это результат
сечения куба, а круг сечения сферы. Трехмерные куб и сфера возникают при
сечении фигур четырех измерений, о чем люди до сих пор лишь догадывались и
что изредка видели во сне. Четырехмерные фигуры создаются с помощью сечения
пятимерных и так далее, вплоть до головокружительной бесконечности
прообразов. Мир людей и людских богов лишь малая грань ничтожно малого
явления трехмерного континиума. К нему ведут первые врата, где Умр ат-Тавил
навевает сны Властителям Древности. Люди называют его реальностью, отвергая
многомерный подлинник, как бредовый вымысел, хотя все обстоит совершенно
иначе. То, что они считают сущностью и реальностью, на самом деле есть
иллюзия и призрак, а то, что на земле зовется иллюзией и призраком, это
сущность и реальность.
Время не движется, а стоит на месте, убеждали его волны. У него нет ни
конца, ни начала. Нам только кажется, что оно идет и приводит к переменам.
Это земное заблуждение. Да и само время не, более чем иллюзия. Лишь зажатые
в трехмерном мире люди полагают, будто прошлое сменяется настоящим, а
настоящее будущим. Череда событий заставляет их думать о ходе времени. Но в
действительности все, что было, есть и будет, существует одновременно.
Бытие торжественно провозглашало свои истины, не давая Картеру
возможности усомниться. Даже когда он не мог до конца уразуметь его
откровения, то ощущал непреложную правоту последней реальности космоса и
знал, что она способна опровергнуть все прежние узкие представления и косные
пристрастные взгляды. Ведь он чувствовал их неподлинность еще на земле, и
стремился вырваться из этого плена.
После долгой паузы до Картера снова донесся рокот волн. Они говорили,
что перемены, которым обитатели трехмерных миров придают столь большое
значение, всего лишь функция их сознания, поскольку они воспринимают явления
под разными космическими углами. По аналогии с множеством форм, образующихся
в результате сечения конуса, их несходство зависит прежде всего от угла
сечения, реальность кажется изменившейся от малейшего сдвига космического
угла. Эти бесконечные смены углов сознания поработили землян, в массе своей
не умеющих ими управлять. Только считанные единицы, знакомые с древними
преданиями, знают, как надо с ними обходиться. Они-то и вырвались из-под
власти времени и перемен. Но силам и сущностям за Вратами ведом каждый угол
сознания, и они либо созерцают космос, раздробленный на мельчайшие части,
которые вы зовете сценой событий, либо видят его всеобщим и целостным.
Вибрация волн опять ослабела, и Картер почувствовал, что приблизился к
разгадке утраченной цельности своего я , совсем было повергшей его в
отчаяние. Он попытался соединить разрозненные фрагменты открывшейся истины.
Картер догадался, что смог бы раскрыть тайну еще за первыми вратами, когда
перед ним предстало сонмище двойников, но чары Умр ат-Тавила уберегли его от
этого потрясения и позволили открыть серебряным ключом последние врата. Он
желал разобраться, что связывает столь различные ипостаси его я частицу за
этими Вратами, призрак, восседающий на восьмиугольном пьедестале, мальчика
из 1883 года, немолодого мужчину из 1928 года, далеких пращуров, безымянных
существ из иных эпох и иных миров, и послал в бездну поток мыслей. Бытие
ответило ему новым плеском волн и постаралось разъяснить природу этой связи,
непостижимой земному уму.
Все поколения в пространствах трех измерений и все стадии роста
одной-единственной личности, услышал он рокот волн, не более чем воплощения
вечного праобраза в безмерном пространстве. Каждый представитель уходящих в
глубь веков поколений сын, отец, дед и так далее и каждый человек в разном
возрасте младенец, ребенок, подросток, мужчина лишь одна из фаз этого
вечного праобраза, зависящая от смены угла сознания или умозрительного
плана. Рэндольф Картер в любой год своей жизни, Рэндольф Картер и его
предки, люди и их предтечи, земляне и жители иных планет только фазы
абсолютного, вечного Картера вне времени и пространства. Различие этих
призрачных проекций вызвано сменой угла и рассечением праобраза планом
сознания.
Малейшее изменение угла могло превратить сегодняшнего ученого мистика в
ребенка, каким он был много лет назад, превратить Рэндольфа Картера в
колдуна Эдмунда Картера, бежавшего в 1692 году из Салема в Аркхем,
затерявшийся между высокими холмами, или в Пикмена Картера, который в 2169
году отразит натиск монгольских орд, собирающихся завоевать Австралию;
превратить Картера-человека в выходца с двойной планеты Кифа-мил, некогда
вращавшейся вокруг Арктура, позднее этот инопланетянин обитал в Гиперборее и
поклонялся черному идолу Тзаттогуа, в далекого пращура, жившего на той же
планете Кифа-мил или в Стронти за пределами галактики, в четырехмерный
летучий разум в старом пространственно-временном континиуме или в
растительный мозг будущего со зловещей радиоактивной кометы, и так далее в
бесконечном вращении космоса.

Праобраз гулко вещали волны, существует в абсолютной бездне. Она скрыта
от земных взоров и о ней смогли догадаться лишь редкие провидцы. В ней
всегда главенствовало Бытие, которое сейчас внушает тебе истины. Знай, что
оно является пра-образом Картера. Вот почему Картеры испокон веков
стремились раскрыть заповедные тайны космоса. Все великие исследователи,
великие мыслители и великие художники грани этого праобраза.
Картера потрясло откровение Бытия, он ощутил какой-то пугающий восторг
и был готов преклониться перед трансцендентной сущностью. Волны опять
перестали вибрировать и полная тишина заставила его задуматься о странных
дарах, еще более странных вопросах и уж совсем странных ответах. Он никак не
мог сосредоточиться и, собрав воедино полученные сведения сказать себе, что
постиг последнюю тайну. Если допустить, что все, поведанное ему Бытием,
правда, то, изменив угол сознания он сможет перенестись в далекое прошлое и
побывать в тех уголках вселенной, которые прежде видел лишь во сне.
Наверное, эту власть над временем и пространством снова даст ему серебряный
ключ. Ведь он уже превратил его из мужчины, живущего в 1928 году в мальчика
из 1883 года, а потом в некое существо за пределами времени. Даже теперь,
утратив телесную оболочку, Картер знал, что ключ находится у него.
Пока волны безмолвствовали, он обратился к Бытию, поделившись с ним
своими тревожными размышлениями. Картер понимал, что здесь, в последней
бездне он в равной степени удален от любой грани своего прообраза с лицом
человека или неведомой твари, земнородного или родившегося на иной планете.
Его снедало любопытство, и он хотел узнать о разных фазах своего существа, в
особенности об отделенных от 1928 года толщей времени и пространства или о
тех, что всю жизнь являлись ему в сновидениях. Он чувствовал, что великий и
извечный прообраз, Бытие, способно перенести его во плоти в любую из этих
фаз, изменив план его сознания. Несмотря на пережитое им чудесное
превращение, он страстно мечтал о новом чуде. Ему не терпелось побывать в
загадочных и необычных уголках вселенной, промелькнувших в видениях этой
ночи.
Он спросил Бытие, удастся ли ему проникнуть в призрачный,
фантастический мир с пятью разноцветными солнцами, незнакомыми созвездиями и
головокружительными черными кручами, в мир, где обитают похожие на тапиров
существа с клешнями, высятся причудливые башни, где прорыты страшные
туннели, а над ними царят цилиндры. Он смутно ощущал, что эта планета
прочнее остальных, связана с иными мирами и, обосновавшись на ней, он сможет
совершить ряд путешествий на планеты, с которыми издавна торговали
клешнерукие. Любопытство и в этот решаю щий момент возобладало у Картера над
страхом.
Волны опять завибрировали, и Картеру стало ясно, что Бытие ответило
согласием на его просьбу. Он узнал о черных безднах, которые ему предстояло
одолеть, о неведомой пятигранной звезде, светящей в другой галактике с
чуждыми законами. Там в норах обитали старые враги инопланетян с клешнями
громадные ползающие твари. Бытие предупредило Картера о том что в плане его
сознания, совмещенном с временно-пространственным миром этой планеты, нужно
изменить угол. Тогда он сможет принять облик клешнерукого существа и жить,
не вызывая ничьих подозрений. Он также должен помнить о своих символах, ибо
без них не сумеет вернуться из чуждого мира, который захотел посетить.
Картер послал в бездну ликующе-радостный поток мыслей его устраивали все
предложенные условия. Он знал, что однажды серебряный ключ уже совместил
план его сознания с планом мира и перебросил его в 1883 год. Теперь он со
своими арабесками поможет ему перенестись на другую планету. Бытие уловило
его беспокойное ожидание и подтвердило, что готово отпустить Картера в путь.
Рокот волн смолк, и наступившая тишина показалась ему невыносимой.
Потом он услышал гул и скрежет, мгновенно сменившиеся оглушительным
грохотом. Неистовая сила вновь подхватила Картера. Она опаляла пламенем,
била и кружила его в ритме неземного пространства. Он не мог сказать, похожа
ли она на жар пылающей звезды или на леденящую стужу полных пустот. Перед
ним плясали, переплетались и скрещивались разноцветные лучи фантастических
цветов, которые нельзя встретить ни в одном спектре вселенной. Он чуть не
задохнулся от скорости этого космического вихря и на мгновение увидел
фигуру, восседавшую на восьмиугольном пьедестале.

---

VI
Индус сделал паузу, заметив, что де Мариньи и Филлипс по-прежнему
слушают его, не скрывая своего интереса. Эспинуолл делал вид, будто ему
безразличны странствия Картера, и внимательно глядел на лежащие на столе
документы. Похожие на гроб часы отбивали неземное время. Это тиканье стало
казаться просто зловещим. Дым из кадильниц, которые больше никто не
наполнял, густыми клубами взвивался к потолку. Он плотной пеленой окутал
гобелены, образовав при этом соединении какие-то жуткие фигуры. Старый негр,
следивший за треножниками, исчез, возможно, он не выдержал напряжения,
нараставшего с каждым часом. Рассказчик неуверенно и даже виновато произнес
своим странным, механическим голосом:
Полагаю, что мои слова о бездне вызвали у вас недоверие но я собираюсь
рассказать вам о еще более странных, хотя вполне осязаемых явлениях. Таков
уж земной ум. Привыкшим к трехмерному миру чудеса в стране сновидений
представляются совершенно непостижимыми. Не стану утомлять вас долгими
описаниями это совсем другая история, и поведаю вам только самое
необходимое.

Когда на Картера обрушился яростный ураган чуждого полихроматического
ритма, он решил, что ему снится старый, часто повторявшийся сон. Он уже не
раз погружался по ночам в его глубины и проходил мимо когтистых пыхтящих
тварей по лабиринтам загадочных улиц из непонятного, неведомого земле
металла озаренных разноцветными солнечными лучами. Но, окинув себя с ног до
головы, он с ужасом обнаружил, что ничем не отличается от инопланетян. Его
тело изогнулось, как у гигантского насекомого, сморщилось и покрылось
жесткой чешуей. В то же время в нем сохранилось карикатурное сходство с
человеческой фигурой. Серебряный ключ по-прежнему был с ним, и он сжимал его
в длинных загнутых клешнях.
В следующую минуту ощущение, будто он видит сон, пропало и он,
напротив, почувствовал себя пробудившимся. Последняя бездна, или Бытие,
перебросила его в еще не родившийся мир будущего и породнила с диким
чужеземным племенем. Подобные видения часто снились магу Зкаубе с планеты
Йаддит. Они тревожили его воображение даже днем, ослабляя чары и мешая
удерживать в норах зловещих дхоулов. Эти видения сливались с его
воспоминаниями о мириадах разных сфер и миров, которые он облетал в
светящихся кораблях-оболочках. Когда-то он видел во сне тяжелый серебряный
ключ, который висел сейчас у него на правой верхней клешне. Находка не
сулила ему добра. Он понял, что нуждается в отдыхе. Ему предстояло выяснить,
откуда у него появился ключ, перечитать таблички Нхинг, чтобы получить от
них совет. Зкауба вскарабкался по металлической стене, в стороне от главной
улицы, вошел к себе в дом и направился к полке с табличками.
Целый день Зкауба провел, устроившись на продолговатом сиденье и
перечитывая письмена. Радость и преклонение перед тайной мудростью боролись
в нем с отчаянием, и он был не в силах отделаться от мучительных
воспоминаний. Он навсегда лишился покоя и ощущения цельности собственного я
. Теперь их стало двое: Зкауба, маг с Йаддита, с отвращением думавший о
земном млекопитающем Рэндольфе Картере, в которого ему опять придется
воплотиться, и Рэндольф Картер, боящийся существа с клешнями, которым он
когда-то был и вновь сделался, попав на эту планету.
Его пребывание на Йаддите, где время текло совсем иначе, само по себе
заслуживает подробного рассказа, охрипшим от усталости голосом проговорил
Свами. Он много путешествовал, посетил планеты Стронти, Мтуру и Кат,
добрался до миров двадцати восьми галактик Картер облетел эти галактики в
световом корабле-оболочке, которыми пользовались выходцы с Йаддита. С
помощью серебряного ключа и символов, известных магам на его новой планете,
он вернулся на целые зоны в прошлое и смог проникнуть в будущее. Ему
пришлось сражаться с мерзостными белесыми дхо-улами в древних туннелях,
избороздивших Йаддит. Немало дней он провел в библиотеках, с восторгом
изучая мудрые откровения десяти тысяч существующих и погибших миров,
беседовал с лучшими умами Йаддита, в том числе и со старейшинами Буо. Зкауба
никому не говорил, какие изменения претерпело его я , но когда на первый
план выступала частица Рэндольфа Картера, она думала только о возвращении на
землю и неустанно искала способы воплощения в прежний, человеческий, облик,
вспоминала забытые слова и старалась произносить их вслух, хотя гортань
клешнерукого существа была к этому плохо приспособлена.
Частица Картера испытала ужас, обнаружив, что серебряный ключ не в
состоянии вернуть ей человеческое обличье. Она слишком поздно догадалась,
соединив обрывки сновидений и данные из манускриптов мудрецов Йаддита, что
ключ, изготовленный на земле, в Гиперборее, мог изменять лишь угол наклона
плана человеческого сознания. Однако ему был подвластен планетарный угол
наклона и с его помощью частица Картера могла путешествовать во времени, не
меняя своей телесной оболочки. Неразгаданные символы многократно увеличивали
силы серебряного ключа, но эти секреты когда-то, в давние эры, знали только
на земле, а магам с Йаддита они так и остались недоступны. Все тайны
содержались в пергаментном свитке, его записи на непонятном языке
разъясняли, что должен делать очутившийся в иных мирах для возвращения на
землю. Но, как известно, Картер не взял с собой ни резную шка-тулку, ни
свиток, и теперь горько сетовал на свое легкомыслие. Бытие недаром
предупредило его о том, что он должен помнить смысл этих символов, полагая,
что он успел их познать.
Он без устали размышлял, удастся ли ему использовать внушающую страх
премудрость Йаддита для возвращения в бездну, к всемогущему Бытию. Теперь он
сумел бы расшифровать многие письмена загадочного свитка, но на новой
планете потерянный шанс обернулся горькой насмешкой. Порой, когда его
оттесняла частица Зкаубы, Картер забывал о земле и успокаивался.
Миновали долгие века и тысячелетия, которые не в силах охватить
человеческий разум, ибо обитатели Йаддита по нашим меркам могли считаться
сверхдолгожителями. После многих превращений и событий, потрясших планету,
частица Картера как будто возобладала над частицей Зкаубы. Добившись
превосходства, Картер принялся вычислять расстояние, отделяющее Йаддит от
Земли, и время, которое должно занять его возвращение. Цифры оказались
поистине колоссальными зоны световых лет! но усвоенная Картером премудрость
йаддитов дала ему возможность справиться с вычислениями. В сновидениях он не
однажды спускался на Землю, узнав о нашей планете много нового и доселе
неизвестного. Однако формула на свитке так и не предстала перед ним.

Тогда он решился на отчаянный шаг побег с Йаддита. Картер нашел зелье,
способное навеки усыпить частицу Зкаубы, не затронув при этом ни его
воспоминаний, ни познаний. Дерзкий план понемногу начал осуществляться. Ему
предстояло путешествие в корабле-оболочке из световых волн, на которое не
отважился бы ни один из обитателей Йаддита. Полет сквозь безымянные зоны
вселенной и необозримые просторы галактики к Солнечной системе, а от нее к
Земле. Попав на Землю пусть даже в обличий инопланетянина с клешнями, он
надеялся отыскать пергаментный свиток, оставленный им в машине неподалеку от
Аркхема, разгадать смысл его таинственных надписей и с его помощью, а также
с помощью серебряного ключа снова стать человеком.
Он тщательно готовился к своему побегу и помнил о подстерегающих его
опасностях. Картер знал, что, когда планетарный угол наклона совместится с
нужной эпохой (в полете он не мог этого сделать), жизнь на Йаддите подойдет
к концу, и на планете станут господствовать выползшие из нор дхоулы. Он
понимал, что тогда просто не сможет улететь. Картеру также было ясно, что
долгое путешествие означает приостановку его собственного существования и
только так с отключенной энергией жизни он выдержит века полета через
немыслимые бездны. Но даже если его побег удастся, ему придется выработать
иммунитет против земных бактерий, сулящих гибель выходцу с Йаддита. А на
Земле он должен будет надежно замаскироваться под человека, пока не отыщет
свиток и не вернет себе прежнее обличие. Иначе он вызовет у людей ненависть
и страх, и его попытаются уничтожить. К тому же ему понадобятся золотые
слитки, которые, к счастью, в избытке имелись на Йаддите.
Он преодолел все препятствия. Нашел прочный корабль-оболочку из
световых лучей, способный выдержать невероятное перемещение во времени и
пространстве. Проверил вычисления и внушил себе сны о Земле, пытаясь как
можно точнее приблизиться к 1928 году. Справился с труднейшей задачей,
отключив в себе жизненную энергию. Обнаружил болезнетворные бактерии и
подготовился ко всевозможным перегрузкам. Смастерил отличную восковую маску
и облачился в мешковатый костюм, в котором выглядел вполне по-человечески.
Узнал, какими чарами можно защититься от дхоулов при отлете с мертвой,
угрюмой планеты. Сумел запастись снадобьями, неизвестными на Земле, чтобы
подчинить себе частицу Зкаубы. И, наконец, раздобыл несколько золотых
слитков для безбедной жизни на Земле.
В день побега он все еще не был уверен, удастся ли ему взлететь. Его
томили дурные предчувствия. Но вот пробили последние минуты, и он поднялся
по ступенькам в корабль-оболочку, предупредив инопланетян, что отправляется
в путешествие на тройную звезду Нитон. Забравшись в узкий футляр из
сверкающего металла, он сел и повернул серебряный ключ. День выдался темным,
пасмурным, и в момент отлета он почувствовал сильнейшую боль. Ему
показалось, что космос закружился в хороводе и на черном небе заплясали
созвездия.
Боль прошла, и он снова обрел равновесие. Холод межзвездных бездн
сковывал лишь блестящую поверхность корабля, и Картер видел, что парит в
свободном пространстве, а металлические ступеньки, по которым он поднялся,
пришли в негодность и отлетели несколько лет назад. Корабль пронесся над
омертвевшим Йаддитом. Гигантские дхоулы вырвались из нор, и планета стала
разваливаться на части. Когда он взглянул вниз, одно из чудищ поднялось на
семьсот футов и попыталось дотянуться до него своими белесыми липкими
конечностями, но его чары победили эту нечисть, и он остался цел и невредим.
VII
Рассказ Свами Чандрапутры подходил к концу. Он по-прежнему говорил
четко и неторопливо, но его странный голос от усталости сделался совсем
глухим и сиплым. Старый слуга-негр так и не вернулся в таинственную
гостиную, а хозяин и гости не сводили пристального взгляда с индуса.
Господа, продолжал он, я не прошу вас верить мне на слово и готов
представить доказательство. Надеюсь, оно убедит вас, и вы признаете правоту
мифа о тысячах световых лет тысячах лет времени и бессчетных биллионах миль,
которые Рэндольф Картер одолел в пространстве. Тогда он был инопланетянином,
чуждым нашему миру, и летел в сверкающем корабле-оболочке из
электроактивного металла. Он точно распланировал все стадии путешествия, и
его сознание постепенно воскресало к жизни, но полное пробуждение должно
было наступить на Земле и хронологически совпасть с 1928 годом.
Он с нетерпением ждал этого момента и знал, что навсегда запомнит его.
Не надо забывать, господа, что до погружения в многовековой сон он в полном
сознании прожил несколько зем ных тысячелетий среди небывалых чудес планеты
Йаддит. В пути он страдал от лютой стужи и ему снились мрачные, зловещие
сны. Он смотрел на небо через иллюминаторы корабля-оболочки и видел звезды
созвездия и туманности. Их очертания напомнили ему о той поре, когда он,
стоя на земле и подняв голову, окидывал взглядом безмолвный ночной небосвод.

Когда-нибудь о его путешествии в пределы Солнечной системы можно будет
рассказать со всеми подробностями. Он заметил на ее краю планеты Кайнарт и
Юггот, пронесся рядом с Нептуном и перед ним на мгновение мелькнуло белое
пятно, сходное с дьявольским грибообразным наростом. Туманы, окутавшие
Юпитер, поведали ему секрет, который он не вправе разглашать. На одной из
планет-спутников перед ним предстало ужасное зрелище, и он успел разглядеть
развалины циклопических плит на красноватом диске Марса. Приблизившаяся
Земля показалась ему похожей на многократно увеличенный тонкий полумесяц. Он
снизил скорость, хотя волнение, охватившее его перед встречей с родными
краями, заставляло Картера считать каждую минуту. Мне трудно передать, какие
чувства он испытывал. Картер неторопливо парил в верхних слоях земной
атмосферы и ждал, когда над Западным полушарием взойдет солнце. Он хотел
приземлиться в том месте, откуда покинул Землю рядом со Змеиным Логовом, на
холмах за Аркхемом. Если кому-то из вас приходилось надолго оставлять дом, а
я знаю, что одному из вас приходилось, вы поймете, как растрогал Картера
пейзаж Новой Англии с плавными очертаниями холмов, огромными вязами,
разросшимися садами и старыми каменными стенами.
На рассвете он высадился на лужайке усадьбы Картеров и был благодарен
тишине и одиночеству. Как и перед его отъездом, стояла осень, любимое время
года Картера. На холмах пахло скошенными травами. Он поднялся с
кораблем-оболочкой на вершину, подошел к Змеиному Логову, но не смог втащить
корабль в грот через узкую расщелину. Там же он переоделся и скрыл лицо
восковой маской. Оболочка хранилась в пещере более года, пока обстоятельства
не заставили Картера перепрятать ее понадежнее.
Он пешком отправился в Аркхем, пытаясь держаться прямо и ступать, как
человек, хотя каждый шаг давался ему с большим трудом. В банке он обменял
золото и задал несколько вопросов, сказав что он иностранец и плохо владеет
английским языком. Картер выяснил, что идет 1930 год и, следовательно, он
ошибся в расчетах, опоздав на два года.
Конечно же его положение было ужасным. Он не мог открыто заявить о себе
и сказать, что вернулся на землю из межпланетного путешествия.
Настороженность не покидала его ни на минуту, вдобавок он привык к иной пище
и был вынужден скрывать от посторонних неземные снадобья, усыпившие частицу
Зкаубы. Картер чувствовал, что должен действовать без промедления. Он
переехал в Бостон и снял квартиру в одном из беднейших кварталов Вест-Энда.
Жил он очень скромно и уединенно, когда до него начали доходить слухи о
наследстве Рэндольфа Картера и разделе его имения. Он узнал о стремлении
мистера Эспинуолла как можно быстрее осуществить этот раздел между
родственниками и о благородстве мистера де Мариньи и мистера Филлипса,
которые пытаются ему противостоять. Индус поклонился, но выражение его
смуглого, обрамленного густой бородой лица по-прежнему оставалось
непроницаемым. Окольными путями Картеру удалось раздобыть копию пропавшего
свитка, продолжал Свами, и он принялся его расшифровывать. Рад сообщить вам,
что сумел ему в этом помочь. Он обратился ко мне, как только приступил к
расшифровке, и познакомился через меня с другими мистиками, живущими в
разных концах света. Я перебрался в Бостон и поселился вместе с ним в
гнусной дыре на Чемберс-стрит. А что касается свитка, то сейчас я разъясню
ряд Деталей, поставивших в тупик мистера де Мариньи. Позвольте мне заметить,
обратился к нему индус, что язык этих иероглифов не наакальский, а
р'лайский, и на нем говорило отродье Ктулху, миллионы лет назад спустившееся
на землю со звезд, Конечно, это перевод. Гиперборейский оригинал появился
еще на миллион лет раньше и был написан на древнем языке тзат-йо.
Расшифровывать пришлось дольше, чем предполагал Картер, однако он был
полон надежд. В начале этого года он сумел заметно продвинуться благодаря
присланной из Непала книге. Несомненно, скоро он преодолеет все трудности и
завершит работу, к сожалению, в последнее время ему мешает одно препятствие.
Зелья усыпившие частицу Зкаубы, подошли к концу. Но эту опасность не стоит
преувеличивать. Я убедил Картера, что ему нечего бояться. Он обретает все
большую власть над телом, так что Зкауба, если и пробудится, то возобладает
лишь на короткий срок. Эти периоды будут уменьшаться с каждым разом. Его
может взволновать и возродить к жизни лишь что-то из ряда вон выходящее. К
тому же он слишком одурманен и поэтому не вмешивается в дела Картера.
Впрочем, я не совсем точен. Однажды он попробовал вмешаться и стал искать
металлический корабль-оболочку, чтобы вернуться в нем на Йаддит. Он уже был
близок к цели, но Картер опередил его и перепрятал корабль в новый тайник,
когда частица Зкаубы опять погрузилась в сон. Она никому не причинила вреда,
только испугала нескольких соседей и навеяла кошмарные сны живущим в
Вест-Энде полякам и литовцам, которые начали распространять слухи о
чудовищах. Частица Картера неизменно побеждала частицу Зкаубы, хотя та
несколько раз срывала маску и мы собирали ее по частям, склеивали и вновь
тщательно пригоняли к лицу. Я видел, каков Картер без маски, и поверьте мне,
это страшное зрелище.

Месяц назад Картеру попалось на глаза объявление о предстоящей встрече
друзей и родственников, и он понял, что должен непременно спасти свое
имение. Он не может ждать, пока расшифрует свиток и примет человеческий
облик, и потому поручил мне явиться сюда и действовать в его интересах.
Господа, я со всей ответственностью заявляю, что Рэндольф Картер не
умер, но временно находится в состоянии, далеком от нормы. Через два или три
месяца он будет выглядеть как следует. Тогда он просто-напросто потребует
имение под свое попечительство. Я располагаю доказательством и, если
потребуется, готов его представить, поэтому, принимая во внимание
сложившиеся обстоятельства, прошу перенести ваше заседание на неопределенный
срок
VIII
Де Мариньи и Филлипс как загипнотизированные глядели на индуса, а
Эспинуолл пару раз хмыкнул и что-то пробурчал. Неприязнь старого юриста к
собравшимся мистикам переросла в открытое негодование. Перестав
сдерживаться, он стукнул по столу кулаком с набухшими апоплексическими
венами, и когда заговорил, его речь походила на злобный лай.
Сколько еще терпеть этот балаган? Битый час я слушал психопата или
мошенника. Удивляюсь, как у него хватает наглости заявлять, что Рэндольф
Картер жив, и требовать без каких-либо оснований отложить раздел имущества!
Де Мариньи, почему вы не выгоните негодяя? Неужели вы хотите, чтобы мы стали
жертвами шарлатана или сумасшедшего?
Де Мариньи спокойно поднял руку и негромко произнес.
Не надо так волноваться. Мы никуда не торопимся. Давайте все обсудим и
уясним положение вещей. Согласен, это весьма необычная история, но я, как
человек не совсем несведущий в мистике, не считаю ее невозможной. Скажу
больше, с 1930 года я регулярно получал письма от Свами и берусь утверждать,
что сегодня он повторил все, о чем шла речь в нашей переписке.
Он сделал паузу, и в спор вмешался мистер Филлипс.
Свами Чандрапутра говорил о доказательствах. Я тоже извлек из этой
истории немало важного и добавлю, что в последние два года, подобно мистеру
де Мариньи, переписывался со Свами, и мне знаком его рассказ. Правда,
некоторые выводы кажутся мне чересчур смелыми и я хотел бы увидеть то
наглядное доказательство, о котором он упомянул.
Бесстрастное лицо Свами впервые оживилось. Он достал из кармана своего
просторного пиджака какую-то вещь и медленно отозвался:
Мне известно, что никто из вас не видел своими глазами серебряный ключ,
но мистеру де Мариньи и мистеру Филлипсу он известен по фотографиям. Ну,
как, это вам что-то напоминает?
Он неуклюже вытянул руку в длинной белой перчатке и положил на стол
тяжелый ключ из потускневшего серебра около пяти дюймов в длину,
производивший странное, экзотическое впечатление и весь испещренный
непонятными надписями. Де Мариньи и Филлипс смотрели на него, затаив
дыхание.
Вот он! воскликнул де Мариньи Точно такой, как на фотографии. Трудно
ошибиться! Но Эспинуолл тотчас возразил.
Дураки! Какое же это доказательство? Если ключ действительно
принадлежал моему кузену, то пусть этот иностранец этот чертов черномазый
расскажет, как он к нему попал! Рэндольф Картер исчез вместе с ключом четыре
года назад, и мы о нем ничего не знаем. Может быть, его ограбили и убили? Он
сам был полусумасшедшим и общался со всякими полоумными. Эй черномазый, как
тебе достался ключ? Ты, что, убил Рэндольфа Картера?
Не забывайтесь, мистер Эспинуолл. Я мог бы предъявить вам еще одно
доказательство, но, боюсь, оно никого не обрадует. Двайте рассуждать ясно и
трезво. Вот бумаги, написанные Рэндоль фом Картером после возвращения на
землю в 1930 году. Может мне поверить.
Он вынул длинный конверт и передал его разгневанному адво кату. Де
Мариньи и Филлипс неотступно следили за ним, не в силах скрыть растерянности
и какого-то восторженного изумления.
Конечно, его почерк нелегко разобрать, но нужно помнить, что сейчас у
Рэндольфа Картера нет рук и ему было очень тяжело писать. Эспинуолл
торопливо пролистал бумаги и заметно смутился, однако по-прежнему был
настроен решительно. В воздухе словно повисло напряжение, а неземной ритм
похожих на гроб часов показался де Мариньи и Филлипсу просто дьявольским,
хотя адвокат, судя по всему, не обращал на него внимания.
Похоже на искусную подделку наконец произнес он Ну а если это не
подделка, то, возможно, Рэндольфа Картера похитили какие-то мошенники и он в
их полной власти. Нам нужно не медленно арестовать этого шарлатана. Вы
вызовете полицию, де Мариньи?
Нам некуда торопиться, повторил хозяин дома. Не думаю, чтобы этим делом
заинтересовалась полиция. Мы и сами можем все выяснить. Мистер Эспинуолл,
этот джентльмен известный и многого достигший мистик По его словам, он
доверенное лицо Рэндольфа Картера. Удовлетворит ли вас, если он ответит на
несколько вопросов, понятных лишь посвященным. Я знал Картера и смогу задать
эти вопросы. Позвольте мне взять книгу и проверить по ней, лжет он или
говорит правду.

Он встал и направился к двери библиотеки. Ошеломленный Филлипс, не
отдавая отчета в своих действиях, последовал за ним. Эспинуолл остался на
месте и продолжал пристально смотреть на индуса, возмущавшего его своим
бесстрастием. Когда Чандрапура вновь положил в карман серебряный ключ, юрист
неожиданно вскрикнул:
Боже мой! Наконец-то я понял! Этот негодяй замаскирован. Я с самого
начала не поверил, что он индус. У него не лицо, а маска! Меня не проведешь,
он сам все сказал. Неужели вы не заметили, что его лицо неподвижно? Этот
малый обычный мошенник. И вовсе он не иностранец. Я следил за тем, как он
говорит. Он настоящий янки. Поглядите на его перчатки. Он все предусмотрел и
знает, что отпечатки пальцев могут остаться на столе. Черт побери, я сорву с
него эту маску..
Стойте! Хриплый и какой-то чужеродный голос Свами испугал бы сейчас
любого человека. Я уже говорил, что у меня есть другое доказательство и в
случае необходимости я могу им воспользоваться. Я предупреждал, чтобы меня
не провоцировали. Старый придира прав. Я не индус. Это маска, и под ней нет
человеческого лица. Остальные тоже догадались об этом, я почувствовал
несколько минут назад, что они все поняли. Вы меня слышали, Эрнст. Если я
сниму маску, пеняйте на себя. А теперь могу вам признаться. Я Рэндолъф
Картер.
Все оцепенели от неожиданности. Де Мариньи и Филлипс замерли у двери на
другом конце комнаты и наблюдали за выражением побагровевшего лица
Эспинуолла. Они видели, как человек в тюрбане поднялся и подошел к юристу.
Безумное тиканье часов сделалось невыносимым, а клубы дыма и раскачивающиеся
гобелены закружились в пляске смерти. Эспинуолл чуть не задохнулся от
дымовой завесы, но собрался с силами и прервал молчание.
Нет, негодяй, меня не запугаешь! Ты не хочешь сорвать маску, и для
этого у тебя есть немало причин. Возможно, мы сразу узнаем, кто ты такой. Но
я сорву ее с тебя...
Свами схватил его за руку и юрист вскрикнул от боли и удивления. Сам
лжеиндус тоже закричал, и, когда его вопль негодования сменился необъяснимым
грохотом и жужжанием, де Мариньи, ринувшийся к нему, остановился на полпути.
Ярость исказила багровое лицо Эспинуолла. Он поднял свободную руку и
вцепился противнику в бороду. Ему удалось крепко ухватить ее и восковая
маска выбилась из-под тюрбана. Эспинуолл поймал ее на лету и зажал в кулаке.
Юрист в ужасе вскрикнул, и Филлипс с де Мариньи увидели, как его лицо
передернулось в страшной гримасе. Он затрясся в конвульсиях, будто и впрямь
столкнулся с мертвецом. Тем временем лже-Свами отпустил его руку. Он стоял,
не двигаясь и продолжая безумно жужжать, а потом сменил позу, согнулся и,
сразу утратив человеческий облик, поплелся к часам в форме гроба, привычно
отбивавшим космическое время. Он не оборачивался на ходу, чтобы никто не
смог разглядеть его без маски. Де Мариньи и Филлипс не знали, что увидел
старый юрист и от чего он испытал столь сильный шок Когда они посмотрели на
Эспинуолла, тот уже без чувств лежал на полу. Им стало ясно, что он поборол
чары ценой собственной жизни.
Де Мариньи повернулся, и перед ним оказалась спина медленно
двигавшегося Свами. С его вытянутой руки слетела длинная белая перчатка.
Клубы дыма сгустились, и де Мариньи удалось заметить лишь что-то длинное и
черное на месте обнаженной кисти. Креол хотел было броситься к странному
пришельцу, но мистер Филлипс положил ему руку на плечо.
Не надо, прошептал он. Мы не знаем, чем это нам грозит. Вспомните о его
другой частице, о маге Зкаубе с Йаддита...
Фигура в тюрбане поравнялась с часами, и они различили сквозь пелену
дыма, как ее черные клешни неловко ощупали высокую дверцу, расписанную
иероглифами. Затем до них донесся резкий щелчок. Фигура вошла в похожий на
гроб футляр и захлопнула дверцу.
Де Мариньи не мог больше оставаться на месте, но когда он подбежал к
часам и заглянул внутрь, там уже никого не было. Безумное тиканье
продолжалось, часы, как прежде, отбивали темный, космический ритм,
отворявший врата в иные миры. На полу валялась большая белая перчатка,
поодаль лежал мертвец, сжимавший в руке маску с бородой, но таинственный
пришелец вновь бесследно исчез.

---

Прошел год, но никто ничего не слышал о Рэндольфе Картере. Вопрос с его
именем так и не решился. На конвертах старых писем, отправленных разным
мистикам, значился бостонский адрес Свами Чандрапутры, и соседи по дому
подтвердили, что в 1930 1932 годах там действительно проживал странный
индус, но после поездки в Новый Орлеан он не вернулся к себе, и больше его
никто не видел. Судя по описаниям, он был смуглым, с бесстрастным, словно
застывшим лицом и носил бороду. Впоследствии его квартирному хозяину
попалась на глаза очень похожая маска. Однако индуса никогда не подозревали
в связи с привидениями, о которых шептались жившие в этом квартале поляки и
литовцы. В горы за Аркхемом на поиски металлического корабля-оболочки
отправилось несколько экспедиций, но найти его не удалось. А вот служащий
Первого Национального банка в Аркхеме хорошо запомнил чудаковатого человека
в тюрбане, обменявшего золотые слитки в октябре 1930 года.

Де Мариньи и Филлипс не знали, что делать, и терялись в догадках. В
конечном счете у них не было никаких реальных доказательств. Они выслушали
рассказ. Они видели ключ, который кто-то вполне мог скопировать с одной из
фотографий, оставленных Картером в 1928 году. Документы вызывали сомнение.
Они видели незнакомца в маске, но никто из оставшихся в живых не сумел
разглядеть, что скрывалось за маской. Напряжение тогда достигло своего
апогея, клубы дыма от благовоний заволокли комнату, и обоим могло
померещиться, будто человек исчез в футляре часов. Иначе говоря, они могли
стать жертвой двойной галлюцинации, ведь индусы известные мастера гипноза.
Логика подталкивала к простому выводу. Свами преступник и хотел завладеть
имением Рэндольфа Картера. Однако вскрытие показало, что Эспинуолл умер от
удара. Был ли этот удар вызван только вспышкой гнева? Да и другие
подробности истории..
Этьен-Лоран де Мариньи часто сидит в большой гостиной, увешанной
причудливыми гобеленами и окутанной клубами дыма от благовоний, и с
волнением прислушивается к безумному ритму расписанных иероглифами, похожих
на гроб часов.
Перевод Е. Любимовой
Говард Ф.Лавкрафт. В стенах Эрикса

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

1

Прежде чем попытаться уснуть, я должен сделать кое-какие записи,
предваряющие мой официальный отчет обо всем происшедшем. Явление, с которым
мне довелось столкнуться, кажется настолько своеобразным и настолько
противоречащим нашему прошлому опыту и нашим видам на будущее, что
несомненно заслуживает самого подробного описания.
Я прибыл на главный космодром Венеры 18-го марта по земному или VI.9
поместному календарю. Будучи зачислен в состав основной группы под началом
Миллера, я получил необходимое снаряжение — в первую очередь часы,
настроенные на более быстрое планетарное вращение Венеры — и прошел обычный
курс адаптации к работе в газовой маске. Через два дня я был признан годным
к исполнению своих обязанностей.
На рассвете VI.9 я покинул форт "Кристальной Комнании" на Terra
Nova2 и двинулся южным маршрутом, нанесенным на карту воздушной
разведкой Андерсона. Начало пути было не из легких — после дождя эти
джунгли всегда становятся труднопроходимыми. Влага придает сплетающимся
лианам и ползучим растениям необычайную упругость и жесткость, так что над
иными из них ножу приходилось трудиться по десятку минут. Ближе к полудню
начало подсыхать, стебли растений размякли и разрубались уже с одного удара
— но и теперь я не смог развить достаточную скорость. Эти кислородные маски
Картера слишком тяжелы, постоянное их ношение уже само по себе утомительно.
Маски Дюбуа с пористым резервуаром вместо трубок ничуть не уступают им в
надежности при вполовину меньшем весе.
Детектор кристаллов функционировал исправно, все время указывая
направление, совпадающее сданными Андерсона. Меня всегда занимал принцип
работы этого прибора, не имеющего ничего общего с жалким надувательством
вроде тех "чудодейственных прутьев", с помощью которых когда-то давным-давно
на Земле разные шарлатаны якобы открывали залежи подземных богатств. Судя по
показаниям детектора, в пределах тысячи миль отсюда находилось очень крупное
месторождение кристаллов, которое, впрочем, наверняка было под охраной этих
гнусных полулюдей-полуящериц. Вероятно, они полагают нас, прибывших на
Венеру за кристаллами, такими же дураками, какими мы полагаем их самих,
падающих ниц и пресмыкающихся в грязи при одном только виде подобной
штуковины или же водружающих ее на пьедестал в центре своих храмов. Им для
своей же пользы было бы гораздо лучше обзавестись каким-нибудь другим
объектом поклонения. Не будь в этом замешана религия, они позволили бы нам
взять столько кристаллов, сколько мы сочтем нужным, — ведь даже если бы они
научились извлекать из них энергию, запасов все равно с лихвой хватило бы и
на эту планету, и на нашу Землю. Лично мне уже надоело обходить стороной
главные месторождения и рыскать в поисках единичных кристаллов по долинам
заросших джунглями рек. В ближайшее время я намерен обратиться в
соответствующие инстанции с просьбой о посылке армии для поголовного
уничтожения этих чешуйчатых тварей. Двадцати кораблей с десантом будет
вполне достаточно для того, чтобы провернуть всю операцию. Нельзя же, в
самом деле, приравнивать этих существ к людям только из-за их так называемых
"городов" и "башен". Если не брать во внимание кое-какие навыки в
строительстве да еще, пожалуй, их мечи и отравленные дротики, то остается
признать, что они совершенно бездарны и примитивны, сами же эти "города"
вряд ли представляют из себя нечто большее, нежели земные муравейники и
бобровые плотины. Мне также кажется весьма сомнительной их способность к
полноценному языковому общению — все рассуждения насчет обмена мыслями
посредством особых, расположенных на груди щупалец поражают меня своей
нелепостью. Что вводит многих в заблуждение, так это их манера передвигаться
на двух задних конечностях — случайное совпадение, делающее их отдаленно
похожими на людей.

Я надеялся на этот раз миновать полосу венерианских джунглей, не
встретив на своем пути туземцев с их проклятыми дротиками. В былые времена,
до того, как мы начали охотиться за кристаллами, такая встреча могла
закончиться вполне мирно, однако в последнее время эти мерзавцы превратились
в сущее бедствие — нападения на людей, а то и перерезание наших
водопроводных линий стали вполне обычным явлением. Я все больше убеждаюсь в
наличии у них особого чутья на кристаллы — в этом смысле они не уступают
самым точным нашим приборам. Никто не помнит случая, чтобы они нападали на
человека, который не имел при себе кристаллов — не считая, конечно,
обстрелов с дальних дистанций.
Около часа пополудни сильно пущенный дротик едва не сбил шлем с моей
головы, в первую секунду мне даже показалось, что повреждена одна из
кислородных трубок. Хитрые твари подкрадывались абсолютно бесшумно и
благодаря своей окраске были неразличимы на фоне джунглей, но, резко
крутнувшись на каблуках и целясь по шевелящимся растениям, я все же достал
троих из лучевого пистолета. Один из убитых оказался ростом в добрые восемь
футов, с головой, чем-то напоминающей морду тапира. Двое других особей были
обычного семифутового роста. Они всегда нападают группами, стараясь взять
верх числом, — один полк солдат с лучевым оружием мог бы преподать хороший
урок несметной орде таких горе-вояк. Удивительно, как они вообще сумели
стать господствующим видом на планете. Впрочем, здесь нет каких-либо иных
живых существ, превышающих по уровню развития змеевидных акманов и скорахов
или летающих туканов с другого континента — если, конечно, в пещерах
Дионейского плато не скрывается что-нибудь, пока еще неизвестное науке.
Около двух часов дня стрелка детектора сместилась к западу, показывая
наличие отдельных кристаллов впереди и справа по курсу. Это подтверждало
сообщение Андерсона, и я уверенно повернул в ту сторону. Идти стало труднее,
местность теперь поднималась в гору и кишела различными мелкими гадами и
побегами плотоядных растений. Мне то и дело приходилось разрубать ножом
угратов или давить ботинками скорахов; мой кожаный комбинезон был весь в
пятнах от разбивавшихся о него с налету крупных насекомообразных дарохов.
Солнечный свет едва пробивался сквозь поднимавшуюся от земли дымку, слякоть
не просыхала; с каждым шагом я погружался в нее на пять или шесть дюймов,
вытаскивая ноги с гулким чавкающим звуком. Натуральная кожа моего
комбинезона — не самый подходящий материал для этого климата. Обычная
ткань, разумеется, еще хуже — она бы здесь просто сгнила; но тонкая прочная
ткань из металлических волокон (наподобие специального свитка для записей,
болтавшегося в герметической кассете у меня на поясе) пришлась бы куда более
кстати.
Приблизительно в половине четвертого я остановился пообедать — если,
конечно, пропихивание пищевых таблеток через щель в маске можно назвать
обедом. Продолжив путь, я очень скоро обратил внимание на разительную
перемену в окружающем пейзаже — со всех сторон ко мне подступали огромные
ядовито-яркие цветы, которые непрерывно меняли свою окраску, исчезая и вновь
проступая в невообразимой радужной круговерти оттенков и полутонов.
Очертания предметов то расплывались, то становились отчетливо резкими,
ритмически мерцая в странном согласии с медленно танцующими здесь и там
пятнами света. Казалось, сама атмосферная температура колеблется в том же
устойчивом однообразном ритме.
Постепенно все вокруг было охвачено размеренной мощной пульсацией,
заполнявшей собой каждую точку пространства и проходившей через каждую
клетку моего тела и мозга. Я почти полностью утратил чувство равновесия и
едва мог держаться на ногах; попытка избавиться от наваждения, плотно
зажмурив глаза и закрыв ладонями уши, не привела ни к чему. Однако сознание
мое оставалось достаточно ясным, и несколько минут спустя я сообразил, что
именно произошло.
Я встретился с одним из тех удивительных, вызывающих миражи растений, о
которых ходит немало историй в среде изыскателей. Андерсон предупреждал меня
об этой опасности, он же дал мне точное описание растения — ворсистый
стебель, остроконечные листьяь испещренные крапинками цветы, чьи эфирные
выделения как раз и являются причиной галлюцинаций, свободно проникая сквозь
любую из существующих защитных масок.
Вспомнив о том, что случилось с Бэйли, когда три года тому назад он
попал в сходную ситуацию, я в первый момент поддался панике и начал
бесцельно и беспорядочно метаться в этом сумбурном калейдоскопическом мире,
созданном испарениями зловещих цветов. Но вскоре, взяв себя в руки, я понял,
что единственным выходом для меня было движение в сторону, противоположную
эпицентру пульсации, движение вслепую и безотносительного того, какие
призрачные видения встанут мне поперек дороги, движение до тех пор, покуда
не удастся выбраться из зоны действия этих эфиров.

Голова моя сильно кружилась, почва уходила из-под ног; поминутно
спотыкаясь и наугад размахивая ножом, я продирался сквозь заросли, стараясь
не отклоняться от первоначально взятого направления. В действительности я,
вероятно, делал большие зигзаги, потому что прошло, как мне показалось,
несколько часов, прежде чем этот мираж начал наконец рассеиваться. Понемногу
исчезали танцующие световые пятна, мерцающий многоцветный пейзаж обретал
свой естественный облик. Когда я окончательно пришел в себя и посмотрел на
часы, они, к моему великому изумлению, показывали лишь двадцать минут
пятого. Стало быть, вся борьба с призраками, представлявшаяся мне бесконечно
долгой, заняла на деле чуть более получаса.
Однако, любая, даже самая незначительная задержка была бы крайне
нежелательной, и к тому же я сбился с маршрута, стремясь по возможности
дальше уйти от опасного места. Сверившись с показаниями детектора, я
продолжил подъем в гору, прилагая максимум усилий, чтобы наверстать
потерянное время. Растительность вокруг была по-прежнему обильной, но
представители фауны попадались все реже. Один раз крупный плотоядный цветок
захватил мою правую ногу, вцепившись в нее с такой силой, что мне пришлось
повозиться, разрезая ножом лепестки и высвобождаясь из хищных объятий.
Прошло еще немного времени и джунгли начали редеть; около пяти часов я
вступил в полосу древовидных папоротников с мелким и чахлым подлеском,
миновав которую, оказался на краю широкого, покрытого мхами плато. Идти
стало гораздо легче; дрожание стрелки детектора предвещало близость искомых
кристаллов, что весьма меня озадачило, поскольку единичные экземпляры этих
яйцевидных сфероидов встречаются, как правило, в джунглях по берегам рек и
никогда — на открытых безлесых пространствах.
Когда полчаса спустя я преодолел наконец подъем и достиг гребня холма,
передо мной открылась просторная равнина, окаймленная по линии горизонта
смутно темнеющими лесными массивами. Это, вне всякого сомнения, было плато,
нанесенное на карту пилотом Мацугавой пятьдесят лет назад и обычно
называемое "Плато Эрике" или "Эрицийским Нагорьем"3. Мое внимание
сразу же привлек небольшой предмет, расположенный почти в самом центре
равнины. Яркая сверкающая точка, казалось, притягивала и концентрировала в
себе проходящие сквозь дымку испарений желтоватые лучи солнца.Этой точкой
мог быть только кристалл — удивительное творение природы, редко
превосходящее размерами куриное яйцо, но способное в течение года
обеспечивать теплом целый земной город. Наблюдая издали это сияние, я в
глубине души посочувствовал убогим человекоящерам, которые, обожествляя
кристаллы, не имеют ни малейшего понятия о заключенной внутри них огромной
энергии.
Стремясь побыстрее добраться до желанной цели, я перешел на бег и
продолжал двигаться в том же темпе даже тогда, когда плотный ковер мха под
ногами сменился отвратительно хлюпающей жидкой грязью, над которой лишь
местами поднимались жалкие пучки травы. Я не глядел по сторонам, совершенно
забыв об опасности, — впрочем, туземцы вряд ли смогли бы устроить засаду на
этой плоской, хорошо просматриваемой местности. С каждым шагом свечение
кристалла казалось все более ярким, одновременно я начал подмечать некоторую
странность в его расположении. Это был, безусловно, редкостный экземпляр; в
предвкушении крупной добычи я мчался вперед, не разбирая дороги, брызги
грязи веером разлетались у меня из-под
ног...
С этого момента я постараюсь быть как можно более точным в своем
описании, ибо далее речь пойдет о вещах неправдоподобных — хотя, по
счастью, вполне поддающихся проверке. Итак, со всей возможной быстротой я
приближался к небольшому возвышению посреди залитой грязью равнины, на
котором и находился кристалл. Я был от него уже на расстоянии сотни ярдов,
когда страшной силы удар по груди и костяшкам сжатых кулаков опрокинул меня
навзничь в мутную слякоть. Несмотря на болотистость почвы и удачно попавший
как раз под голову травяной островок, я получил довольно серьезное
сотрясение, от которого далеко не сразу оправился. Поднявшись в конце концов
на ноги, я почти машинально принялся чистить залепленный грязью комбинезон.
Я все еще не мог взять в толк, что же со мной произошло. Впереди не
было видно никакого препятствия — ни в момент столкновения, ни сейчас,
некоторое время спустя. Неужели я прости-напросто поскользнулся в грязи? Но
разбитые кулаки и боль в груди убеждали в обратном. Или все это было только
галлюцинацией, навеянной еще одним растущим где-нибудь поблизости
"миражетворным" цветком? Тоже маловероятно, если учесть отсутствие прочих
знакомых уже мне симптомов и равнинный характер местности, на которой негде
было укрыться столь приметному растению. Случись все это на Земле, я мог бы
предположить здесь наличие заградительного силового поля, обычно
устанавливаемого правительством по периметру какой-нибудь запретной зоны, но
в этих безлюдных краях подобная вещь была немыслимой.

Так и не придя ни к какому однозначному выводу, я решился на
эксперимент. Выставив как можно дальше вперед руку с ножом, я начал
осторожно продвигаться по направлению к сверкавшему неподалеку кристаллу.
Уже на третьем шаге мне пришлось остановиться — кончик ножа уперся в
твердую гладкую поверхность. Да — именно уперся в некую твердую гладкую
поверхность там, где я не видел абсолютно ничего.
Инстинктивно отпрянув, я после минутного колебания набрался храбрости,
протянул вперед левую руку и ощутил под перчаткой невидимую твердую преграду
или — быть может — иллюзию такой преграды. Проведя рукой по гладкой, как
стекло, поверхности, я не нащупал ни выступов, ни следов стыка отдельных
блоков. Тогда, не без внутренней дрожи, я снял перчатку и дотронулся до
поверхности голой рукой. Она действительно была твердой, гладкой и очень
холодной, чем резко контрастировала с температурой окружающей среды. Сколько
ни напрягал я зрение, мне так и не удалось обнаружить никаких видимых
признаков плотного вещества. Оно не преломляло солнечные лучи — иначе я
заметил бы искажение перспективы по ту сторону преграды — и не отражало их,
судя по отсутствию солнечных бликов на прозрачной поверхности, под каким бы
углом я на нее ни пытался смотреть.
Крайне заинтригованный этим обстоятельством, я приступил к более
тщательному обследованию странного объекта. Оказалось, что он простирается
неопределенно далеко как влево, так и вправо, и, кроме того, уходит вверх на
недосягаемую для моих рук высоту. Таким образом, это было нечто вроде стены,
построенной здесь с какой-то совершенно непонятной целью из неведомого мне
материала. Я снова вспомнил о растении, способном вызывать в сознании любые
самые причудливые образы, но, поразмыслив здраво, был вынужден отказаться от
этой версии.
Я долго стучал по стене рукояткой ножа и пинал ее своими тяжелыми
ботинками, надеясь по звуку ударов составить хоть какое-нибудь представление
о чудесном строительном материале. На слух он воспринимался как бетон, тогда
как на ощупь скорее напоминал стекло или металл. В конечном счете я убедился
в том, что имею дело с явлением, выходящим за рамки обычных земных
представлений.
Следующим вполне логичным шагом было определение размеров препятствия,
причем если вопрос о его высоте оставался открытым, то прочие параметры —
прежде всего протяженность и конфигурация — казались легко доступными для
измерения. Итак, придерживаясь руками за стену, я начал осторожно двигаться
вдоль нее налево и очень скоро заметил, что иду не по прямой линии.
Возможно, стена эта являлась частью обширной окружности или эллипса. И тут
мое внимание вновь переключилось на сверкавший в отдалении драгоценный
кристалл.
Как уже отмечалось выше, даже с гораздо большей дистанции мне бросилась
в глаза некоторая необычность в расположении кристалла, пьедесталом которому
служил небольшой холмик, резко выделявшийся на фоне плоской болотистой
равнины. Теперь — с расстояния в сто ярдов — я смог, несмотря на легкую
дымку, разглядеть, что представлял собой этот холмик. То был труп человека в
форменном комбинезоне "Кристальной Компании", лежавший на спине со снятой
кислородной маской, край которой торчал из грязи в нескольких дюймах от
тела. В его правой руке, конвульсивным жестом прижатой к груди, и находился
предмет моих вожделений — великолепный экземпляр сфероида, столь крупный,
что мертвые пальцы не могли его целиком охватить. Даже издали было видно,
что человек умер совсем недавно. Признаки разложения почти отсутствовали,
что с учетом здешнего климата позволяло датировать наступление смерти не
далее, как вчерашним днем. Скоро над телом начнут тучами виться трупные
мухи-фарноты. Я попробовал догадаться, кто мог быть этим несчастным.
Безусловно, никто из тех, кого я встречал на Венере за время последней своей
экспедиции. Скорее всего, это был какой-то ветеран, находившийся в
долгосрочном поисковом рейде и, не располагая данными предварительной
аэросъемки Андерсона, забредший в этот район по собственной инициативе.
Здесь он и обрел свой покой, до последнего мгновения сжимая огромный
кристалл в коченеющих пальцах.
Минут пять я простоял совершенно неподвижно, полный самых мрачных
предчувствий; затем внезапный приступ необъяснимого страха едва не обратил
меня в паническое бегство. Виновниками его смерти не могли быть туземцы,
поскольку кристалл все еще находился при нем. Не имелось ли здесь
какой-нибудь связи с этим таинственным сооружением? И где он нашел кристалл?
Приборы Андерсона обнаружили излучение в этом квадрате задолго до того, как
он погиб. Теперь невидимая преграда казалась мне чем-то зловещим, и я
отпрянул от нее с невольным содроганием. Как бы то ни было, я должен был
взять на себя разрешение этой загадки, действуя быстро и четко во избежание
новой трагедии.
Внезапно, возвратясь мыслями непосредственно к стоявшей передо мной
проблеме, я нашел средство измерить высоту стены или хотя бы узнать, есть ли
у нее вообще верхний предел. Зачерпнув горсть грязи, я выжал из нее воду,
слепил более-менее плотный комок и попытался перебросить его через
прозрачный барьер. На высоте около четырнадцати футов комок разбился о
невидимую поверхность и стремительно соскользнул вниз, не оставив на стене
сколько-нибудь заметных следов. Что ж, высота была довольно впечатляющей.

Вторая пригоршня грязи, запущенная под еще более острым углом, ударилась о
стену в восемнадцати футах над землей и исчезла внизу так же быстро, как и
ее предшественница.
Зачерпнув третью горсть, я долго и старательно прессовал комок в руках,
а затем, собрав все силы, бросил его так круто вверх, что сперва даже
засомневался, долетит ли он до преграды вообще. Он, однако, долетел и,
перевалив на сей раз через стену, шлепнулся в грязь по ту сторону.
Наконец-то я получил представление о вертикальных размерах невидимого
объекта: последний мой бросок достиг высоты двадцати или двадцати одного
фута.
Имея перед собой гладкую двадцатифутовую стену, нечего было и думать о
попытке на нее взобраться. Оставалось идти вдоль преграды в надежде ее
обогнуть, а заодно найти какой-нибудь проход или место, где она обрывается.
Предстояло выяснить, является ли она окружностью или иной замкнутой фигурой,
либо же имеет форму дуги или полукруга. Действуя в соответствии с этим
планом, я возобновил медленное перемещение налево, ощупывая обеими руками
незримую поверхность, дабы не пропустить окно или какую-нибудь щель. Перед
началом движения я попытался выковырять ногой углубление в почве, отметив
тем самым свою исходную позицию, но грязь оказалась слишком жидкой для
этого, и из моей затеи ничего не
вышло. Тогда я выбрал в качестве ориентира высокое дерево,
поднимавшееся над полосой отдаленного леса и находившееся как раз на одной
линии со сверкающей точкой кристалла в сотне ярдов от меня. Теперь, на
случай, если бы я не нашел никакого отверстия, я мог по крайней мере
заметить то место, в котором полный обход стены по периметру будет завершен.
Продолжая двигаться вдоль стены и внимательно следя за ее изгибом, я
довольно скоро пришел к выводу, что она, скорее всего, образует окружность с
диаметром приблизительно в сто ярдов — разумеется, если форма окружности
была правильной. Отсюда следовало, что мертвец лежал совсем близко от стены
в точке прямо противоположной той, из которой я начал свой обход. А вот где
именно он находился — снаружи или внутри замкнутого пространства, — мне
вскоре предстояло узнать.
Я медленно огибал преграду, не встречая по пути никаких признаков
двери, окна или иного хотя бы самого малого отверстия. Чем яснее
вырисовывался внешний контур стены, тем отчетливее было видно, что тело
находится внутри незримого кольца. Приближаясь к нему, я как будто уже начал
различать смутно знакомые черты. В выражении мертвого лица, в его
остекленевшем взгляде было нечто, заставившее меня насторожиться. Подойдя к
трупу почти вплотную, я опознал — или мне показалось, что опознал — в нем
некоего Дуайта, ветерана, с которым я не был знаком лично, но которого
как-то раз, около года тому назад, видел в главном форте Компании. Кристалл
в его руке и впрямь был настоящим сокровищем — во всяком случае, он был
крупнее всех когда-либо мною виденных.
Я находился уже на расстоянии вытянутой руки от тела — хотя нас
по-прежнему разделяла стена, — когда вдруг почувствовал под только что
скользившими по гладкой поверхности пальцами пустоту. Еще через секунду я
нашарил в невидимой стене разрыв шириною в трифута, уходивший от самой земли
на неопределенную высоту. Это не был дверной проем в обычном понимании, ибо
я не нашел по его краям никаких следов крепления двери. Без колебаний я
ступил внутрь и сделал пару шагов по направлению к распростертому телу — он
лежало под прямым углом к тому странному подобию коридора, по которому я
сейчас шел. К моему величайшему изумлению обширное пространство внутри
ограждения оказалось в свою очередь разделенным на множество небольших
помещений.
Осмотрев труп, я не обнаружил на нем никаких следов ранений, что,
впрочем, мало меня удивило, поскольку наличие кристалла однозначно указывало
на непричастность к этому делу туземных полурептилий. Оглядываясь по
сторонам в поисках каких-либо следов, могущих прояснить обстоятельства его
гибели, я прежде всего обратил внимание на кислородную маску, валявшуюся в
грязи у самых ног мертвеца. Это уже кое-что значило. Без этого устройства ни
один человек не может дышать воздухом Венеры более тридцати секунд, и Дуайт
— если это, конечно, был Дуайт — каким-то образом умудрился ее потерять.
Вероятно, он плохо застегнул пряжку, в этом случае трубки могли своим весом
оттянуть скрепляющие ремни — нелепая трагедия, которой могло бы не быть,
располагай он более совершенной маской Дюбуа с пористым резервуаром. Этих
последних тридцати секунд ему не хватило для того, чтобы, опомнившись от
неожиданности, быстро наклониться, поднять слетевшую маску и приладить ее на
место. Здесь также могло сыграть свою роль внезапное повышение (что порою
случается) концентрации циана в окружающей атмосфере. Возможно, как раз в
тот момент он любовался действительно великолепным — где бы он его не нашел
— экземпляром кристалла. Он, похоже, только перед тем достал его из
накладного кармана комбинезона, поскольку клапан кармана был расстегнут.

Я не без труда извлек кристалл из окоченевших в предсмертной судороге
пальцев. Огромный, размером больше кулака, сфероид отливал каким-то
удивительно живым, чуть красноватым светом в лучах заходящего солнца.
Впервые дотронувшись до его поверхности, я испытал нечто вроде испуга,
почему-то вообразив, будто вместе с этим предметом мне достается в
наследство печальная участь его прежнего обладателя. Однако этот приступ
малодушия вскоре прошел, я опустил кристалл в карман своего комбинезона и
аккуратно его застегнул. Как и всякий нормальный человек, я нелишен
недостатков и слабостей, но суеверие к числу последних не относится.
Закрыв лицо трупа его же собственным шлемом, я поднялся с корточек и
двинулся невидимым коридором к выходу в наружной стене. Во мне снова
пробудился интерес к странному зданию, неизвестно кем, из какого материала и
с какой целью воздвигнутому посреди этого пустынного плато. Само собою
разумеется, это не могло быть делом рук человека. Первые наши корабли
достигли Венеры семьдесят два года тому назад, и с тех
пор единственными более-менее постоянно жившими на ней людьми были
обитатели базы Terra Nova. К тому же земная наука пока еще не преуспела в
создании столь идеально прозрачного, не отражающего и не преломляющего свет
твердого материала. Посещение землянами Венеры еще в доисторическую эпоху,
было, конечно же, исключено — стало быть, я столкнулся с явлением сугубо
местного происхождения. Быть может, какая-нибудь ныне исчезнувшая и забытая
раса высокоразвитых существ господствовала на планете задолго до того, как
ей на смену пришли эти никчемные люди-ящерицы. Последним, правда, нельзя
отказать в своеобразном градостроительном мастерстве, но одно только
предположение, что они могут создать нечто подобное этому, уже сделало бы им
слишком много чести. Нет, тут явно не обошлось без вмешательства иной, более
развитой цивилизации; возможно даже, мне довелось обнаружить последнее
осязаемое свидетельство ее былого могущества. Хотя — кто знает? — может
быть, последующие земные экспедиции найдут еще что-нибудь в этом роде. Что
же касается целей, которым служил этот объект, то здесь можно было гадать до
бесконечности — впрочем, столь странный и не сказать чтобы очень практичный
строительный материал сам собой наводил на мысль о его культовом назначении.
Сознавая свою неспособность разобраться сейчас со всеми этими
проблемами, я предпочел перейти к исследованию внутренних помещений здания.
Я был уверен, что весь этот на первый взгляд нетронутый участок равнины в
действительности покрыт целой сетью коридоров и комнат, изучение плана
которых могло, по моему убеждению, многое прояснить. Ощупывая руками стены,
я решительно устремился в незримый проем, обогнул мертвеца и направился по
коридору вглубь сооружения, туда, где предположительно побывал мой
предшественник. Помещение, в котором находился труп, я решил обследовать на
обратном пути.
Со стороны я, наверное, напоминал слепого, который, неуклюже размахивая
руками, в тусклом свете вечернего солнца медленно движется по абсолютно
ровной местности. Вскоре коридор сделал резкий поворот и начал убывающими по
спирали кругами приближаться к центру здания. То и дело мне под руку
попадались боковые ходы, пересекающие основной коридор, который в свою
очередь нередко разделялся на два, три, а то и четыре направления. В таких
случаях я всегда выбирал тот маршрут, который казался мне продолжением
спирального коридора. Все эти ответвления можно было изучить после, а сейчас
я спешил добраться до самого центра. Невозможно передать словами то страшное
ощущение, которое я испытывал, блуждая в стиснутом невидимыми стенами
пространстве и прикасаясь к следам древней культуры, чьи носители исчезли с
лица этой планеты задолго до появления здесь людей.
Внезапно стены коридора расступились, и я почувствовал, что нахожусь в
каком-то довольно просторном помещении, которое, как вскоре обнаружилось,
имело форму круга диаметром около десяти футов. Сверившись с местоположением
мертвеца относительно более удаленных лесных ориентиров, я пришел к выводу,
что камера эта должна была находиться в самом центре или в непосредственной
близости от центра строения. Из нее брали начало еще пять отдельных
коридоров, не считая шестого, по которому я сюда прибыл и вход в который
заметил, проведя мысленно прямую линию от него через мертвое тело до
высокого дерева на горизонте, отличавшегося от других особой формой кроны.
В этой комнате я, однако, не нашел ничего, кроме толстого слоя все той
же вездесущей слякоти на полу. Решив проверить, имеется ли над этой частью
здания перекрытие, я повторил свой эксперимент с метанием вверх комьев грязи
и убедился, что оно здесь также отсутствовало. Следовательно крыша — если
она вообще когда-нибудь имелась — обрушилась в столь давние времена, что
обломки ее успели уйти глубоко в почву, ибо я ни разу не ощутил под ногами
что-либо их напоминающее. Одновременно меня удивил тот факт, что такая
безусловно древняя достройка нигде не обнаруживала признаков осыпания
кладки, провалов в стенах и прочих явлений, неизбежно сопутствующих
обветшанию.

Так что же это за сооружение? Что оно из себя представляло в прошлом?
из чего и как оно было построено? Почему я нигде не мог найти стыков между
отдельными блоками, всюду встречая лишь ровную, гладкую, как стекло,
поверхность? Почему, наконец, ни наружный вход, ни проемы, разделяющие
внутренние помещения, не несли на себе никаких следов дверных креплений?
Неизвестно. Таким образом, мне удалось выяснить совсем немногое, — я знал
только, что нахожусь в здании, имеющем круглую в плане форму с диаметром
около ста ярдов, лишенном дверей и крыши и сложенном из твердого, гладкого,
идеально прозрачного, не отражающего и не преломляющего свет материала; что
внутренняя часть этого здания представляет собой затейливое переплетение
коридоров, сходящихся к расположенной в его центре небольшой круглой
комнате.
Солнце меж тем склонялось все ниже к западному горизонту, его
золотисто-багровый диск уже наполовину погрузился в нависшее над лесом
облако испарений, окрашивая их в оранжевые и пурпурные тона. Мне следовало
поспешить, если я хотел до наступления темноты найти себе сухое место для
ночлега. Я еще раньше принял решение заночевать на гребне покрытого мхом
холма, за которым начинался спуск с плато — это было то самое место, откуда
я впервые увидел сиявший вдали кристалл. Не исключая возможмости ночного
нападения человекоящеров, я полагался в этом случае на свое обычное везение.
Я неоднократно уже предлагал отправлять в поисковые партии по двое и более
человек, чтобы они могли спать по очереди, охраняя друг друга, но
администрация Компании не шла навстречу этим пожеланиям, ссылаясь на
действительно весьма малый процент ночных нападений. Похоже, что эти
чешуйчатые уроды неважно ориентировались в темноте даже со своими потешными
факельными лампами.
Найдя коридор, по которому я проник в центр здания, я начал двигаться к
выходу. Дальнейшее изучение удивительного феномена пришлось отложить
доследующего раза. Я старался как можно точнее повторить свой маршрут по
спиральному коридору, полагаясь при этом лишь на память и на те немногие
приметы, вроде островков травы на равнине, которые могли подсказать мне
правильное направление. Довольно скоро я вновь оказался поблизости от
мертвеца, над закрытым шлемом которого уже вились первые мухи-фарноты, что
указывало на начавшийся процесс разложения. Я поднял было руку, чтоб
отогнать отвратительных насекомых — и тут произошло нечто, поразившее меня,
как удар грома. Невидимая стена, остановившая взмах моей руки, весьма
убедительно указала мне на то, что, несмотря на все свое старание, я все же
сбился с правильного пути, выйдя в конечном счете в коридор параллельный
тому, где лежал труп. Вероятно, я сделал в каком-то месте лишний поворот или
взял неверное направление на одной из многочисленных развилок этого
запутанного лабиринта.
Надеясь обнаружить проход где-нибудь дальше по коридору, я продолжил
движение вперед до тех пор, пока не уперся в тупик . Теперь мне оставалось
только возвратиться в центральную камеру и начать все сначала. Я не мог
сказать наверняка, где я ошибся. Взглянув на землю в надежде увидеть
каким-либо образом сохранившиеся отпечатки моих ног, я лишь еще раз убедился
в том, что жидкая грязь могла сохранять следы всего несколько мгновений. Я
сравнительно быстро добрался до центра здания, где ненадолго задержался,
рассчитывая в уме предстоящий маршрут. Накануне я, видимо, слишком забрал
вправо. Теперь мне следовало свернуть в левый коридор на одной из развилок
— на какой именно, я должен был решить походу дела.
Наощупь двигаясь вперед, я скаждым шагом все больше уверялся в
правильности выбранного маршрута. Взяв чуть левее в том месте, которое
считал наиболее подходящим, я как будто уже начал узнавать коридор, не так
давно приведший меня внутрь здания. Делая круг за кругом по спирали, я все
внимание теперь направил на то чтобы не попасть по ошибке в какой-нибудь из
боковых проходов. Но спустя еще немного времени я, к своему глубокому
разочарованию, вдруг обнаружил, что моя траектория лежит далеко в стороне от
мертвого тела — судя до всему, этот коридор должен был выйти к наружной
стене совсем в другом месте. Тем не менее, полагая, что как раз в этой части
стены, которую я не успел обследовать ранее, может оказаться еще один
проход, я сделал несколько дополнительных шагов и сразу же наткнулся на
глухую преграду. Очевидно, система внутренних помещений невидимого
архитектурного комплекса была куда более сложной, чем я предполагал в самом
начале.
Теперь у меня имелось на выбор два варианта продолжения поиска: либо
вернуться обратно к центру и вновь раскручивать спираль оттуда, либо
попробовать пробраться к телу одним из боковых коридоров. Во втором случае я
рисковал окончательно заблудиться в переплетениях невидимых ходов; подумав,
я счел за благо отказаться от этой затеи до той поры, пока не найду способ
как-нибудь обозначать свой маршрут. А найти такой способ при всем желании не
удавалось. Я не имел в своем распоряжении предметов, могущих оставлять
заметный след на стене, мне также не из чего было выложить дорожку на
поверхности грязи.

Моя ручка для этих целей не годилась — она беспомощно скользила по
гладкой плоскости стены, — а о том, чтобы использовать в качестве меток
драгоценные пищевые таблетки, не могло быть и речи. Впрочем, даже решившись
на такой шаг, я не достиг бы желаемого эффекта — во-первых, потому что
таблеток было для этого явно недостаточно, а во-вторых, они все равно
затонули бы в недостаточно плотной водянистой жиже. Я обшарил свои карманы в
поисках старинной записной книжки (подобные вещи не являются обязательным
элементом экипировки, но многие изыскатели по старой привычке пользуются ими
и здесь) на Венере, хотя в местном климате бумага довольно быстро гниет и
разлагается, страницами которой, разорвав их на части, я мог бы пометить
пройденный путь. Как назло, в этот раз книжки в карманах нс оказалось. Что
касается моего свитка для записей, то мне было просто не по силам разорвать
его сверхпрочную металлическую ткань, а кожаным комбинезоном или нижним
бельем я не мог воспользоваться без серьезного риска для жизни — принимая в
расчет особенности венерианской атмосферы.
Я попробовал мазать невидимую стену грязью, но она соскальзывала вниз и
исчезала из виду так же стремительно, как и те комки, что ударялись о
преграду, когда я ранее измерял ее высоту. Напоследок я вытащил нож и
попытался его острием нацарапать на прозрачной поверхности линию, которую по
крайней мере можно было бы нащупать пальцами. Но и здесь меня ждала неудача
— лезвие ножа не оставило ни малейшей царапины на удивительном материале.
Отчаявшись разрешить проблему меток, я повернулся кругом и,
руководствуясь одной интуицией, двинулся обратно к центру. Вернутся туда
оказалось гораздо более легким делом, нежели найти единственно верный
маршрут, выводящий наружу. Отныне, наученный опытом, я отмечал в свитке для
записей каждый поворот коридора, нарисовав таким образом приблизительную
схему своего пути с указанием всех отходящих влево и вправо боковых
коридоров. Это была на редкость утомительная работа, я продвигался вперед
очень медленно, так как приходилось все проверять на ощупь; при этом
вероятность ошибки была чрезвычайно велика, но я терпеливо продолжал свой
труд, полагая, что рано или поздно он принесет нужные результаты.
Когда я наконец достиг центральной комнаты, над равниной уже начали
сгущаться долгие вечерние сумерки. Тем не менее, я по-прежнему рассчитывал
выбраться отсюда до наступления темноты. Внимательно изучив только что
нарисованную схему, я как будто нашел точку, в которой была допущена
изначальная описка, и уверенно зашагал вперед по невидимым коридорам. На
этот раз я отклонился влево еще дальше, чем в двух предыдущих попытках,
старательно помечая на схеме все повороты на случай, если вновь собьюсь с
дороги. В сумерках я смутно угадывал темное пятно трупа, над которым тяжелым
густым облаком висели мухи-фарноты, привлеченные запахом гниющего мяса.
Пройдет еще немного времени, и со всего плоскогорья сползутся обитающие в
грязи сификлиги, которые успешно завершат начатую мухами работу. Не без
чувства брезгливости я приблизился к телу и уже собрался было пройти мимо,
когда внезапное столкновение со стеной убедило меня в ошибочности моих
казавшихся непогрешимыми расчетов.
Только сейчас я по-настоящему понял, что заблудился. Хитросплетение
ходов внутри невидимого здания оказалось куда сложнее, чем я предполагал
вначале. Импровизировать здесь было бессмысленно; только организованный,
методический поиск мог открыть мне путь к спасению. Я все еще надеялся к
ночи выйти на сухое место; посему, в очередной раз возвратясь в центральную
комнату, предпринял серию поспешных — и уже хотя бы поэтому обреченных на
неудачу — попыток выбраться из этой западни, не забывая, однако, при свете
электрического фонарика вносить поправки н дополнения в свою схему.
Интересно, что луч фонарика без малейших искажений проходил сквозь
прозрачные стены, тем самым еще раз демонстрируя удивительные свойства эгого
материала, отмеченные мною еще днем.
Полная темнота застала меня за прохождением очередного участка
лабиринта. Большая часть небосвода была затянута густым слоем облаков,
скрывавшим почти все планеты и звезды, но крохотный зелено-голубой диск
Земли по-прежнему ярко сиял на юго-востоке. Земля совсем недавно миновала
точку противостояния с Венерой и сейчас находилась в превосходной позиции
для наблюдения в телескоп. Даже без помощи последнего я смог разглядеть Луну
в те моменты, когда она проходила на фоне тонкого венчика земной атмосферы.
Мертвое тело — мой единственный ориентир — теперь совершено исчезло из
виду, и мне волей-неволей пришлось отложить дальнейшие поиски до рассвета.
После нескольких неверных поворотов, каждый раз принуждавших меня
возвращаться обратно, я добрался наконец до центральной камеры, где и начал
устраиваться на ночлег. Жидкая грязь, разумеется, являлась далеко не
идеальным ложем, но выбирать не приходилось; к счастью, мой непромокаемый
комбинезон позволял даже здесь чувствовать себя более-менее сносно. Должен
заметить, что в прошлых своих экспедициях мне уже доводилось спать в
подобных — если не в худших — условиях, к тому же я надеялся на то, что
предельное физическое утомление поможет мне быстро забыть обо всех
неудобствах этого временного пристанища.

В данный момент я сижу на корточках в залитой грязью комнате и пишу эти
строки при свете электрического фонарика. Есть, безусловно, нечто комическое
в моем теперешнем невероятном положении. Оказаться пленником в здании,
лишенном всяких дверей и запоров, — в здании, которое я даже не способен
увидеть! Я, конечно же, выйду отсюда уже рано утром и самое позднее завтра к
вечеру прибуду на базу в Terra Nova, причем прибуду туда не с пустыми
руками. Этот кристалл и впрямь великолепен — как удивительно сверкает и
переливается он даже в слабом свете моего фонаря! Я только что достал его из
кармана, чтобы как следует рассмотреть. Уснуть никак не удается; я уже
провел за составлением этих записей гораздо больше времени, чем рассчитывал.
Теперь пора заканчивать. Вряд ли мне, находясь в этом месте, стоит опасаться
нападения туземцев. Менее всего мне нравится соседство с трупом — хорошо
еще, что моя кислородная маска не пропускает запахов. Я стараюсь экономнее
расходовать хлоратовые кубики. Сейчас приму пару пищевых таблеток — и на
боковую. Об остальном напишу позже.
ПОЗЖЕ — ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ, VI, 13
Трудности оказались большими, нежели я ожидал. Я все еще нахожусь
внутри этого сооружения. Отныне мне следует действовать быстро и расчетливо,
если я намерен к концу дня добраться до твердой земли. Накануне я долго не
мог заснуть, но зато потом проспал почти до полудня. Возможно, я спал бы
дольше, не разбуди меня яркий луч солнца, пробившийся сквозь пелену облаков.
Мертвец, целиком облепленный копошащимися отвратительными сификлигами и
окруженный целой тучей мух, представлял собой жуткое зрелище. Каким-то
образом шлем свалился с его лица, на которое теперь было страшно смотреть. Я
вновь с облегчением вспомнил о своей кислородной маске.
Поднявшись на ноги и наскоро почистив комбинезон, я проглотил две
пищевых таблетки и вставил в электролизер маски новый кубик хлората калия.
До сих пор я расходовал эти кубики очень медленно, но все же мне не помешало
бы иметь их в запасе побольше. После сна я почувствовал себя значительно
лучше и был уверен, что очень скоро найду выход.
Изучая сделанные накануне записи и схематические наброски, я вновь
подивился сложности и запутанности внутренней структуры здания; одновременно
меня посетила мысль о возможной ошибке, допущенной еще в самом начале
поиска. Из шести сходившихся в центральной камере коридоров я вчера выбрал
тот, который, казалось, вполне совпадал с моими визуальными ориентирами.
Стоя в его проеме, я видел на одной линии лежавший в пятидесяти ярдах труп и
вершину огромного лепидодендрона4 , поднимавшуюся над кромкой
отдаленного леса. Однако точность такой проекции была весьма относительной
— слишком большое расстояние между мной и мертвым телом позволяло наблюдать
практически одну и ту же картину на линии, проходящей через него к горизонту
от любого из трех расположенных рядом коридоров. Более того, выбранное мною
дерево-ориентир почти ничем не отличалось от других видневшихся вдали
крупных лепидодендронов.
Тщательно проверив все три варианта, я к своей досаде обнаружил, что не
могу с уверенностью выбрать какой-либо из них как единственно верный. Не
означало ли это, что в каждой из вчерашних попыток я мог двигаться
поочередно в разных системах коридоров? На сей раз я выясню это наверняка.
Не имея возможности обозначать свой путь видимыми следами, я все же нашел
способ хоть как-то помечать отправную точку своего маршрута. Я не мог
пожертвовать своим комбинезоном, но вполне мог — при моей густой шевелюре
— временно обойтись без шлема. Эта достаточно большая и легкая полусфера
способна была удержаться на поверхности грязи. Итак, сняв с головы шлем, я
положил его у входа в один из коридоров — самый правый из трех, что мне
предстояло обследовать.
Я решил — исходя из предположения, что это именно тот коридор, который
мне нужен — руководствоваться своей старой схемой, внося в нее все
необходимые дополнения. Если с первой же попытки выйти не удастся, я начну
методически прослеживать до конца каждое из боковых ответвлений; если же
поиски вновь не дадут результата, то, исчерпав все возможные здесь варианты,
я перейду в соседнюю систему коридоров, а затем, если потребуется, и в
третью. Рано или поздно я найду выход из лабиринта, надо лишь запастись
терпением. Даже при наименее благоприятном развитии событий у меня были все
шансы выбраться на открытое пространство равнины до наступления темноты и
устроить свой следующий ночлег где-нибудь в более сухом и удобном месте.
Первая серия попыток оказалась безуспешной, но зато, потеряв чуть
больше часа, я мог теперь умеренно исключить правый коридор из дальнейших
поисков. Он, как выяснилось, давал начало множеству тупиковых направлений,
проходивших далеко в стороне от мертвеца и ни в коей мере не совпадавших с
моей вчерашней схемой. Как и прежде, я без особых затруднений нашел обратный
путь к центру.

Около часа пополудни я поместил свой шлем перед входом во второй по
счету коридор и приступил к его исследованию. Сперва я как будто начал
узнавать развилки и повороты, но, постепенно продвигаясь дальше, забрел в
абсолютно незнакомые мне переплетения ходов. Я так и не смог приблизиться к
трупу, более того, я теперь, похоже, был отрезан и от центральной комнаты —
и все это несмотря на подробную запись буквально каждого своего шага.
Впрочем, нарисованная от руки схема не могла достаточно точно передать
некоторые особо хитроумные изгибы и перекрестки, время от времени
встречавшиеся мне на пути. Смесь ярости и отчаяния — примерно так я могу
определить охватившее меня чувство. Прекрасно понимая, что только терпение
может привести меня к желанной цели, я видел, что предстоящая работа будет
неимоверно долгой, мучительной и кропотливой.
Прошел еще час бесполезных блужданий по невидимым коридорам; все время
ощупывая стены и поминутно оглядываясь то на свой шлем, то на мертвое тело,
я вычерчивал новую схему уже без тени былой самоуверенности. Попутно я
проклинал собственную неосторожность и дурацкое любопытство, завлекшее меня
в этот кошмарный лабиринт — уйди я отсюда сразу после того, как завладел
кристаллом, то сейчас давно уже отдыхал бы на главной базе.
Размышляя подобным образом, я внезапно наткнулся на новый, еще не
опробованный вариант спасения. Быть может, мне удастся прорыть тоннель под
невидимой стеной и через него проникнуть если не наружу, то хотя бы в
смежный коридор, откуда уже легче будет найти выход. Я не имел представления
о том, насколько глубоко залегает фундамент здания, но вездесущая грязь —
точно такая же, как и повсюду на этой равнине — была аргументом в пользу
отсутствия здесь какого-либо пола. Повернувшись лицом в сторону уже
совершенно обезображенного трупа, я начал лихорадочно работать широким и
острым клинком своего ножа.
Углубясь на шесть дюймов в полужидкое месиво, я добрался до более
плотной породы, заметно отличавшейся цветом от верхнего слоя — это была
серая глина вроде той, что попадается в геологических постах вблизи
северного полюса Венеры. Ниже грунт становился все более твердым.
Поверхностная грязь заливала яму с той же скоростью, с какой вынималась
очередная порция глины, но я не обращал на это особого внимания. Если бы мне
удалось сделать проход под стеной, грязь не явилась бы столь уж серьезным
препятствием.
Однако начиная с глубины трех футов пошел грунт, равного которому по
плотности я еще не встречал доселе ни на этой планете, ни где-нибудь еще.
Вдобавок ко всему он еще был невероятно тяжелым. Отдельные куски, с трудом
отколотые и извлеченные из ямы, напоминали скорее цельные камни или слитки
металла, нежели спрессованную глину. Но вскоре даже откалывание и крошение
частиц породы стало невозможным, и я был вынужден прекратить работу, так и
не достигнув нижнего края стены.
Попытка подкопа, отнявшая у меня целый час времени, оказалась столь же
утомительной, сколь и бесплодной; она потребовала от меня огромных затрат
энергии, так что мне пришлось принять добавочную пищевую таблетку и вставить
в маску новый хлоратовый кубик. Кроме того, эта неудача заставила меня
приостановить дальнейшие исследования лабиринта, поскольку я едва держался
на ногах от усталости. Кое-как очистив от грязи перчатки и рукава
комбинезона, я уселся спиной к невидимой стене, отворотясь от трупа — и
вновь принялся за свои записи.
В данный момент мертвец являет собой сплошную шевелящуюся массу,
состоящую из разнообразных любителей падали — запах привлек даже крупных
слизистых акманов из отдаленных джунглей. Я заметил, что несколько
растений-некрофагов с равнины пытаются дотянуться до трупа своими
щупальцами-отростками, но не думаю, чтобы они в этом преуспели — слишком уж
велико расстояние. Хорошо бы появились какие-нибудь настоящие хищники вроде
скорахов, которые могли бы, учуяв мой запах, проползти внутрь здания. Эти
твари прекрасно умеют угадывать нужное им направление. Я мог бы тогда
проледить или даже зарисовать их маршрут, что впоследствии послужило бы мне
весьма неплохим подспорьем. На случай же непосредственной встречи с
хищниками у меня всегда наготове надежный лучевой пистолет. Однако мне вряд
ли стоит всерьез рассчитывать на такого рода помощников. Сейчас допишу эти
строки, еще немного отдохну и снова отправлюсь на поиски выхода. Первым
делом надлежит вернуться в центральную камеру, что, как я полагаю, будет не
так уж трудно сделать — а затем на очереди третий из основных коридоров. Я
все еще не теряю надежды покончить с этим до темноты.
НОЧЬ — VI, 13
Новые неприятности. Мой путь к спасению осложняется непредвиденными
обстоятельствами. Отныне мне предстоит выдержать не только еще одну ночевку
в этой грязи, но и настоящий бой по выходе отсюда. Накануне днем, сократив
свое время отдыха, я в четыре часа вновь уже был на ногах, а спустя еще
пятнадцать минут без особых проблем достиг центральной части сооружения.

Оставив свой шлем у входа в последний из трех выбранных мной коридоров, я
начал движение вперед, отмечая по ходу все большее количество совпадений с
моим старым планом; но через пять минут я остановился, неожиданно заметив
нечто, потрясшее меня гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать в других,
не столь экстремальных условиях.
Это была группа из четырех или пяти гнусных людей-ящериц, появившихся
на опушке леса у дальнего края равнины. Я не мог достаточно хорошо видеть их
на таком расстоянии, но мне показалось, что они оживленно жестикулируют,
повернувшись к ближайшим деревьям, после чего к первой группе присоединилась
еще добряя дюжина особей. Собравшись вместе, они прямиком направились к
невидимому зданию. Я внимательно следил за их приближением, впервые получив
возможность наблюдать строение тела и повадки этих тварей на открытом месте
и при нормальном освещении, а не в пропитанном испарениями сумраке джунглей.
Внешним видом они и впрямь напоминали рептилий, хотя сходство,
разумеется, было чисто случайным, поскольку обитатели этой планеты в
действительности не имели ничего общего с земными формами жизни. Когда они
подошли поближе, я убедился в справедливости этого заключения — если не
брать в расчет плоскую форму черепа и покрытую слизью зеленоватую, как у
лягушки, кожу, они мало чем походили на пресмыкающихся. Передвигались они,
поддерживая вертикальное положение тела, на толстых коротких ножках, широкие
ступни-присоски которых издавали забавный чавкающий звук при каждом шаге.
Все особи были обычного для туземцев роста — около семи футов — и имели на
груди по четыре длинных тонких щупадьца. Движения этих щупалец - согласно
теориям Фогга, Экберга и Джэнета, которым я, надо сознаться, не очень-то
верил до последнего времени, означали, что существа ведут друг с другом
оживленный разговор. .
Я вытащил из кобуры лучевой пистолет и приготовился к схватке. Врагов
было много, но преимущество в вооружении давало мне шанс на победу. Если эти
твари знают расположение ходов внутри здания, они попробуют добраться до
меня и таким образом сами укажут мне путь к спасению — то есть сделают как
раз то, чего я тщетно ожидал от скорахов либо иных плотоядных пришельцев
джунглей. В намерении туземцев напасть на меня я не сомневался — даже не
видя драгоценного кристалла, хранившегося в моем кармане, они наверняка
давно уже учуяли его благодаря своей удивительной способности, о которой я
распространялся выше.
Но, как ни странно, атаки не последовало. Вместо этого они рассыпались
цепью и образовали вокруг меня широкое кольцо, судя по всему, совпадавшее с
внешней линией невидимого барьера. В полной тишине они с любопытством
разглядывали меня, жестикулируя своими щупальцами и время от времени кивая
головами или помахивая верхними, конечностями. Немного погодя я заметил
новую партию, вышедшую из леса и вскоре примкнувшую к толпе своеобразных
зрителей. Те, кто стоял ближе к трупу, изредка поглядывали на него, но не
предпринимали попыток подобраться к телу вплотную. Вид последнего был
ужасен, но на человекоящеров это, похоже, не производило ни малейшего
впечатления. Лишь иногда кто-нибудь из них отгонял взмахом грудного щупальца
или верхней конечности особо надоедливых мух-фарнотов либо давил дисковидной
ступней-присоской вертлявых сификлигов, акманов или подобравшиеся слишком
близко побеги растения-некрофага.
Непрерывно озираясь по сторонам, я повсюду видел их гадкие рожи и в
любую минуту ожидал начала атаки, совершенно забыв о схеме, которую все еще
сжимал в руке, и о необходимости продолжать поиски выхода. Вместо этого я
стоял, безвольно привалившись спиной к невидимой преграде и постепенно
переходя от ступора, вызванного внезапным изменением ситуации, к построению
логической цепочки догадок и предположений. Сотни невероятных вещей и
событий, прежде ставивших меня в тупик, теперь обрели новый, довольно
пугающий смысл — мне никогда ранее не случалось испытывать столь
пронзительного ошушения ужаса, как в те мгновения.
Я, кажется, понял, чего ожидали стоявшие вокруг омерзительные существа.
Одновременно был, наконец, разгадан секрет этого прозрачного сооружения.
Редкостного качества кристалл, завлекший меня на это плоскогорье, труп
человека, нашедшего этот кристалл задолго до моего прихода — всему этому
было одно зловещее и недвусмысленноеобъяснение.
Моя неспособность найти выход из этого чудовищного переплетения
невидимых коридоров отнюдь не была следствием нагромождения обычных
случайностей. Ничего подобного. Это здание, безусловно, было с самого начала
задумано как ловушка-- лабиринт, сознательно построенный проклятыми
туземцами, к мастерству и уровню интеллекта которых я на свою беду привык
относиться с презрительным высокомерием. А ведь мог бы насторожиться и
заподозрить неладное, зная о их неординарных архитектурных талантах! Теперь
стала ясной и цель строительства. Конечно же, это была западня, но западня
но простая, а предназначенная для поимки именно нас, людей — недаром же в
качестве приманки использовался драгоценннй сфероид. Таким образом местные
жители, ведущие непримиримуго войну с собирателями кристаллов, перешли к
новой тактике, используя против нас нашу же собственную алчность.

Дуайт — если это и впрямь его гниющий труп валяется там в грязи--
оказался первой жертвой. Он, должно быть, попался уже давно и не смог найти
выход наружу, в конечном счете сойдя с ума от недостатка воды или
израсходовав весь наличный запас хлоратовых кубиков. Да и маска, похоже, не
случайно слетела с его лица — скорее всего, это было самоубийство. Он
предпочел один роковой шаг медленному ожиданию смерти, сорвав кислородную
маску и дозволив губительной атмосфере поставить последнюю точку в этой
трагедии. Жуткая ирония судьбы заключалась в самом расатоложении трупа —
лишь в нескольких футах от выхода, который ему так и не удалось обнаружить.
Еще небольшое усилие--и он был бы спасен.
А теперь уже я попался в расставленную ловушку. Попался на радость этим
безобразным тварям, стоящим кружком и смеющимся над моей беспомощностью.
Мысль эта была невыносимой, и я едва не сошел с ума от отчаяния — иначе чем
было объяснить тот факт, что в диком приступе паники, не разбирая дороги, я
пустился бежать по невидимым коридорам. В течение нескольких последующих
минут я вел себя как настояший маньяк: спотыкался, падал, бросался со всего
размаху на стены и в конце концов неподвижно скорчился в грязи —
задыхающийся окровавленный ком лишенной разума плоти.
Падение меня немного отрезвило, и, медленно поднявшись на ноги, я вновь
обрел способность видеть и понимать происходящее. Собравшиеся вокруг зрители
в каком-то особенном однообразном ритме покачивали грудными щупальцами —
это было похоже на смех; в бессильной ярости я погрозил мерзавцам кулаком.
Этот жест вызвал у них прилив издевательского веселья, несколько рептилий
даже попытались его спародировать, неуклюже задрав кверху свои зеленоватые
конечности. Устьдясь собственной нелепой горячности, я постарался собраться
с мыслями и критически оценить ситуацию.
В конце концов мои дела были не так плохи, как у Дуайта. В отличие от
него мне была известна вся подоплека случившегося — как говорится, кто
предостережен, тот вооружен. Я точно знал, что выход в принципе достижим, и
никогда бы не повторил его продиктованного отчаянием поступка. И потом,
мертвое тело — или скелет, который останется от него в скором времени —
служило мне постоянным ориентиром, находясь вблизи отверстия в наружной
стене, так что мои терпение и настойчивость рано или поздно должны были
принести плоды.
С другой стороны, я имел дополнительное осложнение в лице окружавших
здание рептилий. Как я уже убедился на примере этой ловушки, чей невидимый
материал превосходил все известные достижения земной науки и техники, мне ни
в коем случае нельзя было недооценивать способности своих противников. Даже
лучевой пистолет не давал полной гарантии успеха; быстрота и решительность
— вот что должно было стать моим главным оружием в предстоящей схватке.
Но прежде следовало выбраться на открытое место - если только я не
найду способ заманить рептилий внутрь лабиринта. Осмотрев пистолет и
пересчитав запасные обоймы, я внезапно задался вопросом: какое действие
может оказать разряд боевого луча на невидимую стену? И почему я с самого
начала не использовал этот вполне вероятный шанс на спасение? Мне ничего не
было известно о химическом составе преграды — быть может, огненный луч
разрежет ее в мановение ока, как кусок сыра. Выбрав для эксперимента стену,
отделявшую меня от трупа, я разрядил свой пистолет почти в упор, после чего
пощупал кончиком ножа то место, куда был направлен луч. Никаких изменений. Я
видел, как пламя растекалось в стороны, едва соприкоснувшись с прозрачной
поверхностью — стало быть, и эта моя надежда оказалась тщетной. Приходилось
вновь возвращаться к старому испытанному способу; мне предстояло долгое и
утомительное исследование всех закоулков хитроумного сооружения.
Итак, приняв пищевую таблетку и заложив новый кубик в электролизер
маски, я вернулся в центральную комнату, чтобы оттуда возобновить свои
поиски. Постоянно сверяясь с планом и делая в нем очередные пометки, я
проходил коридор за коридором, каждый из которых неизменно заканчивался
тупиком. На равнину меж тем опускались вечерние сумерки. Во время своих
хождений я то и дело посматривал на молчаливо веселившуюся публику, отметив
постоянно происходившие в их рядах замены. Небольшие группы рептилий
периодически отделялись от остальных и уходили в сторону леса, откуда тотчас
же появлялись другие и занимали их место в оцеплении. Чем дольше я изучал
эту их тактику, тем меньше она мне нравилась; понемногу намерения туземцев
вырисовывались все отчетливей. Они в любой момент могли бы приблизиться ко
мне и вступить в бой, но вместо этого предпочли наблюдать издали мою борьбу
с путаницей невидимых коридоров. Чувствовалось, что они получают
удовольствие от спектакля — перспектива попасть в руки этим садистам
заставила меня содрогнуться.
С наступлением темноты я прекратил поиски и присел отдохнуть. В данный
момент пишу при свете фонаря и в ближайшее время намереваюсь лечь спать. На
завтрашний день я возлагаю все свои последние надежды — моя фляга почти
пуста, а лаколевые таблетки не могут в достаточной мере заменить собой воду.

Прекрасно зная, что вода в болотистых районах планеты годится для питься
только после дистилляции, я не рискну попробовать влагу, добытую из
хлюпающего под ногами грязного массива. Именно ввиду этого обстоятельства мы
вынуждены протягивать такие длинные водопроводные линии к местам залегание
желтоземных пород — или же обходиться исключительно дождевой водой в тех
случаях, когда паршивые туземцы выводят из строя наш трубопровод. Мой запас
хлоратовых кубиков не так уж велик, и мне придется уменьшить подачу
кислорода. Попытка подкопа и недавние панические метания по коридорам
поглотили огромное количество энергии. Завтра я намерен сократить физическую
активность до необходимого минимума, сохраняя силы для встречи с рептилиями.
Мне потребуется много кислорода на обратный путь до Terra Nova. Враги
по-прежнему окружают меня; я вижу кольцо слабо тлеющих факелов. Огоньки эти
наводят на меня необъяснимый страх - я никак не могу уснуть.
НОЧЬ — VI, 14
Еще один день поисков — и вновь без успеха! Меня все больше беспокоит
проблема воды — к полудню фляга опустела окончательно. По счастью, после
обеда пошел сильный дождь; я поспешил возвратиться в центральную камеру, где
валялся в грязи мой шлем, и, используя его как чашу, набрал до полулитра
воды. Большую ее часть я сразу же выпил, остальное слил во флягу. Лаколевые
таблетки мало помогают против настоящей жажды, и остается лишь надеяться на
повторный ливень этой ночью. На всякий случай я положил шлем раструбом
кверху, чтобы не упустить не капли. Пищевых таблеток тоже осталось немного,
но пока что ситуация с едой не внушает серьезных опасений. Отныне я уменьшу
рацион вдвое. Гораздо хуже дело обстоит с хлоратовыми кубиками; несмотря на
мои старания быть предельно экономным, целый день бесконечной ходьбы весьма
ощутимо сказался на их запасе. Я чувствую себя ослабевшим — как вследствие
постоянного недостатка кислорода, так и по причине все возрастающей жажды.
Сокращение рациона, безусловно, ослабит меня еще больше.
С этим лабиринтом творится что-то неладное. Я могу поклясться, что
исследовал все боковые ответвления каждого коридора, но всякая новая попытка
опровергает правильность моей схемы, внося в нее дополнения или исключая уже
нарисованные ходы. Никогда раньше меня не посещала мысль о том, как
беспомощны мы в своей повседневной жизни без привычных зрительных
ориентиров. Слепому человеку было бы сейчас куда легче, но для большинства
из нас зрение является венцом всех чувств. Осознав тщетность своих усилий, я
совсем пал духом. Теперь я могу себе представить, каково было бедняге
Дуайту. От его тела ныне остался один скелет; сификлиги, акманы и
мухи-фарноты сделали свое дело и удалились прочь. Им на смену пришли
представители флоры, чьи побеги дотянулись наконец до бренных останков —
они росли куда быстрее, нежели я предполагал — и сейчас рвут на части
кожаный комбинезон. Между тем новая партия злорадствующих зрителей
расположилась по периметру прозрачного барьера, беззвучно хохоча и
наслаждаясь лицезрением моих страданий. Еще один день в этой ловушке, и я
сойду с ума, если только прежде не скончаюсь от потери сил и отсутствия
жизненно необходимых веществ.
Как бы то ни было, я намерен бороться до конца. Дуайт спасся бы,
продержись он еще пару-другую минут. Скоро будет трое суток с той поры, как
я покинул Terra Nova; пройдет еще немного времени, и наши люди, хватившись
меня, начнут поиски. Все мышцы болят, лежание в этой проклятой грязи вряд ли
можно назвать отдыхом. Прошлой ночью, несмотря на страшную усталость, я спал
лишь урывками; и сегодня, похоже, повторится то же самое. Я пребываю в
каком-то бесконечном кошмаре на грани между явью и сном — не в силах
пробудиться или заснуть по-настоящему. Писать становится все труднее из-за
дрожи в руках. Кольцо тлеющих факелов — я не вынесу этого.
КОНЕЦ ДНЯ--VI,15
Наконец-то дело сдвинулось с места! Еще ничего не потеряно. Правда, я
очень ослаб; я почти не спал этой ночью, а, задремав уже на рассвете,
проснулся в полдень совершенно разбитым. Дождей больше не было, и я ужасно
страдаю от жажды. Принял еще одну таблетку сверх назначенной себе нормы, но
без воды от нее мало толку. Попробовал было выпить немного болотной жижи, но
меня сразу же вывернуло наизнанку, а жажда после этого стала еще более
мучительной. С целью экономии хлоратовых кубиков я настолько снизил подачу
кислорода, что рискую потерять сознание от удушья. Уже не пытаюсь подняться
на ноги и передвигаюсь по грязи на четвереньках. Около двух часов пополудни
мне начали попадаться знакомые коридоры, я подобрался к трупу --точнее, к
скелету — значительно ближе, чем в прошлые заходы. Однажды только я забрел
в тупик, но быстро разобрался в ситуации, сверившись со своей схемой.
Главная трудность с этими чертежами заключается в их невероятной
громоздкости. Они занимают целых три фута свитка и мне каждый раз
приходится, остановившись, подолгу искать на плане нужный отрезок пути.

Жажда, усталость и удушье отразились и на моих умственных способностях, так
что мне не всегда удается расшифровать даже собственные пометки. Эти
пакостные зеленые твари продолжают наблюдать за мной, иронически
жестикулируя щупальцами — порой мне кажется, будто в этакой шутливой форме
они обсуждают мои шансы на спасение и только что не делают ставок за и
против.
В три часа дня я наконец напал на верный след. Я обнаружил проход, не
обозначенный в моей схеме, и, двигаясь по нему, начал круг за кругом
приближаться к опутанному побегами растений скелету. Коридор раскручивался
по спирали, все больше напоминая тот, по которому я в первый раз дошел до
цента здания. Встречая боковые ответвления или перекрестки, я старался
придерживаться маршрута, повторяющего мой первоначальный путь. В то время
как я все ближе и ближе подползал к своему жуткому ориентиру, оживление
снаружи нарастало, зрители заметно активизировались, повсюду, куда ни глянь,
меня преследовали бурная жестикуляция и беззвучный сардонический хохот.
Очевидно, они находили мою настойчивость весьма забавной, полагая меня
совершенно беспомощным и рассчитывая легко взять верх, когда дело дойдет до
открытого столкновения. Я предоставил им веселиться, сколько влезет;
сознавая свою физическую слабость, я полагался на лучевой пистолет с его
многочисленными запасными обоймами — в случае чего это оружие поможет мне
пробиться сквозь целую фалангу подлых и кровожадных уродов.
Надежды мои крепли с каждой минутой, но я не спешил подниматься на
ноги, предпочитая ползти на четвереньках и экономить силы для решающей
схватки с рептилиями. Продвигался я очень медленно; возможность сбится с
пути, забредя в тупиковую ветвь коридора, была велика — и всеже я видел,
как расстояние, отделявшее меня от цели, неуклонно сокращается. Близость
избавления взбодрила меня, и я временно забыл о своей боли, жажде и нехватке
кислорода. Все рептилии теперь собрались толпой у входа, возбужденно
размахивая конечностями, переминаясь с ноги на ногу и не прекращая своего
дурацкого смеха. Очень скоро мне предстоит непосредственное знакомство со
всей этой шайкой — а, возможно, и с подкреплениями, которые подоспеют из
леса.
Сейчас я нахожусь в нескольких ярдах от скелета; я задержался
ненадолго, чтобы дополнить свои дневниковые записи, прежде чем выйти наружу
и вступить в бой с этими отвратительными существами. Я уверен, что, собрав
остатки сил, смогу обратить их в бегство или уложу всех до одного — убойная
сила моего пистолета практически неограничена. Затем последует ночевка на
сухом мху у края плато, а с утра — утомительный переход через джунгли до
Terra Nova. Я буду страшно рад снова увидеть живых людей и нормальные,
построенные человеческими руками здания. Обглоданный череп скалит свои
ярко-белыетзубы в зловещей ухмылке.
БЛИЖЕ К НОЧИ — VI, 15
Ужас и отчаяние. Вновь неудача! Закончив предшествующую запись, я
направился было к скелету, но, приблизившись почти вплотную, ударился
головой о преграду. Вновь я обманулся — это, похоже, было то же самое
место, куда я уже попадал три дня назад во время первой своей безуспешной
попытки выбраться из лабиринта. Не помню, кричал ли. я что-нибудь в этот
момент — впрочем, скорее всего, я был слишком измучен для того, чтобы
издать хоть малейший звук. Я просто распластался в грязи и долго-долго лежал
без движения, глядя прямо перед собой, а зеленые твари за перегородкой меж
тем смеялись и резвились пуще прежнего.
Спустя некоторое время я полностью пришел в сознание. Усталость, жажда
и удушье навалились на меня свинцовой тяжестью. С огромным трудом я поднял
руку и вставил в электролизер новый кубик — не думая об экономии и о
предстоящем переходе до Terra Nova. Свежий приток кислорода меня подкрепил,
и я смог оглядеться уже более осмысленно.
Мне показалось, что на сей раз я нахожусь несколько дальше от останков
злосчастного Дуайта, чем это было при моей самой первой попытке — может
быть, я попал в другой, параллельный изначальному коридор? Надежда была
крайне слабой, но все же, подтягиваясь на руках, я прополз еще немного вдоль
стены и — оказался в том же самом тупике, что и три дня назад.
Это уже был конец. Трое суток борьбы отняли у меня все силы, не приведя
ни к какому результату. Скоро я обезумею от жажды, да и с кислородом дела
обстоят неважно — оставшихся кубиков явно не хватит на обратный путь. А
все-таки странно — почему эти кошмарные создания собрались всей толпой у
наружного входа, будто поджидая меня? Впрочем, они могли это сделать просто
насмешки ради, чтобы тем самым направить меня по заведомо ложному маршруту и
вдоволь повеселиться, глядя на мои мучения.
Долго мне не продержаться, хотя я и не собираюсь торопить события, как
это сделал Дуайт. Как раз в эту минуту его ухмыляющийся череп, сдвинутый
одним из растений, пожираюших лохмотья кожаного комбинезона, повернулся в
мою сторону. Призрачный взгляд этих пустых глазниц пугает меня гораздо
больше, чем целая сотня глаз гнусных рептилий. Он придает какой-то особый
зловещий смысл мертвому оскалу черепа.

Я неподвижно лежу в грязи, экономя последние силы. Эти записки —
которые, я надеюсь, когда-нибудь попадут людям и послужат им
предостережением от повторения моих ошибок — скоро будут завершены. После
этого я отдохну и затем, дождавшись темноты, которая скроет меня от
туземцев, попробую перебросить свиток через стену и промежуточный коридор на
открытую равнину. Надо будет послать его как можно левее, чтобы не угодить в
толпу этих неутомимых весельчаков, по-прежнему блокирующих выход. Возможно,
все это окажется напрасным, и свиток затеряется, потонет в жидкой грязи —
но не исключено, что он упадет на одну из многочисленных травянистых кочек и
впоследствии будет подобран людьми.
Если только эти записки будут прочитаны, они должны сделать больше,
нежели просто предупредить людей о ловушке, в которой я волей судьбы
оказался. Я хочу обратиться к представителям моей расы с предложением
оставить в покое эти удивительные кристаллы. Они принадлежат Венере и никому
больше. Наша родная планета не так уж нуждается в этом источнике энергии, и
я думаю, что пытаясь захватить побольше кристаллов, мы нарушаем какой-то
таинственный закон, неведомым нам образом заложенный в самой природе
космоса. Кто знает, какие темные могущественные и всеспроникающие силы
побуждают этих рептилий столь ревностно охранять свои сокровища. Дуайт и я
уже заплатили своими жизнями, и многие другие заплатили тоже, и многие еще
заплатят. Но кто может поручиться, что эта череда смертей не является всего
лишь прелюдией к грядущим великим и страшным событиями? Так оставьте же
Венере то, что может и должно принадлежатьтолько ей.

---

Я чувствую приближение смерти и боюсь, что с наступлением темноты не
смогу перебросить свиток через стену. Если мне это не удастся, свиток станет
добычей рептилий, которые, возможно, догадаются о его назначении. Они,
разумеется, не захотят оставлять людям ключ к разгадке тайн невидимого
лабиринта — откуда им знать, что письмо это может в конечном счете
положительно отразиться на их судьбе. Только в преддверии смерти я начинаю
понимать, что был несправедлив к этим созданиям. В космических масштабах
бытия никому не дано судить о том, чей уровень развития выше, а чей ниже, и
какая из цивилизаций — их или наша — больше соответствует нормам
вселенского разума.

---

Я только что извлек кристалл из накладного кармана, чтобы видеть его
перед собой в последние минуты жизни. Он сияет каким-то мрачным враждебным
светом в красноватых лучах уходящего дня. Заметив его, группа туземцев
заволновалась, характер их жестов решительным образом изменился. Не понимаю,
почему они продолжают стоять у входа вместо того, чтобы переместиться в
ближайшую ко мне точку по ту сторону внешней стены.

---

Тело мое немеет, я не могу больше писать. Голова сильно кружится, но
сознание не замутнено. Смогу ли я перекинуть свиток через стену? Кристалл
сияет с прежней яркостью, хотя сумерки уже подступают ко мне со всех сторон.

---

Темнота. Очень ослаб. Они продолжают толпиться у входа, запалив свои
дьявольские факелы.

---

Что это-- они уходят? Мне как будто послышался звук... какой-то свет
небе...
ДОНЕСЕНИЕ УЭСЛИ П. МИЛЛЕРА, КОМАНДИРА ГРУППЫ "А", ВЕНЕРИАНСКАЯ
КРИСТАЛЬНАЯ КОМПАНИЯ
(ВЕНЕРА, TERRA NOVA — VI, 16)
На рассвете VI, 12 наш сотрудник под номером А-49 Кентон Дж.Стэнфилд
(земной адрес: Виргиния, Ричмонд, ул. Маршалла 5317) отправился из TERRA
NOVA в ближний поисковый рейд, согласованный с данными детекторной съемки.
Должен был возвратиться 13-го или 14-го числа. Не появился к вечеру 15-го, и
в 20.00 я с пятью своими людьми вылетел на самолете-разведчике "FR-58" по
обозначенному детектором курсу. Стрелка не показывала каких-либо отклонений
от результатов произведенных накануне замеров.
Следуя в направлении Эрицийского нагорья, мы постоянно освещали
местность прожекторами. Трехствольные лучевые пушки и цилиндры D-излучения
были готовы к применению против традиционно враждебных нам туземцев или
опасных скоплений хищников.
Пролетая над голой равниной на плато Эрике, мы заметили группу огней, в
которых распознали характерные факельные лампы туземцев. С нашим
приближением они бросились врассыпную, спеша укрыться в близлежащих лесных
массивах. Детектор показал наличие кристалла в том месте, где они только что
группировались. Спланировав ниже, мы высветили на поверхности равнины два
отдельных объекта: скелет человека, опутанный ползучими побегами растений, и
неподвижное тело футах в десяти от него. На повторном заходе мы снизились
еще больше и врезались концом крыла в какое-то препятствие, которое мы не
смогли разглядеть.
После аварийной посадки мы пешком направились в сторону упоминавшихся
выше объектов, но на подходе к ним были остановлены гладким на ощупь и
абсолютно невидимым барьером. Данное обстоятельство чрезвычайно нас
озадачило. Двигаясь вдоль преграды, неподалеку от скелета мы обнаружили
входное отверстие, за которым оказался узкий коридор с еще одним отверстием,
выведшим нас непосредственно к скелету. Одежда последнего была полностью
уничтожена растениями-некрофагами, но рядом в грязи лежал шлем, который, как
мы установили по его номеру, принадлежал сотруднику Фредерику Н. Дуайту,
личный номер В-9, из отряда Кенига, ушедшему с TERRA NOVA два месяца тому
назад в автономный поисковый рейд.

Между скелетом и неподвижным телом находилась еще одна невидимая стена,
но мы без труда опознали во втором человеке Стэнфилда. В левой руке он
держал свиток для записей, а в правой — перо; судя по всему, в момент своей
смерти он что-то писал. Кристалла нигде не было видно, но детектор показал
присутствие очень крупного экземпляра где-то рядом со Стэнфилдом.
Добраться до него оказалось намного труднее, но в конечном счете нам
это удалось. Тело было еще теплым, а огромный кристалл лежал у его ног под
слоем жидкой грязи. Первым делом мы ознакомились с тем, что было написано в
свитке, и приняли необходимые меры на основании полученных сведений. Начало формы
1. Рассказ написан в соавторстве с Кеннетом Стерлингом. [вернуться]
2. Новая Земля (лат.) - поселение землян на Венере названо Лавкрафтом в
соответствии с традицией колониальных завоеваний. [вернуться]
3. Эрикс (лат., миф.) - сын богини Венеры, убитый Геркулесом и
погребенный под горой, получившей позднее его имя. [вернуться]
4. Лепидодендрон - род вымерших крупных деревьев (высотой до 30 м),
существоваших на Земле до конца каменноугольного периода. [вернуться]
Говард Ф.Лавкрафт. Гипнос

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

"Если же говорить о сне, этом зловещем и своенравном хозяине наших
ночей, то смелость, с какой люди раз за разом отдают себя в его власть, была
бы достойна великого удивления, не будь она результатом простого неведения и
непонимания опасности".
Бодлер
Да хранят меня милосердные боги, если таковые действительно существуют
в те часы, когда ни сила воли, ни какие-либо средства, изобретенные
человеком, не могут развести овладевающих мною объятий сна.
Смерть милосердна, ибо из ее владений нет возврата. Но тот, кто,
выстрадав знание, вернулся из потаеннейших владений ночи, уже навсегда
лишится мира и покоя.
Глупец, я был, что так неистово стремился погрузиться в тайны, не
предназначенные для человеческого рассудка. Глупцом или богом был мой
единственный друг, который вел меня этим путем, а в конце испытал все ужасы,
которые могли бы достаться и на мою долю.
Я припоминаю нашу первую встречу на железнодорожной станции, где этот
человек оказался в центре внимания толпы пошлых зевак. Он лежал без
сознания, судорога свела его тело, придав ему уродливую неподвижность. На
мой взгляд ему было около сорока лет; на это указывали глубокие морщины на
изнуренном, со впалыми щеками, но безукоризненно правильном и красивом лице
да еще редкие нити седины в густых волнистых волосах и небольшой аккуратной
бородке, которая прежде была, вероятно, иссиня-черной. Высокий божественной
формы лоб был точно высечен из белоснежного мрамора.
Внешность этого человека напомнила мне, скульптору по профессии, статую
фавна, найденную в руинах храма античной Эллады и чудесным образом ожившую в
наш удушливый век только для того, чтобы подчеркнуть холодную тяжесть
напрасно прожитых лет.
И когда он открыл свои огромные, лихорадочно блестевшие черные глаза, я
понял, что именно он способен стать единственным близким человеком для меня,
у которого никогда не было друзей. Я знал, что именно такие глаза должны
были видеть величие и ужасающую непостижимость царств, находящихся за
пределами сознания и реальности; царств, которые я лелеял в своих грезах, но
напрасно искал наяву.
Я разогнал толпу и предложил ему пройти со мной, быть моим учителем и
проводником в призрачном мире фантазии. Он согласился, не сказав ни слова.
Позднее я обнаружил, что у него удивительно мелодичный голос, в котором
сливались пение скрипок и легкий звон хрусталя. Часто мы говорили дни и ночи
напролет, пока я вытачивал его бюсты и миниатюрные головки из слоновой
кости, дабы обессмертить различные выражения его лица.
Я не берусь передать словами суть наших занятий слишком уж эфемерной
была их связь с обыденной человеческой жизнью. Они открывали перед нами
огромную, неведомую вселенную, лежащую за пределами доступных нашему
пониманию материи, времени и пространства. Вселенную, возможность
существования которой мы ощущаем лишь иногда в тех особенных сновидениях,
что неведомы заурядным представителям рода людского и лишь один или два раза
в жизни являются к человеку, одаренному богатым воображением. Мир нашего
бодрствующего сознания, рожденного из этой вселенной, соприкасается с нею не
больше, чем мыльный пузырь с трубкой, из которой некий Арлекин выдул его по
своей прихоти. Ученые мужи лишь смутно догадываются об этом, но в
большинстве своем стараются этого не замечать. Мудрецы как-то вздумали
истолковать эти грезы и развеселили своими речами даже бессмертных богов.

Какой-то человек с восточными глазами сказал, что время и пространство
относительны и люди осыпали его насмешками. Но этот человек высказал только
предположение. Я же пытался превратить эти догадки в уверенность. Друг мой
желал того же, и частично это ему удалось. С помощью разных экзотических
наркотиков мы погружались в жуткие глубины сновидений в моей студии на
верхнем этаже башни старинного особняка в туманном графстве Кент.
Самой мучительной пыткой тех дней была невозможность выразить все, что
я узнал и увидел в часы дьявольских занятий, ибо ни в одном языке нет
подходящих для этого слов и символов. От начала и до конца наши открытия
относились к области ощущений, которые нельзя сопоставить с деятельностью
нервной системы обычного человека. И хотя они содержали некоторые образы
времени и пространства, в основе этих ощущений не было ничего четкого и
определенного.
Все, что доступно человеческой речи это передать общий характер наших
опытов, определив их как погружения или полеты, поскольку во время каждого
откровения какая-то часть нашего сознания отрывалась от всего реального и
настоящего, смело паря над темными, внушающими ужас безднами, иногда
прорываясь сквозь хорошо видимые препятствия, которые можно описать как
густые плотные пары или облака.
Мы совершали эти бестелесные полеты то поодиночке, то вместе, и в
последнем случае мой друг неизменно меня опережал. Я узнавал о его
присутствии по картинам, всплывающим в памяти: его лицо, освещенное странным
золотым светом и пугающее своей таинственной красотой, являлось мне с
удивительно молодыми чертами, с горящими глазами, гордым изгибом бровей и
чуть потемневшими волосами и бородою.
Мы не следили за временем: оно казалось нам иллюзией. И в этом,
несомненно, была доля истины, ибо мы постоянно удивлялись, отчего мы не
стареем. Наши помыслы были чудовищны, наше тщеславие не знало пределов... ни
Бог, ни дьявол не могли позволить себе то, чего домогались мы. Меня и сейчас
пробирает дрожь, когда я говорю о наших занятиях, и я боюсь рассказывать о
них более подробно. Скажу лишь, что когда однажды мой друг написал на листке
бумаги желание, которое он не посмел произнести вслух, я сжег этот листок и
со страхом взглянул в ночное небо, усыпанное звездами. Это было я только
намекну нечто вроде желания управлять всей видимой вселенной, движением
планет и звезд, и судьбами всех живых тварей. Клянусь, я не имел ничего
общего с подобными притязаниями и, что бы там ни говорил мой друг, он, в
лучшем случае, глубоко заблуждался. Я не настолько сильный человек, чтобы
рисковать тем немногим, что сулит мне реальную удачу.
В ту ночь ветры из неизведанных пространств неудержимо мчали нас к
безграничным пустотам за пределы материи и мысли. Особые непередаваемые
ощущения переполняли нас восторгом. Сейчас они почти стерлись в моей памяти.
Но даже то, что осталось, пересказать почти невозможно. Липкие облака быстро
проносились мимо, и наконец я почувствовал, что мы достигли области, где
прежде никогда не бывали. Мой друг был далеко впереди, но когда мы нырнули в
ужасающий океан первозданного эфира, я заметил мрачное торжество, которым
светилось его поразительно молодое лицо. Внезапно очертания его расплылись и
исчезли, и в то же время я почувствовал, что оказался перед непреодолимым
препятствием. Оно походило на те, что встречались и прежде, но было
неизмеримо плотнее какая-то влажная клейкая масса, если такое определение
подходит к качествам нематериального мира. Меня задерживал барьер, который
мой друг и учитель преодолел без труда. Я вновь попробовал прорваться, но
вдруг действие наркотика кончилось, и я очнулся в своей мастерской. В углу
напротив раскинулось бледное и все еще бесчувственное тело моего спутника,
на редкость изможденное и показавшееся мне немыслимо прекрасным, когда
золотистый лунный свет залил его мраморные очертания.
Вскоре мой бедный друг пошевелился, и не дай мне Бог вновь пережить то
мгновение, когда я услышал его дикий вопль и почти воочию увидел жуткие
картины, промелькнувшие в его обезумевших от ужаса черных глазах. Я упал без
чувств и пришел в себя лишь когда мой друг начал исступленно трясти меня,
желая избавиться от страха одиночества. Так закончились наши добровольные
погружения в пещеры грез. Дрожа от дурного предчувствия, мой друг
предостерег меня от возможных попыток снова отправляться туда, где мы только
что побывали. Он не посмел рассказать, что именно он там видел, однако
несколько раз повторил, что мы теперь должны как можно больше бодрствовать,
даже если для этого придется прибегнуть к сильнодействующим лекарственным
средствам. Вскоре по невыразимому страху, охватывающему меня каждый раз,
когда сознание покидает мое тело, я понял, насколько он был прав.
Даже после самого краткого и непродолжительного сна я чувствовал себя
постаревшим, а друг мой дряхлел с пугающей быстротой. Больно было видеть,
как быстро на глазах у него появляются морщины и седеют волосы. Наш образ
жизни теперь полностью изменился. Прежде затворник свое настоящее имя и
происхождение он тщательно скрывал теперь мой друг испытывал неистовый страх
перед одиночеством. Он совершенно не мог оставаться один, но мне казалось,
что и компания не могла его успокоить, хотя его единственным утешением в
последнее время были шумные, неистовые пирушки. Внешностью и возрастом мы
настолько не соответствовали окружению, что в большинстве случаев это
вызывало насмешки, которые больно ранили меня, однако друг мой считал их
гораздо меньшим злом, чем одиночество. Особенно не любил он бывать один под
открытым небом, а если такое случалось помимо его воли, то часто украдкой
посматривал вверх, как бы ожидая возмездия. Я заметил, что направление этих
взглядов менялось в зависимости от времени года. Так весенними вечерами он
смотрел на северо-восток, осенью на северо-запад. Летом он искал глазами
что-то почти над самой головой, а зимой взоры его привлекала восточная часть
небосклона.

Но долгими зимними вечерами он казался почти спокойным. Только по
прошествии двух лет я смог соотнести этот навязчивый страх с чем-то
определенным: я заметил, что объектом его пристального внимания является
одна и та же точка звездного неба, расположенная где-то в районе созвездия
Северной Короны, в течение года постоянно меняющая свое расположение на
небе.
К тому времени мы переехали в небольшую мастерскую в Лондоне,
по-прежнему оставаясь неразлучными друзьями, но избегая разговоров о тех
днях, когда мы пытались проникнуть за пределы реального мира. Наркотики,
беспорядочный образ жизни и нервное переутомление состарили нас необычайно.
Но, несмотря на явный упадок сил, мы умудрялись спать не более одного-двух
часов подряд так сильно мы боялись неумолимо надвигавшейся на нас из
прошлого тени.
Наступил туманный и дождливый январь. Наши денежные сбережения подошли
к концу, их уже не хватало на медицинские препараты, к которым мы
пристрастились. Я продал все свои статуи и миниатюры из слоновой кости и не
имел ни малейшего желания опять доставать материал и работать над новыми
скульптурами. Мы страшно бедствовали, и вот однажды ночью мой друг забылся
странным тяжелым сном, из которого я никак не мог его возвратить. До сих пор
эта сцена стоит перед моими глазами: заброшенная мрачная каморка под самой
крышей, по которой беспрерывно стучит дождь. К поступи наших единственных
исправных часов добавляется воображаемая поступь их мертвых собратьев,
лежащих на столике у окна. Скрип ставней в отдаленной части дома; звуки
города, смягченные туманом и расстоянием... Но страшнее всего зловеще
глубокое дыхание моего друга, ритмично отмеряющее минуты, пока его
агонизирующий дух блуждает в немыслимо далеких сферах.
Напряжение становилось невыносимым, дикая вереница мимолетных
впечатлений и ассоциаций пронеслась перед моим мысленным взором. Я услышал
бой далеких часов наши часы никогда не били, и моя возбужденная фантазия
получила новый толчок. Часы... время... пространство... неопределенность и
вновь мои мысли вернулись к настоящему, ибо несмотря на туман и дождь, я
вдруг явственно ощутил, как над горизонтом восходит Северная Корона, как это
созвездие, которого так опасался мой друг, сверкающим полукольцом невидимо
нависает над нами, простирая свои лучи сквозь неизмеримые бездны эфира.
Вдруг до моих ушей донесся новый звук, прекрасно различимый на фоне уже
знакомых мне скрипов и шорохов. Это был низкий монотонный вой, источник
которого находился где-то очень далеко на северо-востоке.
Но не этот вой, громкий, издевающийся, зовущий, оставил в моей душе
печать страха, от которой мне никогда в жизни уже не избавиться, не он
исторг из меня те крики, которые заставили соседей и полицию выломать дверь.
Ибо куда страшнее было то, что я увидел: в темной, запертой на ключ и
зашторенной комнате вдруг откуда-то из северо-восточного угла возник луч
зловещего золотисто-кровавого света, который не рассеивал тьму вокруг, а был
направлен точно в голову спящего. И в свете этого луча я вновь увидел
странно помолодевшее лицо моего друга, каким я помнил его во время наших
совместных блужданий в таинственном царстве снов.
Мой друг приподнял голову, черные, глубоко запавшие глаза его вдруг в
ужасе раскрылись, а с тонких губ готов был сорваться крик. Я едва узнавал в
этом мертвенно-бледном от страха лице то, сияющее и молодое, которое я
хорошо знал такой неимоверный ужас сквозил в каждой его черте, ужас,
неведомый смертному человеку.
Далекий вой все нарастал. Когда же я проследил за взглядом моего
бедного друга и лишь на мгновение увидел то место, откуда шел звук и где
начинался проклятый луч, со мной случился сильнейший припадок эпилепсии,
перебудивший всех соседей и заставивший их вызвать полицию. При всем желании
я не смогбы описать, что именно я там увидел, а мой бедный друг, видевший
гораздо больше моего, умолк навеки. Но с тех пор я решил никогда больше не
поддаваться ненасытному и коварному Гипносу, хозяину сна, звездному ночному
небу и безумным амбициям сознания и философии.
До сих пор в точности неизвестно, что же все-таки произошло в ту ночь,
ибо не меня одного коснулась ужасная тень, но и все окружающие вдруг
заразились необъяснимой забывчивостью, сильно смахивающей на безумие. Они в
голос утверждают будто у меня вообще не было никакого друга и что только
искусство, философия и сумасшествие заполняли собой мою нелепую и
трагическую жизнь. Той ночью они пытались меня утешать и даже вызвали
доктора, который прописал мне что-то успокоительное, но никто из них не
поверил моему рассказу о случившемся. И не участь моего несчастного друга
разбудила их чувства, а то, что они обнаружили на кушетке в углу мастерской.
Эта вещь вызвала целую бурю восторгов и принесла мне ту славу, которую я,
разбитый, парализованный, полупомешанный от наркотиков старик, глубоко
презираю.

Они отрицают, что я продал все свои работы и в доказательство
предъявляют то безмолвное и окаменевшее, во что проклятый луч превратил
моего друга, того, кто был моим проводником на пути к безумию и катастрофе.
Это изумительная мраморная головка, чьей молодости бессильно повредить
время: прекрасное лицо, обрамленное короткой бородой, чуть тронутые улыбкой
губы, гордый изгиб бровей и густые вьющиеся локоны, украшенные венком из
полевых маков. Говорят, что моделью для этой миниатюры послужил я сам в
возрасте двадцати пяти лет, но на ее мраморном основании высечено лишь одно
имя ГИПНОС.
Говард Ф.Лавкрафт. Грибы с Юггота

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

1. Книга
В квартале возле пристани, во мгле
Терзаемых кошмарами аллей,
Где призраки погибших кораблей
Плывут, сливаясь с дымкой, по земле,
Мой взгляд остановился на стекле
Лачуги, превращенной в мавзолей
Старинных книг - десятки штабелей
Пылились подле стен и на столе.
С волнением шагнув под низкий свод,
Одну из книг раскрыл я наугад,
Но с первых строк меня швырнуло в пот,
Как если бы я принял сильный яд.
Я в страхе огляделся - дом был пуст,
И только смех слетал с незримых уст.
2. Преследователь
Заветный том за пазухой держа
И сам как будто бесом одержим,
Я мчался, озираясь и дрожа,
По грязным и разбитым мостовым.
Из затхлой глубины кирпичных ниш
За мной следили окна. В вышине
Маячили громады черных крыш -
От вида их тоскливо было мне.
Зловещий смех по-прежнему звучал
В моем воображении больном,
И, думая о томе, я гадал,
Какие бездны зла таятся в нем.
Меж тем вдали все топот раздавался
Как если бы за мною кто-то гнался!
3. Ключ
Я все никак опомниться не мог
От странных слов, чей тон был столь суров,
А потому, взойдя на свой порог,
Был бледен - и закрылся на засов.
Со мной был том, а в нем - заветный путь
Через эфир и тот святой заслон,
Что скрыл от нас миров запретных жуть
И сдерживает натиски времен.
В моих руках был ключ к стране видений -
Закатных шпилей, сумеречных рощ,
Таящихся за гранью измерений,
Земных законов презирая мощь...
Пока я бормотал оторопело,
Окно мансарды тихо заскрипело.
4. Узнавание
И вновь вернулся тот блаженный час,
Когда - еще ребенком - я забрел
В лощину, где дремал могучий вяз
И тени населяли мглистый дол.

В плену растений, как и в прошлый раз,
Томился символ, врезанный в престол
В честь Безымянного, кому с террас
Века назад кадили чадом смол.
На алтаре покоился скелет...
Я понял, что мечтам моим конец,
И я не на Земле в кругу планет,
Но на коварном Югготе. Мертвец
Исторгнул стон, за всех живых скорбя,
И в бледной жертве я узнал - себя!
5. Возвращение
Дух объявил, что он меня возьмет
В то место, где когда-то был мой дом,
В чудесный край на берегу морском,
Где высится сверкающий оплот. -
К нему крутая лестница ведет
С перилами из мрамора. Кругом
Тьма куполов и башен. Но пером
Живописать все это - кто рискнет?
Поверив искусителя речам,
Я вслед за ним поплыл через закат
Рекой огня вдоль золотых палат
Богов, душимых страхом по ночам.
Потом - сплошная ночь и моря плач.
"Ты жил здесь, - молвил дух, - когда был зряч!"
6. Лампада
В пещере, где служили Сатане,
Куда ходы нечистые вели,
Прорытые отродьями земли,
Где символы виднелись на стене,
Чей тайный смысл постичь, увы, не мне,
Старинную лампаду мы нашли -
Ее латунь сверкала и в пыли,
Остатки масла плавали на дне.
Нарушив сорока веков запрет,
Мы свой трофей из праха извлекли
И к темным каплям спичку поднесли,
Гадая, вспыхнет масло или нет.
Лампада занялась - и сонм теней
Возник в дрожащем зареве над ней!
7. Холм Замана
Зеленый склон лесистого холма
Взметнулся над старинным городком
В том месте, где шатаются дома
И колокол болтает языком.
Две сотни лет - молва на всех устах
О том, что на холме живет беда,
О туловище, найденном в кустах,
О мальчиках, пропавших без следа.
Стоял на склоне хутор, но и тот
Исчез, как испарился. Почтальон
Сказал об этом в Эйлсбери. Народ
Сбегался поглядеть со всех сторон.
И слышалось: "Почтарь-то, видно, врет,
Что видел у холма глаза и рот!"
8. Порт
В десятке миль от Аркхэма я влез
На скальную гряду вдоль Бойнтон-Бич,
Спеша долины Инсмута достичь,
Пока закат не обагрил небес.
На синей глади - зыбок и белес -
Маячил парус. Не могу постичь,
Чем он так ужаснул меня, что клич
В моих устах остался без словес.

Я вспомнил древний инсмутский девиз:
"Уходим в море!", и последний луч
Озолотил громады сонных круч,
Откуда столько раз глядел я вниз.
Вдали простерся город - море крыш.
Но странно - в нем царили мрак и тишь.
9. Двор
Я помнил этот город с давних пор -
Рассадник скверны, где безродный сброд
Колотит в гонги и молитвы шлет
Чужим богам из чрева смрадных нор.
Колдобин сторонясь и нечистот,
Меж стен гнилых я крался, словно вор.
Потом свернул в какой-то темный двор,
Надеясь, что застану в нем народ.
Но двор был пуст, и проклял я тот час,
Когда нашел дорогу в эту глушь.
Вдруг двадцать окон осветилось враз,
И в них замельтешили - что за чушь! -
Танцующие толпы мертвецов.
Все, как один, без рук и без голов!
10. Голубятники
Мы шли через трущобы. Грех, как гной,
Коробил кладку стен, и сотни лиц
Перекликались взмахами ресниц
С нездешними Творцом и Сатаной.
Кругом пылало множество огней,
Повсюду колотили в барабан,
И с плоских крыш отряды горожан
Пускали в небо черных голубей.
Я знал, что те огни чреваты злом,
А птицы улетают за Предел,
Но с чем они вернутся под крылом,
О том я даже думать не хотел.
И каждый испытал священный страх,
Взглянув на то, что было в их когтях.
11. Колодец
Сет Этвуд в свои восемьдесят лет
Затеял рыть колодец у ворот.
На пару с юным Эбом старый Сет
Трудился дни и ночи напролет.
Мы думали - одумается дед,
Но вышло все как раз наоборот:
Эб тронулся, а Сет дал задний ход
И сам себя отправил на тот свет.
Как только был закопан дедов гроб,
Мы бросились к колодцу - злу вине -
Но в нем нашли лишь ряд железных скоб,
Терявшийся в зловещей глубине.
И скольверевка ни была б длинна,
До дна не доставала ни одна!
12. Наследник
Кто шел в Зоар, выслушивал совет:
Не пользоваться бригсхильской тропой,
Где Душка Боткине, вздернутый толпой,
Оставил по себе кошмарный след.
Отправившись туда, я увидал
Плющом увитый домик под горой
И вздрогнул - он смотрелся как жилой,
Хотя и сотни лет пропустовал.
Пока я наблюдал, как меркнет день,
Из верхнего окна донесся вой.

Я поднял взор - в окне мелькнула тень -
И я помчался прочь, едва живой.
Будь проклят этот дом с его жильцом -
Животным с человеческим лицом!
13. Гесперия
Заря, в морозной дымке пламенея
Над шпилями и скатами строений,
В страну заветных грез и настроений
Зовет меня, и я слежу, бледнея,
За тем, как облака - то каменея,
То истончаясь в череде вращении -
Претерпевают сотни превращений,
Одно другого краше и чуднее.
Гесперия - страна зари вечерней.
Там Время начинает свой отсчет,
Туда от века избранных влечет
Из дольних сфер, что созданы для черни.
Влечет неудержимо, но увы! -
Туда не попадем ни я, ни вы.
14. Звездовей
В известный час скупых осенних дней,
Когда в окне затеплится свеча,
По улицам, сухие листья мча,
Гуляет звездный ветер - звездовей.
Печной дымок, послушный лишь ему,
Творит за пируэтом пируэт -
Он вторит траекториям планет,
А с юга Фомальгаут сверлит тьму.
В такую ночь поэты узнают
Немало тайн о югготских грибах
И о цветах, что в сказочных садах
На континентах Нитона растут.
Но все, что в этот час приснится им,
Уже к утру развеется как дым!
15. Антарктос
В глубоком сне поведала мне птица
Про черный конус, что стоит во льдах
Один как перст - над ним пурга глумится,
На нем лежит тысячелетий прах.
Та часть его, что подо льдом таится,
В былые дни внушала Древним страх.
Теперь о ней не помнит и Денница,
Единственная гостья в тех краях.
Иной смельчак, пройдя через невзгоды
Ледового пути - мороз, буран -
Сказал бы: "Что за странный жест природы -
Создать такой неслыханный курган!"
Но горе мне, узревшему во сне
Взгляд мертвых глаз в хрустальной глубине!
16. Окно
В старинном доме с лестницей витой,
Где жили мои прадеды, одно
Манило и влекло меня - окно,
Заложенное каменной плитой.
В плену у грез, я с детства жил мечтой -
Узнать, какой секрет хранит оно,
И часто подходил к нему. Темно
И пыльно было в комнате пустой.
Лишь много лет спустя в свой уголок
Я пару камнетесов пригласил.
Они трудились, не жалея сил,
Но, сделав брешь, пустились наутек.
А я, взглянув в проем, увидел в нем
Тот мир, где я бывал, забывшись сном.

17. Память
В посеребренной звездами ночи
Дремала степь, вся в лагерных кострах,
Чьи языки, в стада вселяя страх,
Лизали мрак, остры и горячи.
На юге - там, где степь во всю длину
Ныряла вниз - темнел зигзаг стены,
Как будто некий змей из глубины
Там камень превратился в старину.
Куда попал я и каким путем? -
Метался я, судьбу свою кляня.
Вдруг чья-то тень, поднявшись над костром,
По имени окликнула меня.
Приблизившись, я встретил мертвый взгляд.
Зачем я пил надежд напрасных яд!
18. Йинские сады
За той стеной, чьих лет никто не счел,
Чьи башни поросли седыми мхами,
Лежат сады с нарядными цветами,
С порханьем птиц, и бабочек, и пчел.
Там стаи цапель дремлют над прудами
И царственные лотосы цветут,
Там звонкие ручьи узоры ткут
Среди деревьев с яркими плодами.
Так думал я, наивно веря снам,
В которых уж не раз случалось мне
Приблизиться к внушительным вратам
В той исполинской каменной стене.
И вот я у стены... но где же вход?
Вы мне солгали, сны! В ней нет ворот!
19. Колокола
Из года в год в часы ночного бденья
Я слышал колокольный перезвон,
Протяжный и глухой - казалось, он
Заоблачного был происхожденья.
Среди полузабытых грез и снов
Искал я ключ к разгадке этой тайны
И, думается, вспомнил не случайно
Шпиль в Инсмуте и белых чаек зов.
Но как-то в марте шум дождя ночного
Взбодрил мне память, где царила мгла,
И я припомнил, словно сон бредовый,
Ряд башен, а на них - колокола.
И вновь раздался, звукам ливня вторя,
Знакомый звон - со дна гнилого моря!
20. Ночные бестии
Какие подземелья их плодят,
Рогатых черных тварей, чьи тела
Влачат два перепончатых крыла,
А хвост - двуострый шип, в котором яд?
Они меня хватают и летят
В миры, где торжествуют силы зла,
Где разум обволакивает мгла...
И когти и щекочут, и язвят.
Кривые пики Тока одолев,
Мы с лету низвергаемся на дно
Геенны - там есть озеро одно,
Где часто дремлют шогготы, сомлев.
И так из ночи в ночь, и несть конца
Визитам этих бестий без лица!
21. Ньярлатхотеп

Он объявился под конец времен -
Египта сын, высок и смуглолиц.
Пред ним феллахи простирались ниц,
Цвет ризы его был закату в тон.
К нему стекался люд со всех сторон,
Охочий до пророчеств и чудес,
И даже дикий зверь, покинув лес,
Спешил к Ньярлатхотепу на поклон.
Все знали, что настал последний час,
И было так: сперва ушли моря,
Потом разверзлась суша, и заря
Скатилась на оплоты смертных рас.
В финале Хаос, вечное дитя,
С лица Вселенной Землю стер шутя.
22. Азатот
Я вторгся с вездесущим бесом в паре
Из мира измерений - за Предел,
Туда, где нет ни времени, ни твари,
Но только Хаос, бледен и дебел.
Непризнанный ваятель мирозданья,
Он жадно и бессвязно бормотал
Какие-то смешные предсказанья
И сонм крылатых бестий заклинал.
В его когтях надрывно голосила
Бесформенная флейта в три дыры -
Не верилось, что в звуках этих сила
Которой покоряются миры.
"Я есмь Его Глашатай," - дух съязвил
И Божеству затрещину влепил.
23. Мираж
Не знаю, есть ли он на самом деле,
И где - на небесах иль на земле -
Тот край, которым грежу с колыбели,
Седых столетий тонущий во мгле.
Закрыв глаза, я вижу цитадели,
И ленты рек, и церковь на скале,
И переливы горней акварели,
Точь-в-точь как на закате в феврале.
Я вижу заболоченные дали,
Слежу за тенью птичьего крыла
И слышу звон, исполненный печали,
Со стороны старинного села.
Но где тот чародей, что скажет мне,
Когда я был - иль буду - в той стране?
24. Канал
В одном из снов я посетил район,
Где вдоль домов, ограбленных нуждой,
Тянулся ров, заполненный водой,
Густой, как кровь, и черной, как гудрон.
От вялых струй дух тлена исходил,
Стесняя грудь предчувствием беды,
И лунный свет сочился на ряды
Пустых жилищ с осанкою могил.
Ни стук шагов, ни скрип оконных рам
Не нарушали мрачной тишины -
Был слышен только мерный плеск волны,
Уныло льнущей к мертвым берегам.
С тех пор, как мне приснился этот сон,
Меня терзает мысль: не явь ли он?
25. Сен-Тоуд
"Сен-Тоудского звона берегись!" -
Услышал я, ныряя в тупики
И переулки к югу от реки,
Где легионы призраков вились.

Кричал одетый в рубище старик,
Который в тот же миг убрался прочь,
А я направил шаг в глухую ночь,
Не ведая, что значил этот крик.
Я шел навстречу тайне и дрожал,
Как вдруг (я было принял их за бред)
Еще два старца каркнули мне вслед:
"Когда пробьет Сен-Тоуд - ты пропал!"
Не выдержав, я бросился назад,
И все же он настиг меня - набат!
26. Знакомцы
Селянин Джон Уэтли жил один
Примерно в миле вверх от городка.
Народ его держал за чудака,
И, правду говоря, не без причин.
Он сутками не слазил с чердака,
Где рылся в книгах в поисках глубин;
Лицо его покрыла сеть морщин,
В глазах сквозила смертная тоска.
Когда дошло до воя по ночам,
О Джоне сообщили в желтый дом;
Из Эйлсбери пришли за ним втроем,
Но в страхе воротились. Их очам
Предстали два крылатых существа
И фермер, обращавший к ним слова.
27. Маяк
Над Ленгом, где скалистые вершины
Штурмуют неприступный небосвод,
С приходом ночи зарево встает,
Вселяя ужас в жителей долины.
Легенда намекает на маяк,
Где в скорбном одиночестве тоскует
И с Хаосом о вечности толкует
Последний из Древнейших, миру враг.
Лицо его закрыто желтой маской,
Чьи шелковые складки выдают
Черты столь фантастичные, что люд
Издревле говорит о них с опаской,
Веками поминая смельчака,
Который не вернулся с маяка.
28. Предвестники
Есть ряд вещей, рождающих во мне
Такое чувство, будто бы вот-вот
Одно из тех чудес произойдет,
Которые бывают лишь во сне:
Нагрянет ли незваное извне,
Иль сам я попаду в круговорот
Безумных авантюр, пиров, охот
В уже не существующей стране?
Среди таких вещей - холмы, зарницы,
Глухие села, шпили городов,
Закаты, южный ветер, шум садов,
Морской прибой, старинных книг страницы.
В их дивных чарах - жизни оправданье,
Но кто прочтет их тайное посланье?
29. Ностальгия
Один раз в год над морем раздается
Призывный клич и гомон птичьих стай,
По осени спешащих в дальний край,
Откуда их пернатый род ведется.
Узнав о нем из грез, они томятся
По рощам, где над лентами аллей
Сплелись густые ветви тополей,
Где все усеял яркий цвет акаций.

Они полны надежды, что вот-вот
Покажется высоких башен ряд,
Но, видя впереди лишь версты вод,
Из года в год ни с чем летят назад.
И купола в холодной глубине
Веками ждут и видят их во сне.
30. Истоки
Меня не привлекает новизна -
Ведь я родился в старом городке,
Где видел из окна, как вдалеке
Колдует пристань, призраков полна.
Затейливые шпили золоты
От зарева закатного костра,
На крышах - с позолотой флюгера:
Вот истинный исток моей Мечты.
Реликвии эпохи суеверий
Таят в себе соблазн для духов зла,
И те несут нам веры без числа
Из всех миров, где им открыты двери.
Они рвут цепи Времени - и я
Встречаю Вечность, их благодаря.
31. Древний город
Он гнил, когда был молод Вавилон.
Бог знает сколько эр он продремал
В земле, где наших заступов металл
Из плит его гранитных высек звон.
Там были мостовые и дворцы
И статуи, похожие на бред, -
В них предков нам оставили портрет
Неведомых ваятелей резцы.
И вот - мы видим лестничный пролет,
Прорубленный сквозь грубый доломит
И уходящий в бездну, что хранит
Знак Древних и запретных знаний свод.
И мы б наверняка в нее сошли,
Когда б не гром шагов из-под земли!
32. Отчуждение
Телесно оставаясь на земле,
Чему свидетель - пепельный рассвет,
Душою он скитался меж планет,
Входя в миры, лежащие во зле.
Пока не пробил час, ему везло:
Он видел Яддит - и не поседел,
Из гурских областей вернулся цел, -
Но как-то ночью зовы принесло...
Наутро он проснулся стариком,
И мир ему предстал совсем другим -
Предметы расплывались, словно дым,
Вся жизнь казалась сном и пустяком.
С тех пор он держит ближних за чужих,
Вотще стараясь стать одним из них.
33. Портовые свистки
Над крышами и остовами шпилей
Всю ночь поют портовые свистки.
Мотивы их исполнены тоски
По ярости штормов и неге штилей.
Чужие и не внятные друг другу,
Но слитые секретнейшей из сил,
Колдующих за поясом светил,
В поистине космическую фугу.
С их звуками в туманы наших снов
Вторгаются, туманные вдвойне,
Видения и символы извне,
Послания неведомых миров.

Но вот вопрос: какие корабли
Доносят их до жителей Земли?
34. Призванный
Тропа вела меж серых валунов,
Пересекая сумрачный простор,
Где из земли сквозь дыры затхлых нор
Сочился тлен неведомых ручьев.
Могильной тишины не оживлял
Ни ветерок, ни шелест листвяной.
Пейзаж был гол, пока передо мной
Стеной не вырос исполинский вал.
Весь в зарослях густого сорняка,
Он походил на призрачный чертог,
И марш ступеней не для смертных ног
Взбирался по нему под облака.
Я вскрикнул - и узнал звезду и эру,
Которыми был призван в эту сферу.
35. Вечерняя звезда
Я разглядел ее надменный лик
Сквозь золото закатного холста.
Она была прозрачна и чиста.
Все ярче разгораясь в каждый миг.
С приходом тьмы ее янтарный свет
Ударил мне в глаза, как никогда:
Воистину, вечерняя звезда
Способна быть навязчивой, как бред.
Она чертила в воздухе сады,
Дворцы и башни, горы и моря
Миров, которым с детства верен я,
Повсюду различая их следы.
В ту ночь я понял, что ее лучом
Издалека привет мне слал мой дом.
36. Непрерывность
Предметы старины хранят налет
Неуловимой сущности - она
Бесплотна, как эфир, но включена
В незыблемый космический расчет.
То символ непрерывности, для нас
Почти непостижимой, тайный код
К тем замкнутым пространствам, где живет
Минувшее, сокрытое от глаз.
Я верю в это, глядя, как закат
Старинных ферм расцвечивает мох
И пробуждает призраки эпох,
Что вовсе не мертвы, а только спят.
Тогда я понимаю, как близка
Та цитадель, чьи стороны - века.
Говард Ф.Лавкрафт. Дагон

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

Я пишу в состоянии сильного душевного напряжения, поскольку сегодня
ночью намереваюсь уйти в небытие. Я нищ, а снадобье, единственно благодаря
которому течение моей жизни остается более или менее переносимым, уже на
исходе, и я больше не могу терпеть эту пытку. Поэтому мне ничего не
остается, кроме как выброситься вниз на грязную улицу из чердачного окна. Не
думайте, что я слабовольный человек или дегенерат, коль скоро нахожусь в
рабской зависимости от морфия. Когда вы прочтете эти написанные торопливой
рукой страницы, вы сможете представить себе хотя вам не понять этого до
конца, как я дошел до состояния, в котором смерть или забытье считаю лучшим
для себя исходом.
Случилось так, что пакетбот, на котором я служил в качестве суперкарго,
подвергся нападению немецкого рейдера в одной из наиболее пустынных и
наименее посещаемых кораблями частей Тихого океана. Большая
война1 в то время только начиналась, и океанская флотилия
гуннов2 еще не погрязла окончательно в своих пороках, как это
случилось немного погодя. Итак, наше судно стало законным военным трофеем, а
с нами, членами экипажа, обращались со всей обходительностью и
предупредительностью, как и подобает обращаться с захваченными в плен
моряками. Наши враги охраняли нас не очень-то тщательно, благодаря чему уже
на шестой со времени нашего пленения день мне удалось бежать на маленькой
лодке, имея на борту запас воды и пищи, достаточный для того, чтобы
выдержать довольно длительное путешествие.

Обретя наконец-то долгожданную свободу и бездумно положившись на волю
волн, я имел весьма смутное представление о том, где нахожусь. Не будучи
опытным навигатором, я смог только очень приблизительно определить по
положению солнца и звезд, что нахожусь где-то южнее экватора. О долготе я не
имел ни малейшего представления; тщетной оказалась и надежда на то, что
вскоре удастся увидеть полоску берега или какой-нибудь островок. Стояла
хорошая погода и в течение бессчетного количества дней я дрейфовал под
палящим солнцем, ожидая, что появится какой-нибудь корабль или течение
выбросит меня на берег обитаемой земли. Однако ни корабль, ни земля так и не
появились, и постепенно меня охватило отчаяние от сознания своего полного
одиночества посреди вздымающейся синей громады нескончаемого океана.
Изменения произошли во время сна. Я не могу припомнить в деталях, как
все случилось, поскольку сон мой, будучи беспокойным и насыщенным различными
видениями, оказался тем не менее довольно продолжительным. Проснувшись же, я
обнаружил, что меня наполовину засосало в слизистую гладь отвратительной
черной трясины, которая однообразными волнистостями простиралась вокруг меня
настолько далеко, насколько хватало взора. Моя лодка лежала на поверхности
этой трясины неподалеку от меня.
Хотя легче всего представить, что первым моим чувством было изумление
от такой неожиданной и чудовищной трансформации пейзажа, на самом деле я
скорее испугался, чем изумился, ибо воздух и гниющая почва произвели на меня
столь жуткое впечатление, что я весь похолодел внутри. Почва издавала
мерзкий запах, исходящий от скелетов гниющих рыб и других, с трудом
поддающихся описанию объектов, которые, как я заметил, торчали из
отвратительной грязи, образующей эту нескончаемую равнину. Скорее всего мне
не удастся в простых словах передать картину этого неописуемого по своей
мерзости пейзажа, который окружал меня со всех сторон. Я не слышал ни звука,
не видел ничего, кроме необозримого пространства черной
трясины, а сама абсолютность тишины и однородность ландшафта подавляли
меня, вызывая поднимающийся к горлу ужас.
Солнце сияло с небес, которые показались мне почти черными в своей
безоблачной наготе; казалось, они отражали это чернильное болото у меня под
ногами. Когда я влез в лежащую на поверхности трясины лодку и немного
пораскинул мозгами, я решил, что ситуации, в которой я оказался, может
найтись только одно объяснение. Вследствие подводного извержения вулкана
невиданной силы часть океанского дна оказалась выброшенной на поверхность,
причем наверх были вынесены слои, которые в течение многих миллионов лет
лежали скрытыми под необозримой толщей воды. Протяженность новой земли,
поднявшейся подо мной была столь велика, что, как я ни напрягал свой слух, я
не мог уловить ни малейшего шума океанской волны. Не было видно и никаких
морских птиц, которые обычно в таких случаях слетаются в поисках добычи,
каковую представляют из себя мертвые морские организмы.
В течение нескольких часов я сидел, предаваясь размышлениям, в лодке,
которая лежала на боку и давала мне небольшую тень, в то время как солнце
перемещалось по небу. На закате дня почва стала менее вязкой, и мне
показалось, что она достаточно подсохла для того, чтобы в скором времени по
ней можно было пройти пешком. В ту ночь я спал, но очень немного, а на
следующий день занимался упаковкой вьюка с водой и пищей, готовясь к поискам
исчезнувшего моря и возможного спасения.
На третье утро я обнаружил, что почва стала уже настолько сухой, что по
ней можно было шагать без всяких усилий. Запах гниющей рыбы сводил с ума, но
я был слишком озабочен более серьезными вещами, чтобы обращать внимание на
такие незначительные неудобства, и бесстрашно продвигался к неведомой цели.
Весь день я уверенно шел на запад, сверяя курс по отдаленному холму,
вздымавшемуся посреди этой черной пустыни. В ту ночь я сделал привал под
открытым небом, а наутро продолжил свое продвижение к холму, хотя моя цель,
как мне показалось, почти не приблизилась ко мне по сравнению с днем, когда
я впервые заметил ее. К вечеру четвертого дня я достиг подножия холма,
который оказался гораздо выше, чем он виделся на расстоянии; из-за
прилегающей долины он более резко выделялся на общем фоне. Я слишком устал,
чтобы сразу начинать подъем, и прикорнул у окрашенного лучами заходящего
солнца склона холма.
Я не знаю, почему мои сны были в ту ночь такими безумными, но еще до
того, как убывающая, фантастически выпуклая луна взошла на востоке и стала
высоко над равниной, я проснулся в холодном поту, решив больше не спать.
Слишком ужасными были мои ночные видения, чтобы я мог и дальше выносить их.
И тут-то, в холодном сиянии луны, я понял, как опрометчиво поступал,
путешествуя днем. Пережидая дневные часы в каком-нибудь укрытии, куда не
достигали слепящие лучи обжигающего солнца, я мог бы сберечь немало сил для
ночных переходов; и в самом деле, сейчас я чувствовал себя вполне способным
совершить восхождение, на которое я не решился во время заката солнца.

Подхватив свой вьюк, я начал путь к гребню холма.
Я уже говорил, что монотонное однообразие холмистой равнины наполняло
меня неясным страхом; но мне кажется, что страх этот был ничем по сравнению
с тем ужасом, что я испытал, когда достиг вершины холма и глянул вниз на
другую его сторону. Моему взору предстал бездонный карьер или, если угодно,
каньон, черные глубины которого не трогал пока свет луны, взошедшей еще
недостаточно высоко для того, чтобы пролить свои лучи за крутой скалистый
гребень. У меня возникло чувство, что я стою на краю мира и заглядываю в
бездонный хаос вечной ночи, начинающийся за этим краем. Меня охватил ужас, и
перед моими глазами пронеслись реминисценции из Потерянного рая 3
и страшное восхождение Сатаны из проклятого царства тьмы.
Когда луна поднялась выше, я стал замечать, что склоны долины были
отнюдь не такими вертикальными, как я представлял себе вначале. Выступы и
обнаженные слои породы образовывали хорошую опору для ног, благодаря чему
можно было легко спуститься вниз, а через несколько сотен футов крутой обрыв
и вовсе переходил в пологий спуск. Под влиянием импульса, который я и сейчас
не могу до конца объяснить себе, я начал спускаться по почти отвесной стене,
с трудом цепляясь за выступы скал, пока не остановился внизу, на пологом
склоне, не отрывая взора от стигийский глубин, которых никогда еще не
достигал ни единый луч света.
Почти сразу же мое внимание привлек огромных размеров странный предмет,
расположенный на противоположном склоне, круто поднимавшемся примерно на
сотню ярдов надо мной; обласканный лучами восходящей луны, которых он не
знал, наверное, уже миллионы лет, предмет этот испускал белое мерцающее
сияние. Вскоре я убедился, что это была всего лишь гигантская каменная
глыба, однако все же не мог отделаться от впечатления, что ее контуры и
положение не являлись результатом деятельности одной только природы. Когда
мне удалось разглядеть предмет более подробно, меня охватили чувства,
которые я не в силах выразить, ибо, несмотря на чудовищную величину глыбы и
ее присутствие в бездне, разверзшейся на морском дне еще во времена, когда
мир был слишком молод, чтобы его могли населять люди, несмотря на все это, я
вдруг совершенно отчетливо понял, что этот странный предмет являлся
тщательно оконтуренным монолитом, массивное тело которого несло на себе
следы искусной обработки и, возможно, служило когда-то объектом поклонения
живых и мыслящих существ.
Ошеломленный, испуганный, и тем не менее испытывающий нечто вроде
невольной дрожи восхищения, присущей ученому или археологу, я внимательно
осмотрел окружающую меня картину. Луна, находящаяся почти в зените, ярко и
таинственно светила над отвесными кручами, окаймлявшими ущелье, и в этом
почти дневном сиянии мне удалось различить, что на дно каньона стекает
обширная река она извивается и исчезает в противоположных его концах, почти
задевая мне ноги своими водами. Мелкие волны на другой стороне ущелья
плясали у основания громадного монолита, на поверхности которого я мог
сейчас ясно видеть как надписи, так и грубо высеченные фигурки. Надписи были
выполнены в иероглифической системе, абсолютно мне незнакомой и состоящей по
большей части из условных символов, связанных с водной средой. Среди знаков
были рыбы, утри, осьминоги, ракообразные, моллюски, киты и им подобные
существа. Все это было совершенно непохоже на то, что я когда-либо видел в
ученых книгах. Некоторые символы представляли из себя изображения каких-то
морских существ, очевидно, неизвестных современной науке, но чьи
разложившиеся формы, мне довелось ранее наблюдать на поднявшейся из океана
равнине.
Но более всего я был очарован живописной резьбой. По ту сторону
текущего между мной и каменной глыбой потока воды находилось несколько
барельефов, которые, благодаря их огромным размерам, можно было разглядеть,
не напрягая зрения. Клянусь, их сюжеты могли бы вызвать зависть у самого
Доре. Я думаю, что эти объекты, по замыслу, должны были изображать людей
или, по крайней мере, определенный род людей, хотя существа эти изображались
то резвящимися, как рыбы, в водах какого-то подводного грота, то отдающими
почести монолитной святыне, которая также находилась под волнами. Я не
отваживаюсь останавливаться подробно на их лицах и формах, ибо одно лишь
воспоминание об этом может довести меня до обморока. Гротескные в такой
степени, недоступной, пожалуй, даже воображению По или Булвера4,
они были дьявольски человекоподобными в своих общих очертаниях, несмотря на
перепончатые руки и ноги, неестественно широкие и отвислые губы, стеклянные
выпученные глаза и другие особенности, вспоминать о которых мне и вовсе
неприятно. Довольно странно, но они, похоже, были высечены почти без учета
пропорций их сценического фона например, одно из существ было изображено
убивающим кита, который по величине едва превосходил китобоя. Как я уже
говорил, я отметил про себя гротескность фигур и их странные размеры; однако
мгновение спустя я решил, что это просто боги, выдуманные каким-нибудь
первобытным племенем рыбаков или мореходов, чьи последние потомки вымерли за
многие тысячелетия до появления первого родственника пилтдаунца или
неандертальца. Охваченный благоговейным страхом, который вызвала во мне эта
неожиданно представшая моим глазам картина прошлого, по дерзости своей
превосходящая концепции наиболее смелых из антропологов, я стоял в глубоком
раздумье, а луна отбрасывала причудливые блики на поверхность лежащего предо
мною безмолвного канала.

Затем вдруг я увидел его. Поднявшись над темными водами и вызвав этим
лишь легкое, почти беззвучное вспенивание, какой-то необычный предмет плавно
вошел в поле моего зрения. Громадный, напоминающий Падифема5 и
всем своим видом вызывающий чувство отвращения, он устремился, подобно
являющемуся в кошмарных снах чудовищу, к монолиту, обхватил его гигантскими
чешуйчатыми руками и склонил к постаменту свою отвратительную голову,
издавая при этом какие-то неподдающиеся описанию ритмичные звуки. Наверное,
в тот самый момент я и сошел с ума.
Я почти не помню своего сумасшедшего подъема на гребень скалы и
возвращения к брошенной лодке, которые я совершил в каком-то исступленном
бреду. Мне кажется, всю дорогу я не переставал петь, а когда у меня не
оставалось сил петь, принимался бездумно смеяться. У меня остались смутные
воспоминания о сильной буре, которая случилась через некоторое время после
того, как я добрался до лодки; во всяком случае, я могу сказать, что слышал
раскаты грома и другие звуки, которые природа издает только в состоянии
величайшего неистовства.
Когда я вернулся из небытия, я обнаружил, что нахожусь в госпитале
города Сан-Франциско, куда меня доставил капитан американского корабля,
подобравшего мою лодку в открытом океане. Находясь в бреду, я очень многое
рассказал, однако, насколько я понял, моим словам не было уделено
какого-либо внимания. Мои спасители ничего не знали ни о каком смещении
пластов суши в акватории Тихого океана; да и я решил, что не стоит убеждать
их в том, во что они все равно нс смогли бы поверить. Как-то раз я отыскал
одного знаменитого этнолога и изумил его неожиданной дотошностью своих
распросов относительно древней палестинской легенды о Дагоне, Боге Рыб, но
очень скоро понял, что мой собеседник безнадежно ограничен, и оставил свои
попытки что-либо у него узнать.
Это случается ночью, особенно когда на небе стоит выпуклая, ущербная
луна. Тогда я снова вижу этот предмет. Я пробовал принимать морфий, однако
наркотик дал только временную передышку, а затем захватил меня в плен,
сделав рабом безо всякой надежды на освобождение. И сейчас, после того, как
я представил полный отчет, который станет источником информации или, скорее
всего, предметом презрительного интереса окружающих, мне остается только
покончить со всем этим. Я часто спрашиваю себя, не было ли все случившееся
со мною чистой воды фантомом всего лишь причудливым результатом деятельности
воспаленного мозга в то время, как после побега с немецкого военного корабля
я лежал в бреду в открытой лодке под лучами палящего солнца. Я задаю себе
этот вопрос, но в ответ мне тут же является омерзительное в своей
одушевленности видение. Я не могу думать о морских глубинах без содрогания,
которое вызывают у меня безымянные существа, в этот самый момент, быть
может, ползущие и тяжело ступающие по скользкому морскому дну, поклоняющиеся
своим древним каменным идолам и вырезающие собственные отвратительные образы
на подводных гранитных обелисках. Я мечтаю о том времени, когда они
поднимутся над морскими волнами, чтобы схватить своими зловонными когтями и
увлечь на дно остатки хилого, истощенного войной человечества о времени,
когда суша скроется под водой и темный океанский простор поднимется среди
вселенского кромешного ада.
Конец близок. Я слышу шум у двери, как будто снаружи об нее бьется
какое-то тяжелое скользкое тело. Оно не должно застать меня здесь. Боже, эта
рука! Окно! Скорее к окну!
1. Имеется в виду Первая Мировая война 1914-18 годы [вернуться]
2. Гунны - здесь: презрительное прозвище немцев [вернуться]
3. Произведение Джона Милтона (1608-1674), английского поэта и
публициста, построенное на основе библейских сюжетов. Изобилует сценами
фантастических битв между воинством Сатаны и ангелами, перемежающимися
идиллическими картинами рая и описаниями космических простанств. [вернуться]
4. Булвер-Литтон (1803-1873) - английский писатель, автор
многочисленных исторических романов, наиболее известными являются "Риенци,
или Последний трибун" и "Последние дни Помпеи", и драматических произведений
[вернуться]
5. Полифем (греч., миф.) - одноглазый циклоп, ослепленный Одиссеем
Говард Ф.Лавкрафт. День Уэнтворта

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

Неподалеку от северной окраины Данвича начинается область заброшенных
полупустынных земель, которые в результате четырех последовательных
нашествий переселенцев сперва жителей Новой Англии, позднее франко-канадцев,
затем итальянцев и, наконец, поляков были низведены до состояния если не
катастрофического, то очень близкого к этому. Первые пришельцы бездумно
сводили леса, некогда сплошь покрывавшие эту страну, и стремились выжать как
можно больше урожая из бедной каменистой почвы, не заботясь о сохранении ее
плодородности; последующие поколения довершили сей не слишком благодарный
труд, умудрившись в сравнительно короткий срок окончательно исчерпать
местные природные ресурсы. Те, кто приходил сюда позднее, очень скоро
оставляли все надежды обустроиться и спешили покинуть этот на редкость
унылый и неприветливый край.

Мало кому покажется заманчивой перспектива поселиться в этой части
Массачусетса. Дома, некогда добротные и красивые ныне являют собой картину
печального запустения. Кое-где по пологим склонам холмов еще виднеются
фермы, чьи древние строения хранят под своей сенью тайны многих
новоанглийских поколений; но признаки упадка и здесь налицо в покосившихся
печных трубах, осыпающихся стенах и безжизненных глазницах окон. Дороги
пересекают местность во всех направлениях, но, едва свернув с главного
шоссе, проложенного из Данвича на север по дну широкой и длинной долины, вы
окажетесь на заросшем травой проселке, чьи колеи столь же редко оживляются
движением, сколь дворы окрестных усадеб голосами живых обитателей.
Впрочем, дух мертвой древности, витающий над этой землей, отнюдь не
является единственной и наиболее значимой ее приметой, ибо в здешней
атмосфере как нигде более явственно ощущается присутствие чего-то иного,
необъяснимого, но определенно зловещего. Здесь остались еще участки
дремучего первозданного леса, никогда не знавшего топора, а в глубине узких
заросших диким виноградом ущелий тихо журчат ручьи, воды которых даже в
самые яркие летние дни не отражают солнечного света. Вы можете пройти всю
долину из конца в конец, не встретив ни одного человека, хотя на некоторых
полуразрушенных фермах еще доживают свой век одинокие отшельники; даже
парящие высоко в небе ястребы не задерживаются долго над этой мрачной
местностью, а черные стаи ворон, пролетая над долиной, никогда не опускаются
на землю для отдыха или в поисках пищи. С незапамятных времен края эти
пользовались дурной славой; богобоязненые обыватели, верящие в чертей и
ведьм, для обозначения того, что здесь творилось, употребляли слово
Hexerei1- незавидная эта репутация сохраняется за долиной и по
сей день.
Словом, это были не те места, где усталому путнику хотелось бы
остановиться, а тем более расположиться на ночлег. И всеже именно ночью а
было это летом 1927 года я оказался в долине проездом из Данвича, куда перед
тем завернул, чтобы доставить заказчику кухонную плиту. У меня был еще один
заказ в районе, лежавшем на север от этого захолустного городка, и, не
поддавшись первому инстинктивному желанию выбрать из двух дорог более
длинную, ту, что обходила эту долину стороной, я двинулся напрямик, покинув
Данвич в быстро сгущавшихся вечерних сумерках. Вскоре по въезде в долину
сумерки сменились кромешной темнотой; небо надо мной было затянуто плотными
тучами, висевшими столь низко, что, казалось, они задевают вершины
окружающих холмов, и таким образом я ехал как бы в своеобразном тоннеле.
Шоссе было пустынно им вообще пользовались нечасто и только для сквозного
транзита через долину, судя по невероятно запущенному состоянию отходящих
влево и вправо проселочных дорог, ухабам и колдобинам которых далеко не
всякий водитель рискнул бы доверить свою машину.
Все это, впрочем, мало меня беспокоило, поскольку путь мой лежал в одно
из поселений, расположенных у самого шоссе неподалеку от северного въезда в
долину, так что мне не было нужды куда-либо сворачивать; однако
обстоятельства распорядились иначе. Не успел я отъехать от Данвича, как
начался дождь; собиравшиеся еще с полудня тяжелые темные тучи наконец
разверзлись, и потоки воды стремительно обрушились вниз. Поверхность дороги
заблестела в лучах фар, которые несколько минут спустя высветили впереди
неожиданное препятствие. К тому времени я уже углубился в долину миль на
пятнадцать с лишним, проделав значительную часть пути и вот теперь вынужден
был остановиться перед барьером с отчетливо нарисованным указателем объезда.
Заглянув за преграду, я убедился в том, что дорога дальше и впрямь была
совершенно разбита. Продолжать движение вперед казалось по меньшей мере
неблагоразумным.
Недоброе предчувствие шевельнулось во мне, когда я сворачивал с главной
трассы. Прислушайся я тогда к голосу разума и возвратись в Данвич, чтобы
затем выехать из него по другой дороге, я был бы сейчас избавлен от
мучительных кошмаров, неотступно преследующих меня с той самой ужасной ночи!
Но я принял другое решение. Я заехал уже слишком далеко и не желал терять
времени, возвращаясь в Данвич. Окруженный сплошной стеной ливня, я вел
машину почти вслепую. Объездная дорога представляла собой тот же убогий
проселок, лишь местами посыпанный гравием. Деятельность дорожно-ремонтной
службы ограничилась в основном срезанием нижних ветвей ближайших деревьев,
что несколько расширило проезд; дорога же как таковая осталась в
отвратительном состоянии и очень скоро я понял, что дела мои плохи.
Потоки дождевой воды быстро размывали грунт; мой автомобиль одна из
самых мощных моделей форда с довольно высокими, хотя и узкими колесами все
чаще пробуксовывал в грязи и, пересекая стремительно разраставшиеся лужи,
надрывно чихал, поминутно рискуя захлебнуться. Я сознавал, что рано или
поздно вода просочится под капот и двигатель заглохнет; необходимом было по
возможности скорее найти какое-нибудь жилье или на худой конец укрытие для
машины. Меня вполне устроил бы заброшенный сарай или конюшня вряд ли стоило
рассчитывать на присутствие обжитой фермы в этих безлюдных краях, однако
густая тьма не позволяла разглядеть что бы то ни было уже в двух шагах в
сторону от дороги. Но вдруг сквозь пелену ночного ливня невдалеке от машины
замаячил бледный квадрат освещенного окна, и в тот же миг в слабеющем свете
фар я успел заметить впереди некое подобие дорожной развилки.

Свернув налево, я вскоре проехал мимо почтового ящика с грубо
намалеванным именем владельца фермы. Амос Старк гласила выцветшая надпись.
Вслед за тем фары осветили фасад старинного здания. Это было одно из тех
сооружений, в которых жилой дом, летняя кухня, флигель и хлев вплотную
примыкают друг к другу, образуя как бы единый комплекс построек под
несколькими крышами различной высоты и конфигурации. По счастью, ворота
хлева были широко распахнуты и, не видя поблизости иного укрытия, я въехал
на автомобиле внутрь, ожидая увидеть в стойлах коров или лошадей. Однако
хлев был пуст и, по всей вероятности, пустовал давно; скота не было и в
помине, а прелое сено, заполнявшее помещение своим тяжелым ароматом, лежало
здесь уже явно не первый год.
Оставив машину в хлеву, я под проливным дождем направился к дому.
Снаружи он выглядел столь же дряхлым и запущенным, как и все остальные
строения усадьбы. Это было одноэтажное здание с тянувшейся вдоль фасада
низкой верандой, пол которой, как я очень вовремя приметил, изобиловал
глубокими дырами, зиявшими в тех местах, где гнилые доски, не выдержав,
провалились под чьей-то неосторожной ногой.
Добравшись наконец до двери, я постучал в нее кулаком. Прошло несколько
минут, но ничто не нарушало тишины, кроме звуков ливня, падавшего на крышу
веранды и на залитый водой двор за моей спиной. Постучав снова, я возвысил
голос до крика:
- Есть люди в этом доме?!
- Кто там такой? раздалось изнутри. Голос говорившего заметно дрожал.
Я представился заезжим торговцем, ищущим где укрыться от непогоды.
Световое пятно внутри дома начало перемещаться человек взял лампу и
направился с ней к двери; освещенный квадрат окна постепенно тускнел, а
желтая полоска в щели между порогом и дверью становилась все более яркой.
Затем послышался грохот отодвигаемых засовов, звякнула цепочка, и дверь
медленно приоткрылась. Передо мной, высоко подняв лампу, стоял хозяин
костлявый старик с морщинистым лицом и редкой бороденкой, кое-как
прикрывавшей тонкую жилистую шею. На носу его торчали очки, но он
разглядывал меня поверх стекол, слегка наклонив седую плешивую голову. Глаза
его были угольно-черного цвета, резко контрастируя с белизной волос; в
порядке приветствия он растянул губы в несколько жутковатой ухмылке, обнажив
при этом пеньки стертых зубов.
- Мистер Старк? спросил я.
- Небось попали в переделку с этой бурей? старик продолжал ухмыляться.
Давайте-ка в дом, здесь малость обсохнете. Дождь навряд ли затянется, я так
думаю.
Я проследовал за ним в комнату, но прежде он тщательно запер дверь,
задвинул все засовы и накинул крюк манипуляции эти вызвали во мне смутное
беспокойство, и я почувствовал себя как-то неуютно. Старик, вероятно,
заметил мой вопросительный взгляд водрузив лампу на толстый фолиант,
лежавший на круглом столе в центре комнаты, он обернулся ко мне и промолвил
с сухим дребезжащим смешком:
- А ведь нынче день Уэнтворта. Я было грешным делом принял вас за
Наума.
Дребезжащие звуки усилились и участились, что, по всей вероятности,
должно было означать смех.
- Ничего подобного, сэр. Меня зовут Фред Хэдли. Сам я из Бостона.
- В Бостоне бывать не доводилось, сказал Старк. Вообще не бывал дальше
Аркхэма, никогда вот уж что верно, то верно. Должен все время быть здесь и
следить за хозяйством.
- Надеюсь, я не очень вам помешал. Я, признаться, взял на себя смелость
припарковать автомобиль в вашем хлеву.
- Коровы будут не в претензии, он засмеялся своей шутке, прекрасно
зная, что в хлеву нет ни одной коровы. Не приходилось ездить в этих
новомодных штуковинах, но вы, горожане, все одинаковы никак не обойдетесь
без своих автомобилей.
- Разве я так уж похож на городского хлыща? спросил я, стараясь попасть
ему в тон.
- Знаю я этих городских как-то одни тут задумали поселиться, а потом
вдруг разом снялись да уехали прочь; думаю, им у нас не пришлось по душе.
Никогда не бывал в больших городах и не уверен, что когда-нибудь соберусь
побывать.
Понемногу разойдясь, он продолжал бормотать что-то невнятное в том же
духе и, похоже, завелся надолго; я же тем временем оглядывался вокруг, почти
машинально составляя про себя опись находившихся в комнате предметов. Глаз у
меня был наметан добрую половину свободного от разъездов времени я обычно
проводил на складах фирмы, и скажу без ложной скромности мало кто из
кладовщиков и клерков мог бы сравниться со мной в непростом искусстве
инвентаризации. Таким образом, мне не потребовалось много времени для того,
чтобы удостовериться в наличии у Амоса Старка множества уникальных вещей, за
которые коллекционеры и любители старины без раздумий выложили бы круглую
сумму. Некоторые из предметов меблировки были изготовлены еще в позапрошлом
столетии если это не так, можете считать меня ничего не понимающим в
антиквариате. Здесь были также всякие старинные вещицы и безделушки,
превосходные изделия из дутого стекла и хэвилендского фарфора, расставленные
на полках вдоль стен и на этажерках.

Немалую ценность представляли и характерные детали быта новоанглийской
фермы, давно уже вышедшие из употребления: ручной работы щипцы для снятия
нагара со свечей, пробковая чернильница с деревянной затычкой, резные
подсвечники, подставка для книг, манок для диких индеек, изготовленный из
скрепленных сосновой смолой кожи и дерева, тыквенные бутыли, старинная
вышивка все это накопилось за многое десятилетия, что простоял здесь этот
дом, построенный еще первыми переселенцами.
- Вы живете один, мистер Старк? спросил я, улучив паузу в его
монотонных рассуждениях.
- Теперь один, да. Раньше тут были Молли и Дюи. Абель уехал отсюда еще
мальчишкой, а Элла померла от легочной лихорадки. Я живу один вот уже
седьмой год.
Я заметил, что даже во время разговора старик держался настороженно,
словно чего-то ожидая. Он как будто пытался расслышать снаружи в шуме дождя
какие-то посторонние звуки, но все было тихо только шорох мышиной возни в
подвалах дома да все та же беспрестанная дробь дождевых капель по крыше.
Старик, однако, продолжал прислушиваться, по-петушиному резко дергая
головой, зрачки его глаз сузились, как при ярком свете, бледная плешь
просвечивала сквозь жидкий венчик спутанных седых волос. На вид ему было лет
восемьдесят, но в действительности могло быть и шестьдесят, принимая в
расчет одинокий и замкнутый образ жизни, преждевременно старящий человека.
- Вам по пути никто не попадался? спросил он внезапно.
- Ни единой души от самого Данвича. Это будет миль семнадцать, по моим
подсчетам.
- Плюс-минус полмили, согласился он и вдруг ни с того ни с сего начал
фыркать и хихикать самым дурацким образом, как будто не в силах более
сдержать распиравшее его изнутри веселье.
- Нынче день Уэнтворта. Наума Уэнтворта, сообщил он вторично. Зрачки
его вновь на мгновенье настороженно сузились. Давно вы торгуете в наших
краях? Знавали небось Наума Уэнтворта?
- Нет, сэр. Не приходилось. Я все чаще бываю в городах. В сельской
местности только проездом.
- Наума знали почти все. продолжал старик, но никто не знал его так
хорошо, как я. Видите эту книгу? он указал на старый донельзя замусоленный
том в обернутой бумагой обложке, на который я прежде, осматривая эту слабо
освещенную комету, не обратил особого внимания. Это Седьмая Книга Моисея, из
нее я узнал много больше, чем из всех других книг, какие читал. Раньше она
была у Наума.
Он хмыкнул, что-то припоминая.
- Ну и чудак был этот Наум, скажу я вам. Зловредный, однако, чудак и
скаредный, это уж точно. Как вы могли его не знать ума не приложу.
Я заверил его в том, что никогда прежде не слышал даже имени Наума
Уэнтворта, между делом отметив про себя весьма странные литературные вкусы
хозяина дома Седьмая Книга Моисея , к чтению коей он был столь привержен,
являлась ничем иным, как ведьмовской Библией, содержащей разного рода
заклинания, магические формулы и колдовские заговоры и рассчитанной большей
частью на простаков, верящих во всю эту ерунду. В круге света, отбрасываемом
лампой, я заметил еще несколько знакомых мне книг: собственно Библию,
зачитанную в не меньшей степени, чем собрание магических текстов, томик
избранных трудов Коттона Мэзера, а также толстую подшивку старых номеров
Аркхэмекой Газеты . В прошлом все это тоже вполне могло принадлежать Науму
Уэнтворту.
- Я смотрю, вы интересуетесь его книжками, сказал старик, словно угадав
мою последнюю мысль. Он как-то раз обмолвился, что я могу взять их себе вот
я и взял. Хорошие книжки, серьезные отчего, думаю, не попользоваться. Очки
только нужны, без очков теперь буквы не вижу. А вы чего уж там почитайте,
коли охота есть.
Рассеянно его поблагодарив, я напомнил, что речь шла о мистере
Уэнтворте.
- Ох, уж этот Наум! тотчас подхватил старик все с тем же неприятным
смешком. Он уж верно не одолжил бы мне денег, кабы знал, что с ним вскорости
приключится. Нет, сэр, он бы так не поступил, это точно. И ведь даже
расписки с меня не взял, вообще никакой бумажки. Денег было пять тысяч. Он
мне прямо сказал, что ему нет нужды брать какие-то там расписки это были его
собственные слова, а теперь как докажешь, что я ему должен? Нечем доказать,
все делалось с глазу на глаз; он назначил мне день ровно через пять лет
когда я должен буду вернуть ему деньги. Эти пять лет прошли, и сегодня день
Уэнтворта.
Он сделал паузу и взглянул ни меня с хитрецой; в глазах его явно
плясали веселые огоньки, но в темной глубине за ними таился плохо скрываемый
страх.
- Однако Наум не сможет прийти, потому что через два месяца после
нашего уговора ему на охоте попала в голову пуля. Выстрел в затылок, и
наповал. Чистой воды случайность. Конечно, нашлись и такие, кто начал
судачить, будто я это сделал нарочно, но я знал, чем заткнуть их поганые рты
я тогда же отправился в Данвич, прямиком зашел в банк и оформил бумагу на
имя мисс Дженни, дочки Уэнтворта, завещав ей свое состояние, ну, то есть,
то, что отанется после меня. И уж я постарался, чтоб всем это стало
известно. Пусть их дальше судачат теперь им никто не поверит.

- Ну, а как же сам долг? не удержавшись, спросил я.
- Нынче в полночь кончается срок, он вновь зашелся дребезжащим смехом.
Не похоже на то, чтобы Наум сдержал свое обещание, а? Я разумею так: если он
не придет, то все деньги отныне мои. А прийти он не может, бедняга. Оно и
ладно ведь этих денег сейчас у меня все равно уже нет.
Я не спросил его, как поживает теперь дочка Уэнтворта. Понемногу начала
сказываться дневная усталость, особенно измотали меня эти последние
несколько часов езды под проливным дождем. Хозяин, должно быть, заметил, что
я клюю носом; он замолчал, и мы довольно долго просидели в тишине. Наконец
старик вновь подал голос.
- Вид у вас что-то неважный. Устали, небось? спросил он.
- Да, поездка выдалась не из легких. Но я двинусь дальше, как только на
улице поутихнет.
- Тогда вот что. Вам вовсе незачем сидеть здесь и выслушивать мое
стариковское брюзжание. Я дам вам другую лампу, можете прилечь на кушетке в
соседней комнате. Когда этот дождь, наконец, перестанет, я вас позову.
- Но ведь я займу вашу кровать, мистер Старк.
- Не беда, я вообще ложусь очень поздно, сказал он.
Не слушая больше моих возражений, он поднялся с кресла, принес еще одну
керосиновую лампу, зажег ее, и несколько мгновений спустя мы уже стояли на
пороге смежной комнаты. Старик указал мне на приземистую кушетку. Еще
раньше, проходя мимо стола, я прихватил по пути Седьмую Книгу Моисея просто
так, из любопытства, ибо с давних пор был наслышан о множестве невероятных и
таинственных вещей, якобы скрывающихся под ее обложкой. При этом хозяин дома
бросил на меня весьма подозрительный взгляд, но ничего не сказал и
возвратился к своему креслу-качалке, оставив меня одного.
Грозовой ливень и шквалистые порывы ветра неутомимо сотрясали стены и
крышу дома, внутри которого я с удобством расположился на старомодной,
обтянутой кожей кушетке с высоким изголовьем, пристроил поближе тускло
горевшую лампу и начал, не торопясь, перелистывать пресловутую Седьмую Книгу
. Содержание последней являло собой причудливую мешанину из заклинаний и
невразумительных молитв, обращенных к таким князьям потустороннего мира, как
Азиль, Мефистофель, Мабуэль, Бабуэль, Аниквэль и прочие им подобные. Здесь
имелись заклятия на все случаи жизни: одни должны были исцелять болезни,
другие исполнять желания, иные даровать успех в каком-либо предприятии, а
иные одолеть врагов и отомстить за нанесенную обиду. Я заметил, что на
страницах книги неоднократно встречаются предупреждения о необходимости
избегать без крайней на то нужды употребления отдельных слов и фраз;
возможно, именно эти настойчивые просьбы и побудили меня в конечном счете
переписать самое зловещее из попавшихся мне на глаза заклинаний, а именно
Айла Химель Адонаи Амара Зебаот Цадас Йесерайе Харалиус , что должно было
означать вызов из царства тьмы бесов и злых духов или же воскрешение
мертвецов.
Закончив переписывать эту безумную фразу, я интереса ради прочел ее
несколько раз вслух, будучи совершенно уверен в бесполезности всяких
магических изречений и колдовских чар. И действительно ничего не произошло.
Я отложил в сторону книгу и посмотрел на часы. Было ровно одиннадцать. Дождь
как будто пошел на убыль звуки его становились все менее яростными,
беспорядочное сотрясение крыши постепенно переходило в размеренный
барабанный ритм, что предвещало скорое окончание бури. Вместе с ней близился
к концу и мой сравнительно недолгий отдых. Я решил погасить чадившую лампу и
провести остаток времени в темноте, предварительно оглядевшись и запомнив
расположение предметов в комнате, чтобы потом не наткнуться на что-нибудь
при выходе.
Однако, несмотря на усталость, я так и не смог расслабиться и подремать
хоть полчаса.
Дело здесь было не столько в холодном и жестком ложе, сколько в самой
атмосфере дома, необъяснимо гнетущей и мрачной. Казалось, он, как и его
хозяин, затаился в обреченном ожидании каких-то грядущих ужасных событий,
словно предчувствуя, как однажды и, видимо, очень скоро его источенные
временем и непогодами стены подломятся у основания и с глухим шумом рухнут
наружу, а крыша в облаке трухлявой пыли тяжело осядет вниз, похоронив под
собой жилые комнаты вместе с памятью о многих рождавшихся и умиравших здесь
поколениях людей. Подобная атмосфера вообще характерна для старых домов, чей
век уже на исходе, но в данном случае к ней примешивалось совершенно особое
тревожное напряжение сродни тому, что заставило Амоса Старка долго
колебаться, прежде чем ответить на мой настойчивый стук в дверь. Вскоре я
поймал себя на том, что точно так же пытаюсь уловить посторонние звуки в
шуме падающего на крышу ливня сила которого убывала теперь с каждой минутой
и в назойливом писке домашних мышей.
Хозяин мой вел себя неспокойно. Он то и дело вскакивал с кресла и
шаркая туфлями, перемещался взад-вперед по комнате; несколько раз он
подходил к двери, или к окну, проверял надежность запоров и возвращался
затем на свое место. Временами до меня долетали обрывки фраз, сказанных им
вполголоса как и все люди, подолгу живущие в одиночестве, старик явно усвоил
привычку разговаривать сам с собой. Его бормотанье, и без того очень
невнятное, порой падало до едва слышного шепота, но все же по отдельным
словам я смог угадать направление его мыслей Старк, похоже, был занят
подсчетом процентов, которые, будь сейчас в этом необходимость, надлежало бы
выплатить Науму Уэнтворту сверх основной суммы долга.

- Полтораста долларов за год, повторял он как заведенный. Итого за пять
лет будет семь с половиной сотен, старческий голос срывался на очень высокой
не то восхищенной, не то испуганной ноте. Дальше все начиналось сначала, но
вскоре я осознал, что отнюдь не эти его меркантильные переживания явились
главной причиной охватившего меня странного беспокойства.
Однако, выделив из его монолога несколько вскользь оброненных замечаний
и попробовав их сопоставить, я поневоле насторожился и начал прислушиваться
внимательней.
- Я упал, да, упал, бормотал Старк. Далее следовали одно-два
неразборчивых предложения. Все они были при этом, да. И вновь долгий
маловразумительный пассаж. А потом убежал, очень быстро...
Тут он разразился целой тирадой, состоявшей из абсолютно бессмысленного
набора слов и звуковых сочетаний.
- Откуда я мог знать, что оно целит прямо в Наума, - почти простонал он
в конце. Беднягу, похоже, терзали угрызения совести. Разумеется, мрачная
окружающая обстановка не могла не сказаться на состоянии духа почтенного
джентльмена, пробудив в нем ряд самых тяжких и горестных воспоминаний. Для
меня оставалось загадкой, почему он не последовал примеру прочих былых
обитателей этой бесплодной долины и не перебрался в какое-либо из поселений
за ее пределами? Он говорил, что живет здесь один вероятно он был одинок не
только в этом доме, но и на всем белом свете, не имея ни родных, ни близких,
иначе зачем бы ему завещать все свое состояние дочери какого-то там Наума
Уэнтворта?
Его туфли все шаркали по половицам, пальцы нервно перебирали шуршащие
листы бумаги.
Издалека донесся жалобный плач козодоя это был верный признак того, что
одна часть горизонта уже очистилась от грозовых туч, ему пошел вторить
другой и скоро многоголосый хор этих птиц наводнил всю округу своими
оглушительными стенаниями.
- Ишь как орут, чертовы твари, - услышал я ворчание хозяина. Кличут
грешную душу. Не иначе, Клем Уэйтли отходит.
Шум дождя медленно угасал, покидая долину; одновременно голоса козодоев
сливались в нечто вроде тягучей и пространной колыбельной песни; меня начала
одолевать дремота и незаметно для себя я погрузился в сон...
Теперь я вплотную подошел к той части своего рассказа, которая при
каждом воспоминании об описываемых здесь событиях заставляет меня вновь и
вновь сомневаться в объективности моих ощущений, а, следовательно, и в
достоверности всего нижеизложенного. С годами я стал все чаще задумываться:
а не было ли все это лишь дурным сном, порождением моего расстроенного
воображения? Но нет я уверен, что это случилось со мной наяву; и потом, у
меня сохранились вещественные подтверждения моих слов газетные вырезки, в
которых упоминается Амос Старк и его завещание, составленное в пользу мисс
Дженни Уэнтворт, а также что кажется слишком невероятным для простого
совпадения факт чудовищного в своей бессмысленности осквернения старой
полузабытой могилы, раскопанной кем-то на склоне одного из холмов,
окружающих эту проклятую Богом долину.
...Сон мой был непродолжителен и неглубок. Едва пробудившись, я понял,
что дождь прекратился, в то время как крики козодоев переместились ближе к
дому и звучали все громче и громче. Некоторые из птиц уселись на землю прямо
под окном моей комнаты, а шаткая крыша веранды была, надо полагать сплошь
усеяна этими беспокойными ночными созданиями. Несомненно, их дикий гвалт и
явился толчком к моему пробуждению. Пару минут я приходил в себя, а затем
привстал на ложе готовый тотчас продолжить свой путь условия для езды были
теперь более-менее сносными; во всяком случае я мог не опасаться, что
залитый потоками дождя мотор заглохнет.
Но не успел я коснуться ногами дощатого пола, как неожиданный стук
потряс входную дверь.
Я замер, не шевелясь и почти не дыша, такая же мертвая тишина была и в
соседней комнате.
Стук повторился, на сей раз еще более настойчиво и даже повелительно.
- Кто там такой? спросил Старк.
Ответа не последовало.
В комнате Старка произошло какое-то движение я увидел, как пятно света
начало перемещаться, и затем вновь раздался голос хозяина, в котором
явственно сквозили торжествующие нотки.
- Полночь прошла! воскликнул он, по-видимому, глядя на стенные часы. Я
машинально сверился со своими ручными и убедился, что его часы спешат на
десять минут.
Уверенным шагом он приблизился к двери.
По расположению света я определил, что прежде чем снять свои
многочисленные запоры, он поставил лампу на пол. Возможно, потом он
намеревался поднять ее над головой, чтобы получше разглядеть ночного гостя,
как это было в случае с моим приходом я лишь предполагаю, не более того.
Итак, дверь с шумом распахнулась не то от рывка изнутри, не то от сильного
толчка снаружи.

В ту же секунду жуткий крик пронесся под низкими сводами дома. Трудно
сказать, чего в нем было больше ярости или страха, но то несомненно был
голос Амоса Старка.
- Нет! Нет! Убирайся! кричал он. У меня их нет, слышишь, нет! Убирайся
прочь!
Он сделал шаг назад, оступился и упал. Вслед за тем раздался еще один
крик истошный, сдавленный, смертельный крик, потом пошли булькающие горловые
звуки, последний вздох и...
Кое-как поднявшись с кушетки, я сделал несколько шагов и привалился
плечом к косяку двери, ведущей в смежную комнату. Представшал перед моим
взором отвратительная картина тотчас будто приковала меня к месту, лишив
возможности двинуть хотя бы кончиком пальца или выдавить из себя малейший
звук.
Амос Старк был навзничь распростерт на полу, а на груди его, впившись в
горло костяшками пальцев, восседал медленно распадающийся на отдельные кости
скелет. В затылочной части голого черепа было ясно видно круглое отверстие,
проделанное в свое время пулей. Это было все, что я успеп разглядеть в тот
ужасный миг потом я, к счастью, потерял сознание.
Когда через минуту-другую я очнулся, все вокруг было спокойно и тихо.
Дом был наполнен свежим запахом мокрой травы и дождя, проникавшим в
раскрытую настежь входную дверь; где-то в ночи по-прежнему кричали козодои,
и мягкий свет луны разбегался извилистыми дорожками по дождевым лужам на
дворе. Комната была освещена керосиновой лампой, но я не увидел хозяина на
его привычном месте в кресле-качалке.
Я обнаружил его лежащим на полу не подалеку от входа. Первой моей
мыслью было бежать бежать отсюда как можно скорее, но, на свою беду, я
вздумал поступить сообразно своим представлениям о порядочности и нагнулся
над Амосом Старком, чтобы удостовериться в бесполезности любой врачебной
помощи.
Эта-то задержка и внесла решающий перелом в мое душевное равновесие,
вынудив меня уже в следующий миг с диким воплем ринуться напрямик в темноту,
прочь из этой дьявольской обители, с таким чувством, будто легионы бесов,
поднявшись из адских бездн, гонятся за мной по пятам. Ибо, наклонясь над
стариком и сразу убедившись в том, что он мертв, я вдруг заметил на его
иссиня-белом горле впившиеся глубоко в плоть фаланги пальцев человеческого
скелета и, в то время, как я остолбенело смотрел на них, косточки каждая в
отдельности зашевелились, оторвались от трупа, быстро пересекли комнату и
одна за другой канули в ночь, дабы воссоединиться с останками чудовищного
пришельца, в назначенный им самим срок явившегося с того света на встречу со
злополучным Амосом Старком!
Пер. В. Дорогокупли
Говард Ф.Лавкрафт. Дерево

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

На цветущем склоне горы Менэлус, что в Аркадии, неподалеку от развалин
древней виллы растет оливковая роща. Рядом с ней возвышается надгробие,
некогда прекрасное, с величественными скульптурами, но ныне разрушенное, как
и дом. У одного края могилы, раздвинув потемневшие от времени плиты
пентелийского мрамора, растет необычайных размеров олива. Вид ее вызывает
отвращение сходством с каким-то уродливым человеком или с телом,
обезображенным смертью. Селяне избегают ходить мимо него по ночам, когда
лунный свет едва пробивается сквозь кривые ветви. Гора Менэлус излюбленное
место козлоногого Пана, которого всегда окружает множество странных
спутников и приятелей. Простые деревенские парни уверены, что олива каким-то
образом связана со всей этой нечистой компанией. Но старый пасечник, живущий
в доме неподалеку, рассказывал мне совсем другое.
Много лет тому назад, когда вилла на склоне была новой и великолепной,
в ней проживали два скульптора Калос и Мусид. Красота их творений славилась
повсюду от Лидии до Неаполя. Никто не осмелился бы утверждать, что один
превосходит другого в мастерстве. Гермес работы Калоса стоял в мраморной
раке в Коринфе, а Паллада Мусида венчала колонну, установленную в рядом с
афинским Парфеноном. Все отдавали должное таланту скульпторов, удивляясь
теплу их братской дружбы и отсутствию между ними зависти.
Но хотя и жили они в гармонии, характеры их были на редкость разными.
Пока окруженный городскими бездельниками Мусид кутил по ночам в Тегии, Калос
оставался дома. Он укрывался от взглядов своих рабов в уединенном прохладном
уголке оливковой рощи. Там размышлял он над переполнявшими его образами и
искал формы, которые делали бы красоту бессмертной в оживающем мраморе.
Пустомели утверждали, что Калос беседует с духами рощи, что его статуи
суть образы фавнов и дриад, с которыми он там встречается, ибо живой натурой
он никогда не пользовался.

Настолько знамениты были Калос и Мусид, что никто не удивился, когда к
ним прибыли посланники от тирана Сиракуз. Они приехали вести переговоры о
весьма дорогостоящей статуе богини удачи Тайкэ, которую тиран задумал
поставить в городе. Скульптура должна была достигать огромных размеров, но
при этом выполнить ее нужно было весьма тонко, чтобы она стала еще одним
чудом света и привлекала в Сиракузы тысячи путешественников. Тот, чью работу
примут, был бы возвеличен безмерно. За эту-то честь Калос и Мусид были
приглашены посоревноваться. Их братская любовь была широко известна, и
хитрый тиран рассудил, что каждый, вместо того, чтобы скрывать свою работу
от другого, предложит другу помощь и совет.
Эта душевная щедрость должна была породить два образа неслыханйой
красоты, лучший из которых затмил бы мечты поэтов.
Скульпторы с радостью приняли предложение тирана. Все последующие дни
их рабы слышали неутомимый стук молотков. Калос и Мусид скрывали свою работу
от всех остальных, но отнюдь не друг от друга. Ничьи иные глаза, кроме их
собственных, не созерцали божественные фигуры, которые от сотворения мира
были сокрыты в грубых глыбах, а сейчас высвобождались силой их гения. Как и
прежде, по вечерам Мусид посещал пиры в Тегии, а Калос бродил в одиночестве
по оливковой роще. Но с течением времени в неизменно веселом и
жизнерадостном Мусиде стали проявляться признаки уныния. Люди принялись
гадать о причинах столь угнетенного состояния человека, у которого есть
блестящая возможность завоевать своим искусством величайшую награду. Прошло
немало месяцев, но кислое выражение лица Мусида так и не сменилось
признаками нетерпеливого, азартного ожидания, которое столь естественно
должно было появиться в подобном случае.
Но вот однажды Мусид рассказал о болезни Калоса, и всем стала понятна
его печаль, поскольку глубокое и чистое взаимное влечение двух скульпторов
было общеизвестно.
Тогда многие принялись навещать Калоса и, действительно, все как один
отмечали его странную бледность. Но при этом было в нем и выражение
счастливой безмятежности, что делало его взгляд более загадочным, чем взгляд
Мусида. Мусид же был охвачен непередаваемым волнением и, пожелав
самостоятельно кормить и ухаживать за своим другом, удалил от него всех
рабов.
Сокрытые тяжелыми занавесями, стояли две незаконченные фигуры. В
последнее время к ним редко прикасались резцы больного и его преданного
брата.
А Калос продолжал слабеть, несмотря на помощь озадаченных врачей и
нежную заботу своего друга. Все чаще просил он, чтобы его перенесли в
возлюбленную им рощу. Там он просил оставить его в одиночестве, как если бы
желал побеседовать с чем-то невидимым. Мусид безропотно выполнял все просьбы
Калоса, хотя глаза его и наполнялись слезами при мысли, что брат его больще
печется о нимфах и дриадах, чем о себе самом.
Наконец, настал день, когда Калос заговорил о смерти. Рыдающий Мусид
пообещал ему изваять памятник более восхитительный, чем знаменитый склеп
Мазолуса. Но Калос попросил его не говорить более о мраморных красотах. Лишь
одно желание преследовало умирающего чтобы в изголовье его гроба положили
веточки, обломленные по его указанию с нескольких олив из рощи.
Однажды ночью, сидя в одиночестве во тьме оливковой рощи, Калос
скончался.
Неописуемой красоты был монумент, что высек из мрамора охваченный
скорбью Мусид для своего возлюбленного друга. Никто другой не изваял бы
барельефов, вобравших в себя все великолепие Елисейских полей1.
Не забыл Мусид положить в могилу и веточки, обломленные в оливковой роще.
Когда боль утраты несколько поутихла, он возобновил работу над фигурой
Тайкэ. Вся слава теперь должна была принадлежать ему одному, поскольку тиран
Сиракуз жаждал заполучить только творение Калоса или Мусида и никого
другого. Выполнение заказа послужило выходом чувствам скульптора, и с каждым
днем он трудился упорнее, избегая развлечений, которым некогда предавался.
Все вечера он неизменно проводил у могилы своего друга, где уже успела
взойти молодая олива. Так быстр был ее рост и настолько необычен вид, что
все, кто видел ее, не могли сдержать возгласа удивления. Да и сам Мусид
выглядел очарованным, но порою испытывал к дереву нечто похожее на
отвращение.
Через три года после кончины Калоса Мусид отправил тирану посланника.
На агоре в Тегии прошел слух, что величественная статуя завершена. К этому
времени олива у могилы приобрела поразительные размеры, превзойдя высотой
все остальные деревья своего вида. Одна особенно тяжелая ветвь простиралась
над крышей дома, в котором трудился Мусид. Многие приходили посмотреть на
необычайно большое дерево и заодно восхититься работой скульптора, поэтому
Мусид редко бывал один. Но толпы гостей не досаждали ему. Напротив, теперь,
когда его работа была закончена, он, казалось, страшился одиночества.
Холодный ветер с гор вздыхал в ветвях оливковой рощи и дерева на могиле, и
вздохи эти навевали ужас, ибо в них чудились невнятные звуки неведомой речи.

В тот вечер, когда в Тегию прибыли посланники тирана, в небе сгущались
грозовые облака. Всем было известно, что они приехали забрать великолепное
изваяние Тайкэ, обессмертив тем самым имя Мусида. Правитель города устроил
им теплый прием. Ночью над горой Менэлус разразился ураган. Но люди из
далеких Сиракуз не замечали его, уютно устроившись в теплом дворце. Они
рассказывали о своем прославленном тиране, о блеске его столицы и бурно
радовались великолепию статуи, которую Мусид изваял для Сиракуз. А тегийцы в
ответ говорили о доброте Мусида и о его неизмеримой скорби по ушедшему
другу; о том, что даже грядущие лавры вряд ли утешат его в отсутствие
Калоса, который, может быть, носил бы их вместо Мусида. Упомянули они и о
дереве, что выросло на могиле. Как раз в этот миг ветер завыл еще ужаснее, и
все как сиракузцы, так и жители Аркадии вознесли молитву Эолу.
На следующее утро, согретое ласковыми лучами солнца, консул повел
посланцев вверх по склону к обители скульптора. Вскоре они обнаружили, сколь
страшный след оставил после себя ночной ураган. Еще издалека услышав вопли
рабов, они ускорили шаг и, прибыв на место, замерли от ужаса: сверкающая
колоннада просторного зала, где мечтал и творил Мусид, больше не возвышалась
посреди оливковой рощи. От дома остались только стены, поскольку на легкий и
некогда роскошный перистиль2 обрушилась тяжелая ветвь того самого
необычного дерева, о котором они говорили накануне. Мраморная поэма,
возведенная руками гениев, со сверхъестественным тщанием была превращена в
неприглядный могильник. Как гости, так и тегийцы стояли, объятые страхом,
среди руин, безмолвно вперив взор в зловещее дерево, причудливо напоминавшее
человеческий силуэт, корни которого уходили в глубину усыпальницы Калоса. Их
недоумение и страх безмерно усилились после осмотра развалин. Благородный
Мусид и его чудесно выполненная статуя бесследно исчезли. Среди колоссальных
руин царил полнейший хаос. Представители двух городов удалились глубоко
разочарованными сиракузцы из-за того, что им нечего было везти домой,
тегийцам же было некого отныне восхвалять. Тем не менее, Сиракузы получили
через некоторое время прекрасную статую из Афин, а тегийцы утешились тем,
что возвели на агоре храм, увековечив гений, добродетели и братскую
преданность Мусида.
А оливковая роща по-прежнему растет на том же самом месте, растет и
дерево на могиле Калоса. Старый пасечник рассказывал мне, что иногда ветви
его шепчутся на ночном ветру, бесконечно повторяя: Oida! Oida! Мне ведомо!
Мне ведомо!
1. Елисейские поля, тж. Элизиум (греч., миф.) - место вечного упокоения
душ умерших. [вернуться]
2. Перистиль (арх.) - ряд колонн, окружающий здание или внутренний
дворик [вернуться]
Говард Ф.Лавкрафт. Дерево на холме

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

I

К юго-востоку от Хэмпдена, рядом с извилистым ущельем, где бьется в
теснинах Лососевая река, простирается гряда крутых скалистых холмов, ставшая
камнем преткновения для отважных земледельцев. Глубокие каньоны с почти
отвесными стенами изрезали эту местность вдоль и поперек, что не позволяет
использовать ее иначе как пастбище. В мой последний приезд в Хэмпден этот
район его еще называют Наделом Сатаны входил в состав здешнего лесного
заповедника. Ввиду отсутствия дорог он практически отрезан от внешнего мира,
и местные жители вполне серьезно скажут вам, что в свое время он был
собственноручно пожалован нашей грешной земле Его Сатанинским Величеством.
Местное поверье гласит, что здесь водятся привидения, но что они собой
представляют этого, похоже, не знает никто. Коренные поселенцы не
отваживаются проникать в эти таинственные дебри, ибо они свято верят тем
преданиям, что достались им по наследству от индейцев племени нец-перс,
бесчисленные поколения которых избегали этих мест по той причине, что
считали их ареной состязаний каких-то гигантских духов, прибывающих Извне.
Все эти не лишенные занимательности истории возбудили во мне живейшее
любопытство.
Моя первая и, слава Богу, последняя экскурсия в эти холмы состоялась
летом 1938 года, которое я провел в Хэмпдене с Константином Теунисом. Он
весь ушел в работу над своей диссертацией по египетской мифологии, и большую
часть времени я коротал в одиночестве, несмотря на то, что мы жили в одной
квартире в коттедже на Бикон-стрит с видом на печально известный Дом Пирата,
выстроенный Эксе-ром Джонсом более шестидесяти лет тому назад.
Рассвет 23 июня застал меня среди этих причудливой формы холмов
впрочем, после семи часов утра они выглядели вполне прозаично. Я отошел уже
на целых семь миль от Хэмпдена, но до сих пор не видел ничего такого, что
могло бы привлечь мое внимание. Взбираясь по травянистому откосу над одним
особенно глубоким ущельем, я внезапно оказался на участке, абсолютно
лишенном растительного покрова. Он простирался далеко на юг, захватывая
множество долин и возвышенностей. Поначалу я решил, что прошлой осенью
здесь, вероятно, был пожар, но, внимательно обследовав почву, я не обнаружил
ни малейших признаков выгорания. Все близлежащие склоны лощины выглядели
настолько черными и обезображенными, что, казалось, на них дохнуло каким-то
гигантским пламенем, уничтожившим всю растительность. Однако следы огня
отсутствовали...

Я ступал по жирной, плодородной почве мечте любого земледельца и не
видел ни травинки. Я взял курс на предполагаемый центр этой грандиозной
пустоши и тут до меня вдруг дошло, какая жуткая и необъяснимая тишина царит
вокруг. Здесь не было ни жаворонков, ни кроликов, ни даже насекомых вся
живность, казалось, покинула эти места. Взойдя на вершину внушительной
высоты бугра, я попытался определить на глаз размеры этой унылой загадочной
зоны. И тут я увидел одиноко стоящее дерево.
Холм, на котором оно росло, чуть возвышался над своими соседями, но
дерево, бросалось в глаза главным образом потому, что его никак нельзя было
ожидать здесь увидеть. Я не встретил ни одного дерева на протяжении многих
миль: в неглубоких лощинах мне приходилось продираться сквозь заросли
репейника и терновника, но среди них не было деревьев в полном смысле этого
слова. Тем более странно было увидеть дерево в этой бесплодной местности, да
еще на вершине холма.
Чтобы добраться до него, мне пришлось пересечь два обрывистых ущелья; в
конце пути меня ждала еще одна неожиданность. Ибо это дерево не было ни
елью, ни сосной, ни чем-либо еще. Никогда в жизни я не встречал деревьев,
хотя бы отдаленно напоминавших его; не встретил и по сей день и вечно буду
благословлять за это небеса!
Более всего оно напоминало дуб. У него был мощный искривленный ствол
диаметром около ярда, а его огромные нижние ветви начинали расти уже в
каких-нибудь семи футах над землей. Листья имели округлую форму и были до
странности идентичными по размеру и рисунку. Создавалось впечатление, будто
дерево нарисовано на холсте кистью неведомого художника, но я готов
поклясться, что оно было настоящим. Да-да, настоящим, уж я-то знаю это, что
бы там ни говорил Теунис.
Помню, как, не глядя на часы, я определил время по солнцу: было десять
утра. Стало припекать, и я присел отдохнуть под гостеприимной сенью
огромного дерева. Потом я обратил внимание на траву, что в изобилии росла
под ним довольно странный феномен посреди этой голой пустоши.
Везде, куда бы я ни кинул взгляд, было беспорядочное нагромождение
холмов, лощин и обрывов, но та возвышенность, на которой я сидел,
значительно превосходила все остальные в радиусе многих миль. Я поглядел
далеко на восток и тут же вскочил на ноги, пораженный и ослепленный
увиденным! Сквозь сизую дымку на горизонте проступали голубоватые шапки гор
Биттеррут, единственной гряды в округе, расположенной в трехстах милях от
Хэмпдена, вершины которой всегда покрыты снегом. Но, находясь на такой
высоте, как сейчас, я никак не должен был ее видеть. В течение нескольких
минут я стоял, не шелохнувшись, и все глядел на это чудо; потом меня одолела
сонливость и я прилег отдохнуть на обильный травяной покров под деревом. Я
отложил в сторону фотоаппарат, снял шляпу и расслабился, глядя в небо через
сетку зеленых листьев. Потом я закрыл глаза.
И тогда меня посетило довольно странное видение некая смутная греза,
своего рода сок наяву, не имевший сколько-нибудь отчетливой связи с
реальностью. Мне чудилось, будто я вижу величественный храм на берегу
вязкого, покрытого водорослями моря; три солнца мерцали над ним в
бледно-розовом небе. Этот громадный храм, напоминавший древнюю гробницу,
имел какой-то неестественный цвет, близкий к сине-лиловому. Огромные бестии
парили в облаках казалось, будто я слышу хлопанье их перепончатых крыльев.
Когда я приблизился к каменной громаде, предо мной возник огромный черный
провал входа. Внутри маячили тени; мельтеша и дразнясь, они, казалось,
хотели заманить меня в этот чудовищный склеп. Хищный блеск трех огромных
глаз померещился мне в шевелящемся мраке дверного проема, и я закричал от
смертельного страха. Я понял, что в нездоровых недрах этого исполинского
сооружения кроется нечто такое, что сулит гибель и разрушение всему сущему.
То была поднявшаяся из бездны преисподняя, и была она страшнее самой смерти.
Я снова закричал. Видение померкло.
Надо мной были все те же круглые листья и обычное земное небо. Пытаясь
подняться на ноги, я ощутил дрожь во всех членах; холодный пот струился по
моему лицу. В первое мгновение я было собрался бежать куда глаза глядят,
лишь бы только не видеть этот холм с его ужасным деревом, но затем быстро
справился со своим сумасбродным порывом и снова присел, стараясь прийти в
себя. Никогда еще я не видел сна, столь схожего с явью и столь кошмарного.
Но что же могло послужить причиной такому странному видению? Разве что те
книги по Древнему Египту, которые я брал почитать у Теуниса... Я отер пот с
лица и подумал, что уже настало время обеда. Однако мне почему-то совсем не
хотелось есть.
Потом меня осенило. Я сделаю несколько снимков этого дерева и покажу их
Теунису. Быть может, увидев их, он перестанет делать вид, будто ему все
безразлично. А если что, я мог бы пересказать ему свой сон... Достав из
чехла фотоаппарат, я сделал несколько снимков как самого дерева, так и
окружавшего его ландшафта. На всякий случай я также сфотографировал один из
сверкавших на солнце снежных пиков. Может быть, я захочу сюда вернуться, и
тогда эти снимки пригодятся.

Засунув фотоаппарат в футляр, я вернулся на свое мягкое травянистое
ложе. Похоже, что это место под деревом обладало какой-то неведомой
чудодейственной силой. Во всяком случае, мне не хотелось его покидать.
Я глянул вверх, на странные листья округлой формы, и снова закрыл
глаза. Легкий ветерок играл в ветвях; их мягкий мелодичный шелест навеял на
меня сладкую истому, и вскоре я задремал. Внезапно я снова увидел
бледно-розовое небо и три солнца. Страна трех теней! И вновь величественный
храм предстал перед моим взором. Казалось, будто я лечу по воздуху, как
некий бестелесный дух, и разглядываю чудеса этого удивительного многомерного
мира. Причудливо изогнутые карнизы храма вселяли в меня безотчетный страх, и
я понял, что эту страну не видел еще ни один смертный даже в своих самых
дерзких грезах.
И снова передо мной возникла огромная зияющая дыра входа; меня словно
затягивало в это черное клубящееся облако. Казалось, что я гляжу в даль без
конца и без края. Я не нахожу слов, чтобы описать это чудовищное Ничто, эту
непроницаемую бездонную тьму, кишевшую невообразимыми тенями и предметами,
плодами безумия и бреда, столь же неуловимыми и призрачными, как мгла,
скрывающая таинственную Шамбалу.
Душа моя ушла в пятки. Я был смертельно испуган. Я кричал, не переводя
дух, и чувствовал, что схожу с ума. Затем, все еще во сне, я бросился бежать
и бежал бесконечно долго, охваченный предельным ужасом, но от чего именно я
спасался бегством, я не знал. И хотя я покинул этот храм и адскую бездну, в
глубине души я понимал, что мне суждено вернуться сюда и только чудо может
меня спасти.
Я открыл глаза. Дерева надо мной не было. Я лежал ничком на каменистом
склоне. Одежда моя находилась в самом плачевном состоянии, ладони были
исцарапаны в кровь. Я медленно поднялся на ноги, корчась от невыносимой
боли. Теперь я узнал то место, где находился это был холм, с которого я
впервые увидел ту опаленную зону. Выходит, что я проделал не одну милю,
находясь в бессознательном состоянии! Дерева не было в поле зрения, и я
облегченно вздохнул. Брюки мои были разодраны на коленях стало быть, часть
пути я проделал на четвереньках.
Я взглянул на солнце оно клонилось к западу! Где же я все это время
был? Я судорожно выхватил часы. Они остановились в 10.34.
II
- Так, значит, ты получил фотографии? произнес Теунис, лениво
растягивая слова. Я поднял голову и встретил его серый, холодный взгляд,
брошенный мне с другого конца обеденного стола. Три дня миновало с тех пор,
как я вернулся с Наделов Сатаны. Я, конечно, уже успел ему поведать о
видении, посетившем меня под деревом, но мой рассказ вызвал у него только
смех.
- Да, ответил я. Они пришли вчера вечером. Я еще даже не распечатал
пакет. Рассмотри их как следует если, конечно, они достаточно качественные.
Быть может, ты изменишь свое мнение.
Теунис усмехнулся, отхлебнул кофе. Я протянул ему нераспечатанный
конверт. Он тут же вскрыл его и достал снимки. Как только он увидел первый
из них, улыбка слетела с его лица. Он нервно затушил сигарету.
- Боже праведный, ты только погляди! Я принял у него из рук глянцевый
прямоугольник. Это был самый первый снимок дерева, сделанный мною с
расстояния примерно в пятьдесят футов. Я недоумевал, что могло так поразить
Теуниса в этом снимке. На переднем плане красовалось дерево, стоящее на
холме, под ним густые заросли травы, где я отдыхал, а вдали заснеженные
вершины гор.
- Вот! воскликнул я. Я же говорил...
- Приглядись получше! Теунис щелкнул ногтем по фотокарточке. Взгляни на
тени! Каждая скала, куст и дерево отбрасывают по три тени!
Он был прав... Я только теперь заметил, что от дерева падают целых три
тени, перекрывающие одна другую наподобие веера. Меня разом охватило
чувство, будто изображение на фотокарточке содержит какую-то несообразность,
что-то ненормальное. Листья выглядели какими-то уж чересчур сочными, чтобы
быть похожими на настоящие, а ствол был весь в безобразных утолщениях и
наростах. Теунис швырнул снимок на стол.
- Здесь что-то не так, пробормотал я. То дерево, которое я видел, не
было таким отвратительным, как это...
- Ты уверен? процедил Теунис. Впрочем, я, думаю, что ты видел там много
такого, что не попало, на эти снимки.
- Но на них попало то, чего я не видел!
- В том то все и дело. В этом ландшафте как будто что-то не на месте,
но что именно этого я никак не могу ухватить. Дерево как бы наводит на мысль
- но мысль эта выше моего понимания! Оно слишком неотчетливо, слишком зыбко,
слишком призрачно, чтобы быть настоящим!
Он нервно забарабанил пальцами по столу. Потод схватил остальные
фотографии и быстро их просмотрел.
Я взял со стола снимок, оброненный Теунисом, принялся его разглядывать,
стараясь вникнуть в каждую деталь и ощущая при этом какую-то странную
неловкость и неуверенность. Верхушки растений торчали в разные стороны;
трава в отдельных местах была беспорядочно спутана. Дерево выглядело очень
расплывчатым, как бы затянутым пеленой, но я хорошо различал мощные сучья и
полусогнутые стебли цветов, что, казалось, вот-вот должны были обломиться,
однако каким-то образом все же держались. И еще множество теней,
расположенных веером.

Между тем это были очень подозрительные тени либо слишком короткие,
либо слишком длинные в сравнении с объектами, от которых они падали, отчего
мне и стало не по себе. Но ведь в тот день я ничего этого не заметил...
Странный пейзаж! В нем было что-то до боли знакомое и в то же время столь же
далекое и непостижимое, как звезды за пределами галактики.
Теунис первым нарушил молчание.
- Ты, кажется, говорил, что в своем бредовом сне видел три солнца?
Я кивнул, не понимая, к чему он клонит. Потом вдруг меня осенило, и
когда я снова взглянул на фото, пальцы мои слегка дрожали. Мой сон! Ну
конечно!
- На других снимках то же самое, сказал Теунис. Та же неопределенность,
тот же намек. Пожалуй, я бы разобрался, в чем тут дело, увидел бы все в
истинном свете, но только здесь все слишком... Впрочем, если я погляжу на
них подольше, я, конечно, разберусь.
Какое-то время мы сидели, не произнося ни слова. Внезапно ко мне пришла
идея, подсказанная странным, необъяснимым желанием снова попасть к тому
самому дереву.
- Давай сходим туда вместе. Это займет у нас полдня.
- Будет лучше, если ты останешься здесь, задумчиво промолвил Теунис.
Сомневаюсь, что тебе удастся отыскать это место.
- Вздор, сказал я. Ведь у нас есть фотографии...
- А на этих фотографиях есть какие-нибудь известные тебе ориентиры?
Слова Теуниса заставили меня вздрогнуть. Внимательно проглядев
остальные снимки, я вынужден был признать, что никаких ориентиров на них
нет.
Теунис еле слышно бормотал и делал одну затяжку за другой.
- Совершенно обычная или почти обычная фотография ландшафта, который
явно не от мира сего. А чтобы с такой высоты были видны горы это просто
абсурд! Впрочем, погоди-ка!
Он вскочил со стула и бросился вон из комнаты. Я слышал, как он, громко
чертыхаясь, возится в нашей временной библиотеке. Не прошло и минуты, как он
- появился в дверях со старинным фолиантом в кожаном переплете под мышкой.
Теунис бережно раскрыл его и стал вглядываться в причудливый шрифт.
- Что это за книга? поинтересовался я.
- Это староанглийский перевод "Хроник Нафа", составленных Рудольфом
Йерглером, германским мистиком и алхимиком. Часть своих сведений он
позаимствовал у Гермеса Трисмегиста, древнеегипетского чародея. Тут есть
один абзац, который может представить для нас определенный интерес,
поскольку из него следует, что во всей этой истории намного больше
сверхъестественного, нежели ты предполагаешь. Слушай:
"Шел год Черного Козла, когда в Наф явилась Тень, которой нет места на
Земле и облик которой неуловим для взора смертного. И она питалась душами
человеков, и тех, кого она глодала, преследовали соблазнительные и
ослепительные видения, пока ужас и вечная ночь не настигали их. И они не
видели того, что так гложет их, ибо Тень принимала ложные обличья, известные
людям только из снов, и казалось, что лишь в Стране Трех Солнц можно
получить освобождение. Но сказано жрецами Старой Книги, что тот, кто увидит
Тень в ее подлинном обличье, а увидев останется в живых, тот сможет убежать
ее чар и вернуть ее в ту черную бездну, Откуда она происходит, Совершить же
это можно не иначе, как прибегнув к священной гемме, что хранится в храме
Ка-Нефера, Верховного Жреца. И когда та исчезла вместе с Фри-ном, тем самым,
что бросил вызов ужасу и бесследно сгинул, великий стон стоял в Нафе. Но
Тень, насытившись, оставила землю и не проголодается до тех пор, пока вновь
не свершится цикл и не настанет год Черного Козла".
Теунис замолчал. Услышанное окончательно сбило меня с толку, и я сидел,
широко раскрыв глаза. Наконец он снова заговорил:
- Ну, Сингл, теперь, я думаю, ты понимаешь, как тут все завязано. Нам
нет необходимости погружаться в эти мифы глубже, чем того требует данный
случай, однако я должен заметить, что, согласно древним поверьям, именно
сейчас идет так называемый год Черного Козла год, когда чудовищные ужасы из
Потусторонней Бездны якобы насылаются на землю, принося неисчислимые
бедствия. Нам не дано знать, как именно они себя проявят, но есть все
основания полагать, что в деле будут замешаны всякого рода видения и
галлюцинации. Скверно, что ты впутался в эту историю. Она может плохо
кончиться, и я умоляю тебя быть настороже. Но прежде всего я хочу
воспользоваться советом старины Йерглера и попытаться увидеть это явление в
его истинном обличье. К счастью, упомянутая им старинная гемма была-таки
найдена, и мне известно, где она хранится. Мы должны испытать ее действие
хотя бы на фотографиях. Эта гемма представляет собой нечто вроде линзы или
призмы правда, с ее помощью нельзя фотографировать. Человек с повышенной
восприимчивостью, поглядев сквозь нее, пожалуй, смог бы зарисовать
увиденное. Правда, эта процедура довольно рискованна наблюдатель может
повредиться в рассудке, ибо облик Тени принадлежит иному миру и вряд ли
приятен на вид. Но опасность возрастет стократ, если мы вообще не попытаемся
что-либо предпринять. И все же, Сингл, если тебе дорога жизнь и рассудок,
держись подальше от этого холма и от объекта, который ты принимаешь за
дерево.

Я чувствовал себя сбитым с толку еще более, неужели прежде.
- Но как могут живые существа извне существовать среди нас? воскликнул
я. И откуда нам знать, что они действительно существуют?
- Ты рассуждаешь с точки зрения обитателя нашей крошечной планеты,
возразил Теунис. Но ты же не станешь утверждать, что известный нам мир
является мерилом Вселенной. Перед самым нашим носом мелькают объекты,
которые нам и не снились. Современная наука резко расширила границы познания
и доказала, что мистики были не так уж далеки от истины...
Неожиданно я понял, что больше не могу глядеть на фотографию; мне
захотелось сжечь ее. Меня обуял космический ужас; он гнал меня прочь от
этого чудовищного снимка, ибо я смертельно боялся, что смогу узнать
какой-нибудь из изображенных на нем объектов.
Я взглянул на Теуниса. Он склонился над старинной книгой с очень
странным выражением на лице. Потом выпрямился.
- Давай отложим это дело на завтра. Я устал строить догадки, устал
удивляться. Я возьму на время гемму из музея и сделаю все, что в моих силах.
- Как хочешь, ответил я, Тебе нужно будет ехать в Кройдон?
Он кивнул.
- В таком случае мы отправимся вместе, решительно заявил я.
III
Я не вижу никакой необходимости в подробном изложении событий
последующих двух недель. Для меня они заключались в непрекращающейся борьбе
между безумным желанием вернуться к загадочному древу иллюзий и свободы и не
менее безумным страхом перед этим непостижимым феноменом и всем, что с ним
связано. То, что возвращение мое так и не состоялось, произошло не столько
из-за моего нежелания, сколько по чистой случайности. Между тем я знал, что
Теунис проявляет исключительную активность в неких изысканиях самого
странного толка изысканиях, включавших в себя тайную поездку в автомобиле и
возвращение в условиях величайшей конспирации. Несколько слов, брошенных им
вскользь по телефону, дали мне понять, что ему удалось раздобыть загадочный
предмет весьма древнего происхождения, упоминавшийся в том старинном
фолианте как "Гемма", и что он изыскивает средства применения этого предмета
к оставленным мною фотографиям.
Он также обмолвился о "поляризации", "преломлении" и "неизвестных науке
углах времени и пространства" и добавил, что мастерит какой-то аппарат вроде
камеры-обскуры для изучения загадочных фотоснимков с помощью геммы.
На шестнадцатый день я получил тревожное известие из кройдонской
лечебницы. Теунис находился там и желал немедленно меня видеть. Его хватил
какой-то странный удар: друзья нашли его распростертым ниц в бессознательном
состоянии у себя в комнате, куда они прибежали, услышав крики, исполненные
смертельного ужаса и страдания. Несмотря на слабость и беспомощность, Теунис
пришел в сознание и горел нетерпением сообщить мне что-то важное, а также
попросить меня выполнить поручение, не терпящее отлагательства. Вот и все,
что мне передали из лечебницы по телефону. Не прошло и часа, как я сидел y
постели больного, не переставая удивляться тем изменениям, какие претерпели
черты его лица за столь короткое время в результате волнений и нервного
напряжения. Теунис начал с того, что попросил сиделок оставить нас вдвоем.
- Сингл! Я видел ее! Голос его звучал хрипло и неестественно. Ты должен
немедленно уничтожить все снимки. Я взглянул на ее истинный облик и тем
самым вернул ее туда, откуда она происходит, но снимки все равно лучше
сжечь. То дерево больше никогда не появится на холме во всяком случае, я
надеюсь на это, пока через многие тысячи веков вновь не наступит год Черного
Козла. Теперь ты вне опасности и человечество тоже.
Он замолчал, переводя дыхание, а потом продолжал.
- Вытащи гемму из камеры и положи ее в сейф шифр тебе известен. Она
должна быть возвращена туда, откуда я ее взял ибо наступит время, когда она
снова потребуется для спасения мира. Пока я нахожусь здесь, мне будет
спокойнее, если я буду знать, что она в надежном месте. Не вздумай глядеть в
аппарат иначе она разделается с тобой так же, как со мной. И сожги эти
чертовы снимки... тот, что в камере, и все остальные...
На этом месте Теуниса оставили силы, он откинулся на подушку и закрыл
глаза. Вошли сиделки и знаками попросили меня удалиться.
Еще через полчаса я уже был у него дома и с любопытством разглядывал
продолговатый черный ящик, установленный на столе в библиотеке. Рядом
валялся опрокинутый стул. Ветер, врываясь в открытое окно, ворошил и кружил
по комнате разрозненные листы бумаги. Рядом с ящиком я заметил конверт
из-под фотографий, и странное чувство охватило меня. Всего несколько секунд
потребовалось мне для того, чтобы осмотреть аппарат и открепить от одного
его конца самый первый снимок дерева, а от другого небольшой прозрачный
кристалл цвета янтаря, обточенный под самыми немыслимыми углами.
Прикоснувшись к нему, я ощутил неприятные теплоту и покалывание, и мне
пришлось побороть отвращение, убирая его с глаз долой в настенный сейф
Теуниса. Держа в руках снимок, я испытывал противоречивую гамму чувств. И
когда он уже лежал в одном конверте с остальными, меня не оставляло
болезненное желание извлечь его оттуда, впиться глазами, броситься вон из
комнаты и бежать к холму туда, где находился изображенный на нем объект.

Характерные изображения линий на отдельных деталях снимка то и дело
всплывали у меня в памяти... За одними изображениями таились совсем
другие... непостижимые тайны в полузнакомых обличьях... Но одновременно во
мне действовал и противоположный, более здоровый инстинкт это был ни с чем
не сравнимый страх; именно он дал мне силы поспешно развести огонь в камине
и бросить туда проклятый конверт, который вскоре на моих глазах превратился
в пепел. При этом я понимал каким-то шестым чувством, что мир наконец-то
очистился от ужаса, на краю которого трепетал; ужаса, который не стал менее
чудовищным от того, что я не знал, в чем его суть.
Мне так и не удалось составить себе сколько-нибудь ясного представления
о причине постигшего Теуниса удара, да я и не осмеливался как следует
задуматься над этим. Примечательно, что у меня не возникло и тени желания
поглядеть в камеру, пока я не вынул из нее гемму и фотографию. То, что можно
было разглядеть на снимке через древний кристалл, используя его как своего
рода увеличительное стекло, не предназначалось в этом я почему-то был уверен
для восприятия человеком, желающим остаться в здравом уме. Что до меня, то я
уже стоял бок о бок с этим феноменом и находился под воздействием его чар в
тот момент, когда он пребывал на том дальнем холме в виде дерева и
нездешнего ландшафта. И у меня не возникало ни малейшего желания увидеть
подлинный облик того ужаса, которого мне чудом удалось избежать.
Ах, если бы я так и остался в блаженном полуневедении! Я мог бы
спокойнее спать по ночам. Однако судьбе было угодно, чтобы прежде чем выйти
из комнаты, я остановил свой взгляд на кипе бумаг, шуршавших на столе возле
черного ящика. Все листы были чистыми, за исключением одного на нем был
рисунок, наспех сделанный карандашом. Я сразу вспомнил слова Теуниса о
возможности зарисовать тот кошмар, что будет выявлен с помощью геммы, и
хотел было отвернуться от рисунка, но мое благоразумное намерение не устояло
перед врожденным любопытством. Искоса взглянув на рисунок, я увидел
неровные, торопливые штрихи, обрывавшиеся в том месте, где моего приятеля
хватил ужасный удар. Потом, как бы назло самому себе, я поглядел на
запретное изображение в упор и лишился чувств.
Я никогда не смогу дать полного описания того, что предстало моему
взору. Придя в себя, я швырнул листок в умирающее пламя и, шатаясь, побрел
домой по тихим, безлюдным улицам. В душе я славил Господа за то, что не стал
разглядывать снимок через кристалл, и истово молил Его помочь мне забыть
сделанный Теунисом набросок, лишь отчасти передававший то, что он увидел
своими глазами. Отныне я уже не тот, что прежде. Даже в самых невинных
пейзажах мне чудится некий смутный, двусмысленный намек на те безымянные
богомерзкие явления, что, может статься, лежат в их основе и составляют их
истинную сущность. И это при том, что рисунок Теуниса был таким
приблизительным, таким неполным в сравнении с тем, что он видел собственными
глазами, если судить по его осторожному рассказу!
На рисунке сохранилось лишь несколько основных элементов ландшафта.
Остальная его часть была застлана какой-то странной, невообразимой
туманностью. Все более или менее знакомые предметы составляли здесь часть
какого-то непонятного, смутного существа явно неземного свойства явления, в
грандиозности своей недоступного охвату взором смертного, явления бесконечно
чуждого, чудовищного и ужасного, если судить по тому его фрагменту, что
присутствовал на изображении.
Там, где я своими глазами видел причудливо изгибающийся, словно живой,
ствол дерева, на рисунке была изображена какая-то мерзкая бесформенная лапа,
пальцы или щупальца которой отвратительно простирались вперед, словно
пытаясь нащупать нечто, находившееся на земле под ними. Мне также
показалось, что участок травы прямо под этими жирными скрюченными пальцами
был примят таким образом, будто на нем незадолго до того лежал человек. Но
рисунок был сделан слишком небрежно, а посему я ни в чем не могу быть уверен
окончательно.
The Tree On The Hill (with Duane W. Rimel; May 1934) Перевод
О.Мичковского
Говард Ф.Лавкрафт. Другие боги

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

На высочайшей из земных вершин живут боги земли, и ни один человек не
отважится сказать, что ему довелось видеть их. Когда-то они обитали на
других вершинах, пониже, но с тех пор, как род людской начал
распространяться с равнин на скалистые снежные склоны, боги стали уходить на
все более и более недоступные горы, пока в конце концов не осталось им
последней, самой высокой вершины. Покидая прежние горы, они забирали с собой
все свои знаки, и лишь однажды, как гласит молва, оставили некий образ,
высеченный на поверхности пика Нгранек.

Сейчас боги поселились на неведомом Кадафе, что стоит в холодной
пустыне, куда не ступала нога человека, и стали они суровыми и
безжалостными, ибо не осталось для них горы выше этой горы, на которой они
могли бы скрыться в случае прихода людей. Боги стали суровыми и
безжалостными, и если раньше они смирялись, когда смертные вытесняли их с
обжитых мест, то теперь пришедшие к ним люди не возвращаются назад.
Неведение людей о Кадафе, что стоит в холодной пустыне великое благо для
них, ибо в противном случае они непременно предпринимали бы неблагоразумные
попытки взобраться на Кадаф.
Временами, когда богов земли охватывает тоска по старым обиталищам, они
выбирают одну из тихих безлунных ночей и приходят на вершины, где жили
прежде. Там негромко плачут они, предаваясь играм, как в те времена, когда
они были единственными обитателями этих незабвенных склонов. Однажды люди
видели слезы богов над сияющей белоснежной шапкой Тураи, но приняли их за
дождь, в другой раз услышали вздохи богов в заунывном вое ветра, что гулял в
предрассветных сумерках на Лерионе. Боги имеют обыкновение путешествовать на
облаках, что служат им кораблями, а потому мудрые старики из окрестных
деревень не устают рассказывать легенды, предостерегающие людей от подъема
на некоторые из высоких вершин облачными ночами ведь боги сейчас не столь
снисходительны, как в прежние времена.
В Ультаре, что лежит за рекой Скай, жил когда-то старик, жаждущий
увидеть богов земли; он глубоко изучил семь тайных книг земли и был знаком с
Пнакотическими Рукописями , повествующими о далеком, скованном морозами
Ломаре. Звали его Барзаи Мудрый, и вот что рассказывают жители деревни о
том, как он взошел на гору в ночь необычного затмения. Барзаи знал о богах
так много, что мог бесконечно рассказывать об их образе жизни и привычках.
Он разгадал столько их тайн, что в конце концов его самого стали считать
полубогом. Именно он дал мудрый совет гражданам Ультара, когда они приняли
свой выдающийся закон, запрещающий убийство кошек, и он же первым поведал
молодому священнику Аталю о том, куда уходят эти самые черные кошки в
полночь накануне праздника Святого Иоанна. Барзаи знал очень много о богах
земли и проникся желанием увидеть их лица. Он верил, что знание великих тайн
богов защитит его от их гнева и потому решил взойти на вершину высокой
скалистой Хатег-Кла в ночь, когда, как ему было известно, они соберутся там.
Хатег-Кла расположена в сердце каменистой пустыни, что начинается за
Хатегом, по имени которого гора и названа, и вздымается она подобно каменной
статуе в безмолвном храме. Ее пик всегда окутан траурным туманом ведь туманы
являются памятью богов, а боги любили Хатег-Кла больше других своих
обиталищ. Боги земли часто прилетают туда на своих облачных кораблях и
окутывают бледной дымкой склоны, чтобы никто не видел, как они исполняют
танец памяти на вершине при ярком свете луны. Обитатели Хатега говорят, что
взбираться на Хатег-Кла опасно в любое время, но смертельно опасно
взбираться туда в ночь, когда бледная дымка окутывает вершину и скрывает из
вида луну; однако Барзаи, пришедший из соседнего
Ультара вместе с молодым священником Аталем, своим учеником, не обратил
внимания на эти предостережения. Будучи всего-навсего сыном содержателя
гостиницы, Аталь порядочно трусил; другое дело Барзаи, чей отец владел
землей и жил в старинном замке, у Барзаи не было в крови присущего другим
суеверного страха, и он только посмеивался над боязливыми деревенскими
жителями.
Несмотря на уговоры крестьян, Барзаи и Аталь отправились из Хатега в
каменистую пустыню; сидя у костра на ночных привалах, они без устали
говорили о богах земли. Они шли день за днем, а вдали вздымалась к небесам
огромная Хатег-Кла, окруженная ореолом траурной дымки. На тринадцатый день
они достигли подножия горы, и Аталь осмелился заикнуться о своих опасениях.
Но старый и многоопытный Барзаи не ведал страха и потому смело направился
вверх по склону, по которому не взбирался ни один человек со времен Сансу,
чьи деяния с благоговейным ужасом описаны в замшелых Пнакотических Рукописях
Путь двух странников пролегал среди скал и был опасен из-за часто
встречающихся ущелий, крутых утесов и горных обвалов. Постепенно стало очень
холодно, пошел снег, и Барзаи с Аталем начали поскальзываться и падать, но
все так же ползли и продирались вверх с помощью своих посохов и топоров. Под
конец воздух стал разреженным, небеса изменили цвет с голубого на черный, и
путникам стало тяжело дышать но они упорно продвигались все дальше и дальше
вверх, изумляясь необычности пейзажа и содрогаясь при мысли о том, что
увидят они на вершине, когда скроется луна, и гора окутается бледной дымкой.
В течение трех дней взбирались они и наконец приблизились к самой крыше
мира, после чего расположились под открытым небом, ожидая, когда луна
скроется в облаках.

Четыре ночи минуло с того времени, когда они разбили лагерь в ожидании
облаков; однако тех все не было, и луна по-прежнему источала холодное сияние
сквозь тончайшую траурную дымку, накинутую вокруг безмолвной вершины. На
пятую ночь, когда наступило полнолуние, Барзаи заметил далеко на севере
несколько плотных облаков и поднял на ноги Аталя. Они принялись внимательно
следить за их приближением. Могучие и величественные, облака медленно плыли
в их сторону, будто осознавая направление своего движения, приблизившись же,
они выстроились цепью вокруг пика высоко над головами наблюдателей, сокрыв
луну и вершину от их взоров. В течение долгого часа Барзаи с Аталем смотрели
кругом во все глаза, но видели лишь водоворот туманных паров и
образовавшийся облачный щит, который постепенно уплотнялся и наполнял их
души все большей и большей тревогой. Барзаи был мудр, много чего знал о
богах земли; он напряженно вслушивался, стараясь уловить звуки, которые хоть
что-нибудь могли сказать ему; Аталь же проникся холодом тумана и зловещим
молчанием ночи, и великий страх охватил его. И когда Барзаи двинулся к
вершине и энергичным взмахом руки позвал за собой Аталя, прошло немало
времени, прежде чем тот пошел следом.
Туман настолько сгустился, что трудно было находить путь, и когда Аталь
наконец пошел за Барзаи, он смог лишь смутно различать серый силуэт своего
спутника вверху на склоне, неясно вырисовывавшемся в лунном свете, который
едва пробивался сквозь облака. Барзаи шагал далеко впереди, и, несмотря на
почтенный возраст, восхождение, казалось, стоило ему меньших сил, чем Аталю;
он нисколько не боялся туч, которые вырастали перед ним и преодолеть которые
было под стать только очень сильному и бесстрашному человеку, и ни на
секунду не останавливался перед широкими черными ущельями, перепрыгнуть
которые Аталю удавалось с огромным трудом. Так неукротимо взбирались они
вверх, зависая над скалами и безднами, скользя и спотыкаясь, и порой их
охватывал благоговейный ужас, вызванный необъятностью и устрашающей тишиной
холодных ледяных пиков и безмолвных гранитных скал.
Барзаи пропал из поля зрения Аталя совершенно неожиданно, после того,
как начал взбираться на чудовищный утес, который внезапно стал у него на
пути и который мог перекрыть дорогу любому смертному, не вдохновленному
богами земли. Аталь находился далеко внизу и был занят размышлениями о том,
что он будет делать, достигнув неприступного утеса, как вдруг с удивлением
обнаружил, что заоблачный свет усилился, как если бы выступающая из тумана
вершина с залитым лунным светом местом встречи богов вдруг оказалась совсем
рядом. Карабкаясь в направлении выступающего утеса и светового пятна, он
ощутил потрясение, по силе своей не сравнимое ни с каким другим, испытанным
им ранее. Ибо сквозь сильный туман услышал он голос Барзаи, который бешено и
восторженно кричал:
- Я слышу богов. Я слышу, как боги земли поют во время пиршества на
Хатег-Кла! Барзаи-Пророк знает голоса богов земли! Туман рассеивается, луна
светит ярко, и я обязательно увижу, как бешено танцуют боги на Хатег-Кла,
которую они любили в юности. Мудрость Барзаи сделала его выше богов земли, и
все их заклинания и запреты ничто для него; Барзаи увидит богов, заповедных
богов, богов земли, которые с презрением отвергают человеческий взор!
Аталь не мог слышать голосов, о которых говорил Барзаи, но очень
надеялся услышать, ибо в тот момент он был уже близко от выступающего утеса
и осматривал его, пытаясь отыскать опору для ног. Затем ушей его вновь
достиг голос Барзаи, который стал пронзительней и громче:
- Туман почти рассеялся, и луна отбрасывает тени на склон; голоса богов
земли выдают их испуг и неистовство, они боятся прихода Барзаи Мудрого,
который более велик, чем они... Свет луны колеблется, когда боги земли
танцуют под ней; я увижу, как танцуют боги, как они прыгают и завывают в
лунном свете... Свет становится тусклым, и боги боятся...
В то время как Барзаи выкрикивал все это, Аталь ощутил странные
изменения в окружавшем его пространстве. Было похоже, что законы земли
отступили перед более высокими законами ибо хотя путь был как никогда крут и
опасен, ведущая к вершине тропа вдруг сделалась пугающе легкой для
восхождения, а выступающий вертикально вверх утес вдруг перестал
представлять собой какое бы то ни было препятствие. Едва он достиг его, как
заскользил, невзирая на опасность, вверх по выпуклой поверхности. Лунный
свет странным образом ослабел, и как только Аталь завершил свой крутой
подъем сквозь туман, он услыхал, как Барзаи Мудрый надрывно кричит в тени:
- Луна темна, и боги танцуют в ночи; и ужас разлит по небу, ибо на луну
опустилось затмение, которое не предрекала ни одна из человеческих книг или
книг богов земли... Неведомое волшебство нисходит на Хатег-Кла, ибо
пронзительные крики испуганных богов обратились в смех, а ледяные склоны
бесконечно вздымаются в черные небеса, куда поднимаюсь и я... Эй! Эй!

Наконец-то! В тусклом свете вижу я богов земли!
И в этот момент Аталь, только что совершивший головокружительный подъем
на невообразимую кручу, услышал во тьме отвратительный смех, перемежающийся
воплем, какого никогда не слыхал и никогда не услышит ни один человек
(забудем о воплях, что роятся в ослепительном свете бессвязных ночных
кошмаров) воплем, в котором дрожь ужаса и мука всей прожитой жизни, которая
вот-вот оборвется, слились в одном чудовищном мгновении:
- Другие боги! Это другие боги! Это боги внеземного ада, что стерегут
слабых богов земли!.. Отведи взор... Поспеши прочь... Не смотри! Не смотри!
О, мщение бесконечных бездн... О, эта проклятая, эта дьявольская пропасть...
Милосердные боги земли, я падаю в небеса!
И в тот момент, когда Аталь закрыл глаза, заткнул уши и попытался
спрыгнуть вниз, силясь преодолеть это ужасное, исходящее из неведомых высот
притяжение, раздался на Хатег-Кла тот чудовищный раскат грома, что разбудил
добропорядочных крестьян и честных горожан Хатега, Нира и Ультара, и сквозь
облака увидели они то самое необычайное затмение луны, которое никогда не
предсказывалось ни в одной из книг. И когда луна наконец скрылась, Аталь
пришел в себя на снегу, покрывающем склоны Хатег-Кла, гораздо ниже того
места, до которого он дошел, и не увидел он там ни богов земли, ни других
богов.
А в замшелых Пнакотических Рукописях говорится, что когда мир был
молодым и Сансу взошел на Хатег-Кла, он не обнаружил там ничего, кроме
безмолвных льдов и скал. Но после того, как жители Ультара, Нира и Хатега
преодолели свой страх и взошли по тем проклятым кручам в поисках Барзаи
Мудрого, они увидели, что на голом утесе вершины был высечен странный символ
гигантских пятьдесят локтей в ширину размеров, как если бы какой-то
титанический резец прошелся по скале. И символ этот был подобен тому,
который ученые люди встречали в наиболее таинственных и жутких частях
Пнакотических Рукописей , оказавшимся слишком древними, чтобы их можно было
прочесть. Вот и все, что увидели они.
Барзаи Мудрый так и не был найден, и никто не мог уговорить праведного
священника Аталя помолиться за упокой его души. Более того, и по сей день
жители Ультара, Нира и Хатега боятся затмений, и темными ночами, когда
бледная дымка скрывает вершину горы и луну, они без устали повторяют свои
молитвы. А над дымкой, окутавшей Хатег-Кла, боги земли по-прежнему исполняют
иногда свой танец памяти ведь они знают, что ничто и никто не может помешать
им; они любят приплывать с неведомого Кадафа на облачных кораблях и
предаваться своим древним играм, совсем как в те времена, когда земля была
молодой, а люди не были одержимы мыслями о восхождений на недоступные им
вершины.
Перевод Е. Мусихина
Говард Ф.Лавкрафт. Единственный наследник

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

"Иные дома, подобно иным людям, способны
однажды раз и навсегда снискать себе мрачную
репутацию обиталища сил зла. Наверное, все дело в
своеобразной ауре злодеяний, свершившихся
некогда под их крышами она-то и пробуждает в
вашей душе необъяснимый страх, спустя много лет
после того, как реальные злодеи во плоти и крови
покинули этот лучший из миров. Неведомые флюиды
темных страстей убийцы и предсмертного ужаса его
жертвы проникают в ваше сердце, и вы, будучи
просто любопытствующим наблюдателем, не имеющим
никакого отношения к некогда совершенному здесь
преступлению, внезапно чувствуете, как
напряглись ваши нервы, забегали по телу мурашки и
похолодела в жилах кровь..."
Алджернон Блэквуд1
У меня нет ни малейшего желания возвращаться к тайне дома Шарьера ни
один здравомыслящий человек не стал бы цепляться за подобные воспоминания, а
напротив, постарался бы как можно скорее от них избавиться или, в крайнем
случае, убедить себя в их нереальности. И все же мне придется поведать миру
о своем недолгом знакомстве с таинственным домом на Бенефит-стрит и о
причине моего панического бегства из его стен, ибо я считаю своим долгом
спасти невиновного человека, оказавшегося на подозрении у полицейских после
безуспешных попыток последних найти объяснение одному слишком поздно
сделанному открытию. Несколько лет тому назад мне довелось стать участником
событий, немногие сохранившиеся следы которых ныне приводят в ужас почтенных
обитателей города.

Как известно, многие любители и знатоки старины печальным образом
сочетают в себе интерес к древним домам и предметам с поразительным
нежеланием выяснять что-либо о судьбе, помыслах и намерениях их создателей и
прежних владельцев. А ведь практически каждый исследователь, посвятивший
себя изучению людских обиталищ, имеет все шансы столкнуться с тайной куда
более важной и увлекательной, нежели дата сооружения какого-нибудь флигеля
или двускатной крыши, и найти правильную разгадку этой тайны, какой бы она
ни была невероятной, ужасающей или даже кто знает? дьявольской. Имя Элайджи
Этвуда кое-что значит в среде истинных любителей старины; из соображений
скромности не стану распространяться здесь о собственной персоне, но думаю,
не будет зазорным упомянуть о том факте, что в справочниках по антиквариату
вашему покорному слуге уделен не один абзац.
Я приехал в Провиденс, штат Род-Айленд, в 1930 году, намереваясь
пробыть в нем лишь несколько дней и затем отправиться в Новый Орлеан. Но все
мои планы расстроились в первый же день, когда я увидел дом Шарьера на
Бенефит-стрит так неожиданно и бесповоротно может завладеть сердцем любителя
старины только какой-нибудь необычный дом на улице новоанглийского города,
явно выделяющийся на фоне соседних зданий своим почтенным возрастом и
окруженный некоей не поддающейся определению аурой, отталкивающей и
притягательной одновременно.
Информация, которую я получил о доме Шарьера (заключавшаяся в том, что
в нем обитает нечистая сила), мало чем отличалась от почерпнутых мною в
"Журнале Американского фольклора" сведений о большинстве старых, покинутых
людьми жилищ будь то основательные постройки представителей цивилизованного
мира, землянки австралийских аборигенов, хижины полинезийцев или примитивные
вигвамы американских индейцев. Не хочу распространяться здесь о призраках,
однако скажу, что мой богатый жизненный опыт позволяет вспомнить кое-какие
явления, которые никак не поддаются объяснению с научной точки зрения, хотя,
с другой стороны, обладая достаточно трезвым умом, я верю в то, что рано или
поздно, когда наука сделает очередной шаг вперед, эти объяснения будут
найдены.
В доме Шарьера, конечно же, не водилось нечистой силы в прямом смысле
этого слова. По его комнатам не бродили, гремя цепями, угрюмые призраки, в
полночь под его крышей не раздавалось страшных завываний, и замогильные
силуэты не вставали в колдовской час, неся предупреждение о близком
наступлении рокового конца. Но нельзя было отрицать того, что некая мрачная
аура зла? ужаса? иных необъяснимых явлений? витает над домом, и, не надели
меня природа достаточным хладнокровием, этот особняк, без сомнения, давно бы
свел меня с ума. В сравнении с другими домами подобного рода этот обладал не
столь ощутимой аурой, но в то же время он прямо-таки давил на сознание
своей, если хотите, старинностью нет, не тяжестью веков своего существования
на этой земле, но глубочайшей седой древностью несравненно более ранних эпох
бытия, когда мир был еще совсем молодым; и это показалось мне странным, ибо
дом, как бы ни был он стар, все же вряд ли стоял здесь более трех столетий.
Я не мог сдержать восхищения, увидев его в первый раз, и это было
восхищение знатока, нежданно-негаданно встретившего среди скучных зданий
типичной новоанглийской постройки замечательный образец архитектуры XVII
века в квебекском стиле, о котором я имел достаточно четкое представление,
ибо в Квебеке, да и в других городах Северной Америки, бывал много раз. В
Провиденсе же я оказался впервые; впрочем, в мои намерения не входило
останавливаться здесь надолго меня ждал Новый Орлеан, а Провиденс был всего
лишь промежуточным пунктом, куда я завернул, чтобы проведать своего старого
друга, тоже весьма известного антиквара. Направляясь к нему на Барнз-стрит,
я и наткнулся на дом, о котором веду сейчас свой рассказ. Переполнившее меня
тогда чувство сугубо профессионального восхищения не помешало мне, однако,
разглядеть, что он стоит незаселенным, и, враз позабыв о запланированной
поездке в Новый Орлеан, я тут же принял решение снять его для себя и пожить
в нем некоторое время. Быть может, это желание, будучи минутной блажью, так
и осталось бы неосуществленным, если бы не та странная неохота, с которой
Гэмвелл (так звали моего друга) отвечал на мои настойчивые расспросы об этом
особняке. Более того, я почувствовал, что мой приятель не желает, чтобы я
даже близко подходил к этому дому. Боюсь, впрочем, показаться несправедливым
по отношению к бедняге ведь тогда дни его были уже сочтены, хотя оба мы еще
не подозревали об этом. Гэмвелл принял меня не в кабинете, как обычно, а в
спальне, где он лежал в постели, мрачно уставившись в потолок. Видимо, он
чувствовал себя прескверно, и даже мой визит не очень его обрадовал,
несмотря на то, что мы не виделись уже несколько лет. Пристроившись у
изголовья больного, я с ходу принялся расспрашивать его о доме,
предварительно весьма подробно обрисовав его. Столь детальное описание
понадобилось мне для безошибочной идентификации этого сооружения ведь я не
знал тогда о нем ровным счетом ничего, в том числе и названия.

Гэмвелл сказал, что владельцем дома был некий Шарьер французский
хирург, в свое время приехавший сюда из Квебека. "А кто его построил?"
спросил я у Гэмвелла, но этого мой друг не знал; единственным именем,
которое он назвал мне, было имя Шарьера. "Высокий человек с грубой, словно
потрескавшейся кожей я видел его от силы два-три раза, но никто не может
похвастаться тем, что встречал его чаще. Он тогда уже оставил свою
практику", вот что сообщил мне Гэмвелл о Шарьере. Что и говорить не очень-то
щедрая информация о загадочном хозяине заинтересовавшего меня дома. Впрочем,
после некоторого молчания Гэмвелл продолжил изложение фактов о докторе и его
таинственной обители, и я узнал, что в то время, когда мой друг только начал
проявлять интерес к необычному особняку, Шарьер уже жил там возможно, вместе
со старшими членами его семейства, хотя относительно последних у Гэмвелла не
было твердой уверенности. Три года тому назад, в 1927 году, этот мрачный
отшельник тихо скончался; во всяком случае, местная "Джорнел" настаивала
именно на упомянутой дате к слову сказать, единственной дате, выловленной
мною из крайне скудного жизнеописания доктора Шарьера; все остальное было
сокрыто пеленой неизвестности. За все время, прошедшее после смерти
отставного хирурга, в доме лишь однажды поселились жильцы семья заезжего
адвоката, однако уже через месяц они уехали оттуда, жалуясь на сырость и
неприятные запахи. С тех пор он так и стоит пустым, до некоторого времени
надежно защищенный от посягательств городских властей, среди представителей
которых нашлось бы немало охотников сровнять его с землей, дело в том, что
доктор Шарьер, оставив после себя солидную сумму, поручил одной юридической
конторе своевременно выплачивать из нее все налоги в городскую казну в
течение, как говорили, двадцати лет, обеспечивая тем самым сохранность дома
на случай, если объявятся наследники доктора кто-то припомнил в этой связи,
что в письмах покойного хирурга содержались туманные намеки на некоего
племянника, якобы состоящего на военной службе во Французском Индокитае. Все
попытки разыскать этого племянника не увенчались, однако, успехом, и дом был
оставлен в покое до истечения указанного в завещании доктора Шарьера срока.
- Я хотел бы его снять, сказал я Гэмвеллу. Услышав мои слова, Гэмвелл,
несмотря на свое плохое самочувствие, резко приподнялся на локте в знак
протеста.
- Это блажь, Этвуд, произнес он дрожащим голосом. Она пройдет. Лучше
оставь свою затею я слышал много нехорошего об этом доме.
- Например? стал допытываться я. Но Гэмвелл не желал говорить на эту
тему, а только слабо покачал головой и закрыл глаза.
- Думаю посмотреть его завтра, продолжал я.
- После Квебека ты не найдешь там ничего нового, поверь мне, сказал
Гэмвелл.
В конечном счете, отговаривая меня от этой сделки, мой друг добился
прямо противоположного результата, лишь укрепив во мне желание поближе
познакомиться с домом Шарьера. Конечно, я отнюдь не собирался провести в нем
всю оставшуюся жизнь в мои планы входило снять дом на полгода или что-то
около того и превратить его в базовый пункт для своих экспедиций в сельскую
местность вокруг Провиденса, весьма привлекательную для меня с
профессиональной точки зрения я рассчитывал найти немало интересного в
старинных усадьбах и небольших селениях... В конце концов Гэмвелл сдался и
назвал мне юридическую контору, на попечение которой был оставлен дом
Шарьера. Не мешкая, я обратился туда с соответствующим заявлением и вскоре
стал полноправным хозяином особняка "на период, не должный превышать шести
месяцев, или меньший период, в случае если того пожелает наниматель".
Я сразу же перебрался в снятый мною дом и первым делом обнаружил, что в
нем не проведено электричество. Признаться, это не очень-то меня обрадовало;
слава Богу, что хоть работал водопровод. Многочисленные комнаты особняка
освещались керосиновыми лампами самых разнообразных форм и размеров иные из
них, без сомнения, были изготовлены еще в позапрошлом столетии. Я ожидал
встретить в доме следы запустения, которые у меня привычно ассоциируются с
многолетними скоплениями пыли и паутины, и был немало удивлен, обнаружив
полное отсутствие вышеупомянутых свидетельств заброшенности жилья. Это было
тем более странно, что юридическая контора, о которой я говорил выше "Бейкер
и Гринбоу", как будто бы не ставила своей задачей содержать вверенную ей
недвижимость в чистоте и порядке в ожидании единственного оставшегося в
живых представителя рода Шарьеров, могущего в любую минуту прибыть в
Провиденс и заявить о правах на свою собственность.
Дом полностью оправдал все мои ожидания. Не смотря на свой немалый
возраст, он был еще крепок "построен на века", как говорится в таких слу
чаях. Комнаты отличались какой-то несуразностью 'размеров они были либо
огромными, либо крошечными и давили на психику мрачной, неестественной
желтизной своих стен, обнажившихся под давным давно отклеившимися обоями.

Здание было двухэтажным, однако до отказа набитый старым хламом верхний этаж
выполнял, скорее, роль чердака видимо, последнее время там никто не жил; и в
то же врем вся обстановка, да и самый дух нижнего этажа красноречиво
свидетельствовали о том, что еще не так давно в этих стенах обитал
хирург-отшельник. Одна из комнат явно служила ему лабораторией, а другая,
примыкавшая к ней, наверняка была кабинетом; оказавшись в этих помещениях, я
не мог отделаться от чувства, что каким-то странным и непостижимым образом
приблизился к покойному Шарьеру чуть ли не на расстояние вытянутой руки как
в пространстве, так и во времени; во всяком случае, обе комнаты выглядели
так, будто доктор находился в них всего минуту назад, проделывая
какой-нибудь диковинный опыт, но, захваченный врасплох моим неожиданным
появлением, принужден был поспешно скрыться. Похоже, что проживавший здесь в
течение недолгого месяца адвокат ни разу не заходил ни в кабинет, ни в
лабораторию; впрочем, дом был достаточно велик для того, чтобы можно было
разместиться в нем, не вторгаясь в эти уединенные помещения, обращенные
окнами в сад, сейчас сильно заросший невзрачными кустами и деревьями.
Расположенный позади особняка, сад занимал в ширину примерно одинаковое с
ним пространство, а от участка, примыкавшего к соседнему дому, его отделяла
высокая каменная стена.
Было очевидно, что смерть застигла доктора Шарьера в момент проведения
какого-то опыта; признаюсь, суть его очень заинтересовала меня, ибо он явно
выпадал из разряда обычных хотя бы потому, что человеческий организм являлся
в нем не единственным и далеко не главным предметом исследования. Во всяком
случае, на столе в кабинете я нашел великое множество рисунков с
изображениями самых разнообразных рептилий и земноводных; причудливые, почти
каббалистические, эти рисунки походили на виденные мною ранее
физиологические карты. Среди изображенных на них видов преобладали
представители отряда Loricata2 и родов Crocodylus и Osteolaemus,
хотя встречались здесь и рисунки Gavialis, Tomistoma, Caiman и
Alligator3, а также наброски с изображениями более ранних
представителей класса рептилий, живших чуть ли не в юрском периоде. Впрочем,
эти интригующие рисунки, которые красноречиво свидетельствовали о более чем
странной направленности научных интересов усопшего хирурга, все же не
вызвали бы у меня охоты выяснять обстоятельства жизни и смерти доктора, если
бы в самой атмосфере этого дома я не ощущал какой-то тайны, возможно,
уходящей корнями вглубь столетий.
И дом, и его интерьер были совершенно типичными для своего времени;
водопровод здесь провели, конечно же, намного позже. Сначала я склонялся к
мысли, что доктор построил его сам, однако Гэмвелл в ходе нашей беседы,
состоявшей в основном из моих настойчивых расспросов и его уклончивых
ответов, дал мне понять, что я ошибаюсь; не упомянул он и о том, в каком
возрасте скончался доктор. Ну хорошо, рассуждал я, пусть Шарьер покинул наш
мир, будучи примерно восьмидесяти лет от роду но и в этом случае он, конечно
же, никак не мог быть создателем дома, воздвигнутого примерно около 1700
года, то есть более чем за два столетия до его смерти! Так что, скорее
всего, дом просто носил имя своего последнего долговременного обитателя, но
не творца. На том я бы и успокоился, если бы, решая эту задачу, не наткнулся
на несколько весьма странных фактов, плохо согласующихся как между собой,
так и со здравым смыслом вообще.
Например, мне не удалось найти ни одного достоверного источника,
который бы содержал такую немаловажную информацию, как год рождения доктора
Шарьера. Я разыскал его могилу; к моему удивлению, она оказалась в
собственных его владениях в свое время он получил от властей разрешение быть
захороненным в саду рядом с домом. Могила располагалась неподалеку от
старого колодца, который, хотя и являлся едва ли не ровесником этого
необычного особняка, стоял, как ни в чем не бывало, под аккуратным навесом с
ведром и прочими необходимыми приспособлениями. Однако даты рождения доктора
не было и на могильной плите: на ней стояли только имя: Жан-Франсуа Шарьер,
род занятий: хирург, места проживания или занятия врачебной практикой:
Байонна, Париж, Пондишери, Квебек, Провиденс и год его смерти: 1927. Эта
пелена таинственности вокруг даты рождения доктора подвигла меня на новые
поиски, и, припомнив имена своих знакомых, которые жили в указанных на
могильной плите городах, я разослал туда письма с просьбой сообщить о
Жане-Франсуа Шарьере все, что им только было известно.
Результат не заставил себя долго ждать уже через две недели я получил
от своих адресатов массу интересующих меня сведений. Однако и на этот раз
меня ожидало разочарование, ибо туман вокруг таинственной личности доктора
Шарьера ни в коей степени не рассеялся напротив, теперь он казался еще более
непроницаемым. Прежде всего я распечатал письмо из Байонны города, название
которого стояло первым на могильной плите; скорее всего, именно в Байонне
или в ее окрестностях доктор появился на свет. Следующими были письма из
Парижа, идущего вторым в упомянутом перечне городов, и из Лондона, где жил
мой приятель, имевший доступ к архивам колониальной администрации в Индии.

Последним шло письмо из Квебека. Что же удалось мне выудить из этой
корреспонденции? В общем-то ничего, кроме загадочной последовательности дат.
Но каких дат! Начнем с того, что Жан-Франсуа Шарьер , действительно родился
в Байонне но родился в 1636 году! В Париже его имя тоже было известно
носивший его семнадцатилетний юноша прибыл в столицу в 1653 году и в течение
трех лет обучался там врачебному искусству у Ричарда Уайзмена, бежавшего из
Англии роялиста4. В Пондишери, а позже на Коромандельском Берегу
в Индии слышали о некоем докторе Жане-Франсуа Шарьере, хирурге французской
армии, который состоял там на службе с 1674 года. И, наконец, последнее
упоминание о докторе Шарьере относилось к Квебеку начиная с 1691 года он
практиковал там в течение шести лет, а потом уехал из города неизвестно куда
и с какой целью.
Вывод напрашивался сам собой пресловутый доктор Жан-Франсуа Шарьер,
родившийся в 1636 году в Байонне и бесследно затерявшийся после своего
отъезда из Квебека в тот самый год, когда был возведен дом на Бенефит-стрит,
являлся предком последнего его обитателя и носил одно с ним имя. Но в этом
случае налицо был зияющий пробел между 1697 годом и периодом жизни доктора
Шарьера, скончавшегося три года назад, ибо о семье доктора Жана-Франсуа
Шарьера, жившего на исходе XVII века, не было известно ровным счетом ничего;
даже если мадам Шарьер и дети, рожденные ею от доктора, когда-то и
существовали в природе а иначе как бы смогла протянуться до XX века линия
этого старинного рода, то о них не было никаких достоверных свидетельств.
Могло статься и так, что, живя в Квебеке, Шарьер оставался холостым и
женился только по приезде в Провидено, будучи тогда в почтенном уже возрасте
ему должен был исполниться в то время 61 год. Однако мне не удалось найти ни
одной записи о его женитьбе, чем я был в высшей степени озадачен, хотя как
специалист отдавал себе отчет в том, что при разгадке такого рода тайн
трудности совершенно неизбежны. В общем, я был твердо настроен продолжать
свои поиски.
Решив подойти к решению проблемы с другой стороны, я обратился в фирму
"Бейкер и Гринбоу" в надежде узнать от них что-нибудь существенное о
покойном Шарьере. На этот раз господа юристы встретили меня с еще меньшим
энтузиазмом, нежели во время моего предыдущего визита, тем более что первый
же мой вопрос явно поставил их в тупик. "Как выглядел доктор Шарьер?"
спросил я, и после долгого напряженного молчания оба законника признались,
что они в глаза его не видели и что все распоряжения он отдавал в письмах,
прилагая к ним чеки на солидные суммы; они начали оказывать услуги доктору
примерно за шесть лет до его смерти и продолжают оказывать их сейчас, однако
до того Шарьер никогда не прибегал к их помощи.
Удовлетворившись пока этим, я принялся расспрашивать их о племяннике
покойного хирурга, поскольку наличие такого родственника подразумевало по
крайней мере тот факт, что у Шарьера были некогда брат или сестра. Но и
здесь меня подстерегала неудача Шарьер никогда не именовал своего
загадочного родственника "племянником", сообщая лишь о "единственном
оставшемся в живых наследнике рода Шарьеров по мужской линии". Конечно, этот
наследник вполне мог оказаться племянником покойного доктора, однако с таким
же успехом он мог и не быть им. Нелишне отметить и то, что в завещании
Шарьера стоял пункт, согласно которому "Бейкер и Гринбоу" не должны были
предпринимать никаких шагов по розыску "единственного наследника"; им
оставалось только терпеливо ожидать его появления, причем ему вовсе не
обязательно было приезжать собственной персоной он мог просто послать на их
адрес письмо по специально оговоренной форме, исключавшей вероятность какой
бы то ни было ошибки. За этим явно что-то скрывалось, однако юристам в свое
время хорошо заплатили за молчание и они отнюдь не горели желанием выложить
мне все, что им было известно; впрочем, и известно-то им было совсем
немного. В конце концов мои собеседники довольно-таки раздраженно заметили,
что с момента смерти доктора прошло только три года, и у предполагаемого
наследника есть еще масса времени заявить о себе.
Я вновь отправился к старине Гэмвеллу после фиаско в юридической
конторе мне не оставалось ничего другого. Мой друг так и не встал с постели,
и его лечащий врач, с которым я столкнулся в прихожей, сообщил мне, понизив
голос, что болезнь зашла уже слишком далеко, и потому лучше не волновать
пациента и не утомлять его разговорами. Я и сам понимал, что Гэмвеллу нужен
покой, но у меня не было иного выхода, и, как только доктор ушел, я обрушил
на беднягу град вопросов. Гэмвелл пристально посмотрел на меня, и под этим
взглядом мне стало жутко я почувствовал себя так, как будто в моей внешности
после менее чем трехнедельного пребывания в доме Шарьера произошли некие
зловещие изменения, которые, однако, ничуть не удивляли моего несчастного
друга.

Итак, с первых же слов я перевел беседу на интересовавший меня предмет.
Начав с банальной фразы о необычности дома Шарьера, я стал подробно
расспрашивать своего приятеля о покойном докторе, упирая на то, что Гэмвеллу
доводилось встречаться с ним лично.
- Но то было Бог знает когда, отвечал Гэмвелл. Погоди, дай подумать.
Вот уже три года как он умер. Ну да мы встречались где-то в 1907 году.
- Что?! изумился я. В 1907 году? За двадцать лет до его смерти?
- Да, за двадцать лет до его смерти, отозвался Гэмвелл. А что тут
удивительного, собственно говоря?
- Ну хорошо, сдался я, решив не терять времени на этой путанице с
датами. Расскажи лучше, как он выглядел хотя бы примерно...
Тут я вынужден был констатировать, что преклонный возраст и неизлечимая
болезнь основательно подточили не только здоровье Гэмвелла, но и его некогда
ясный ум.
- Возьми тритона, увеличь его в размерах, научи ходить на задних лапах
и одень в элегантный костюм вот тебе и Жан-Франсуа Шарьер собственной
персоной, раздраженно ответил мой приятель. Да еще сделай ему для полного
сходства дубленую шкуру.
- Дубленую шкуру? озадаченно переспросил я.
- О Господи, ну конечно, подтвердил Гэмвелл, раздражаясь еще больше.
Кожа у него была шершавой, даже какой-то ороговевшей. Странный тип.
Холодный, как рыба. Он как будто жил в другом мире.
- А сколько ему было лет? продолжал расспрашивать я. Восемьдесят?
- Восемьдесят? задумался мой собеседник. Погоди я впервые увидел его,
когда мне только двадцать стукнуло, и тогда ему на вид где-то и было около
того. А в следующий раз я встретил его два десятка лет назад, и не поверишь
ли? он ни капли не изменился! Вот так, дружище Этвуд. Он выглядел на
восемьдесят в первый раз. Может быть, в то время он показался мне таким
старым, потому что сам я был очень молод не спорю. Но и в 1907 году он тоже
выглядел на восемьдесят. И умер спустя двадцать лет.
- То есть тогда ему было сто.
- Вполне возможно. Почему бы и нет?
Я уходил от Гэмвелла, будучи страшно разочарованным. Опять мне не
удалось узнать ничего конкретного и определенного только смутные впечатления
и недомолвки о человеке, которого Гэмвелл непонятно почему недолюбливал, и
при этом, испытывая своеобразную ревность профессионала к многообещающим
чужим изысканиям, старался скрыть от меня причину своей неприязни.
Следующим этапом моих исследований явилось знакомство с соседями.
Большинство из них были сравнительно молоды и практически ничего не знали о
покойном хирурге, хотя нашлись и такие, кто сохранил более чем отчетливые
воспоминания о жившем рядом с ними мрачном затворнике, на голову которого
они не уставали посылать проклятия, ибо ползучие гады, которыми кишел его
дом несколько лет тому назад, вызывали у моих собеседников суеверный ужас
они подозревали, что эти омерзительные твари нужны были доктору для каких-то
дьявольских лабораторных экспериментов. Из опрошенных мною соседей одна лишь
миссис Хепзиба Коббет отличалась почтенным возрастом; маленький двухэтажный
домик, где она жила вместе со своей дочерью, стоял позади особняка Шарьера,
сразу же за стеной, огораживающей старый сад с могилой и колодцем. Она
приняла меня, сидя в инвалидной коляске, что, по правде сказать, сразу
настроило меня скептически вряд ли я мог ожидать от этой дряхлой старухи
каких-нибудь заслуживающих доверия сведений. Дочь старой миссис, стоявшая
позади коляски, искоса поглядывала на меня сквозь стекла пенсне, которое
неуклюже сидело на ее огромном крючковатом носу. Но уже в самом начале
беседы я понял, что был несправедлив к миссис Хепзибе Коббет, заподозрив ее
в слабоумии ибо едва я только произнес имя ее покойного соседа, как хозяйка
тут же встрепенулась и, по всей вероятности, сообразив, что в настоящее
время я живу в доме Шарьера, принялась излагать известные ей факты.
- Вы там долго не задержитесь, помяните мои слова. Нечистый это дом,
начала она довольно громким голосом, который, впрочем, быстро угас до
хриплого старческого шепота. Я ведь живу тут по соседству, и уж доктора-то
видала много раз. Он был такой высокий, долговязый, согнут, как крючок, и
борода наподобие козлиной... Да... А что у ног его вечно волочилось ох, не
приведи вам Господь такое увидеть. Какая-то длинная, черная гадина, но не
змея, нет для змеи-то она была великовата, хоть эти твари змеи, то есть,
постоянно мне на ум приходили, как только доктора увижу... Ох, а как кто-то
кричал в ту ночь... И в колодце не то выли, не то лаяли не как лиса или
собака, уж этих-то я ни с чем не спутаю нет, там будто тюлень тявкал, если
вы, конечно, когда-нибудь тюленя слышали... Я уж всем про то рассказывала,
разочарованно махнула она рукой, да только кто мне, старой развалине,
поверит... Вы ведь то же самое думаете сидит, мол, тут старуха и несет
невесть что, чего уж там...
Интересно, какие выводы сделали бы вы на моем месте? С одной стороны, я
склонялся к тому, чтобы признать правоту дочери миссис Коббет, которая,
провожая меня, сказала: "Не обращайте внимания на мамину болтовню
артериосклероз, сами понимаете, так что она уже понемногу выживает из ума".

С другой стороны, я никак не мог согласиться с тем, что старая миссис
"понемногу выживает из ума" стоило мне только вспомнить, как сверкали ее
глаза и как цепко следили они за мной, когда она рассказывала о своем
загадочном соседе. Казалось, она с наслаждением вовлекает меня в некий
сатанинский розыгрыш, истинные масштабы которого были доступны только ей
одной.
Неудачи подстерегали меня на каждом шагу. Все направления моих поисков
давали в сумме не больше, чем какое-нибудь одно из них в отдельности. Я
проштудировал огромное количество старых регистрационных документов,
газетных вырезок и прочих записей, но результатом были только две даты: 1697
год возведения дома, и 1927 год смерти доктора Жана-Франсуа Шарьера. Если в
истории города и был какой-либо другой Шарьер, то о нем не сохранилось ни
одного письменного свидетельства. Казалось невероятным, что все без
исключения более-менее близкие родственники доктора Шарьера, покинувшие мир
живых еще до его кончины, предпочли умереть за пределами Провиденса, и, тем
не менее, только эта гипотеза в какой-то степени могла объяснить тот факт,
что доктор Жан-Франсуа Шарьер являлся единственным известным здесь
представителем своего семейства.
И все же однажды удача улыбнулась мне. Как-то раз, обследуя донельзя
захламленные комнаты верхнего этажа, я обнаружил в одной из них портрет
доктора Шарьера, который висел в самом дальнем от входа углу и был почти
совершенно завален различной рухлядью. Вместо полного имени на портрете
стояли только инициалы Ж.-Ф.Ш. но и этого мне было вполне достаточно для
того, чтобы идентифицировать изображенную на нем личность. Высокие скулы,
впалые щеки и остроконечная бородка придавали тонко очерченному лицу доктора
суровое, аскетическое выражение, а от взгляда темных, лихорадочно блестевших
глаз веяло замогильным холодом.
Однако на этой ценной находке мое движение вперед основательно
застопорилось, и мне снова пришлось взяться за изучение книг и бумаг,
лежавших на столах в лаборатории и кабинете. Если раньше я проводил большую
часть времени вне дома, занимаясь сбором информации о докторе Шарьере, то
сейчас буквально дневал и ночевал в мрачном особняке. Возможно, благодаря
именно этому добровольному заточению в стенах дома Шарьера я стал гораздо
острее ощущать его ауру как физически, так и психически. Постоянно думая об
адвокате и его семье, которые покинули особняк, будучи не в состоянии
вынести здешний воздух, я невольно начал обонять дом и смог наконец-то
уловить причудливую смесь разнообразных запахов, до сих пор ускользавших от
моего восприятия. Среди них были вполне обычные, характерные запахи старого
жилища, но преобладали иные, в данной обстановке совершенно неожиданные.
Основная составляющая этой странной смеси не вызывала никаких сомнений это
был терпкий мускусный дух, непременный спутник зоопарков, болот или просто
луж с застоявшейся водой своего рода миазм, явственно свидетельствовавший о
присутствии рептилий. "Но откуда он взялся?" спрашивал я себя. Вполне
возможно, что в саду за домом Шарьера нашли себе пристанище несколько
ползучих гадин, но не могли же они, в самом деле, расплодиться в таких
страшных количествах, чтобы все вокруг пропахло ими насквозь. Я убил добрых
полдня, разыскивая источник этого запаха как внутри дома, так и вокруг него
но безрезультатно; и хотя однажды мне показалось, что мускусный аромат
исходил из старого колодца, я с ходу отмел эту версию как неприемлемую.
Запах проникал в каждый закоулок дома. Особенно сильно он ощущался,
когда шел дождь, повисал туман или на траву ложилась роса, что было вполне
естественно во влажном воздухе запахи всегда обостряются. Впрочем, и в сухую
погоду в доме было довольно-таки сыро. Сырость эта не вызывала у меня особо
приятных эмоций, но, с другой стороны, и не являлась причиной излишнего
беспокойства.
Однако вскоре в доме стали происходить явления, встревожившие меня куда
больше. Я имею в виду галлюцинации, что с некоторых пор начали меня
неотвязно преследовать казалось, дом протестовал против моего вторжения в
кабинет и лабораторию. Однажды посреди ночи мне послышался необычный лающий
звук, который доносился будто бы из сада. В другой раз мне почудилось, что
из окна кабинета выпрыгнула в кромешную тьму некая странная согбенная
фигура, своими очертаниями напоминавшая рептилию. На этом галлюцинации не
прекратились напротив, они стали донимать меня с удручающим постоянством; я
же в свою очередь упорно воспринимал все эти неведомые звуки и видения как
не имеющие никакого отношения к реальному миру и продолжал думать о них так
до той самой ночи, когда меня поднял с постели совершенно отчетливый плеск
воды, доносившийся откуда-то из сада. Всей кожей ощущая, что в доме есть еще
кто-то, кроме меня, я вылез из-под одеяла, надел халат и ночные туфли, зажег
лампу и помчался в кабинет.

Представшее моим глазам видение было явно навеяно содержанием бумаг
покойного доктора, с которыми я успел ознакомиться к тому времени;
несомненно, только эти странные документы могли вызвать в моем мозгу зародыш
будущего кошмара. Кто-то действительно побывал в доме и стащил из кабинета
несколько принадлежавших доктору бумаг. Я ворвался туда в тот самый момент,
когда силуэт непрошенного визитера мелькнул в проеме окна и исчез в темном
зеве сада. Это продолжалось секунду, не больше, и все же в тусклом свете
лампы мне удалось разглядеть вторгшегося в мои владения субъекта он был
облачен в черный, туго обтягивающий костюм из какой-то грубой блестящей
ткани. Я бросился было за ним, но то, что я увидал на освещенном участке
пола, остановило мой порыв.
Пришелец оставил на полу следы отпечатки мокрых ступней. Но Боже, какие
это были следы! Судя по ним, у ночного гостя были чудовищно широкие стопы, а
ногти на пальцах его ног отросли на такую длину, что, загибаясь вниз,
оставили зарубки перед отпечатками ступней. На том месте, где он стоял,
склонившись над бумагами, осталось большое мокрое пятно. По всему помещению
витал такой жуткий мускусный смрад, что я зашатался и едва не упал в
обморок, несмотря на то, что давно уже воспринимал это зловоние как
непременный атрибут занимаемого мною дома.
Прислонившись к стене, я некоторое время приходил в себя, одновременно
пытаясь найти мало-мальски правдоподобное объяснение происшедшему. В конце
концов я решил, что в кабинет наведался кто-то из соседей наведался с
недоброй целью, очевидно, замыслив что-то против ненавистного ему особняка.
Но почему этот некто был мокрым, как будто он вылез из бассейна, и зачем ему
понадобилось хватать со стола бумаги? А оставленные на полу странные
следы?.. В общем, объяснение у меня вышло довольно неубедительным, но что
еще я мог предположить?
Что касается бумаг, то кое-какие из них действительно исчезли со стола
к счастью, как раз те, которые я уже успел просмотреть и сложил в отдельную
стопку. Я так и не мог понять, кому и зачем вдруг вздумалось прокрасться
ночью в дом и прихватить с собой эти документы. Допустим, злоумышленник
заинтересовался домом Шарьера с корыстной целью например, желая отсудить его
себе, но ведь эти бумаги не имели никакой ценности с юридической, точки
зрения, ибо представляли собой всего-навсего научные заметки о долголетии
крокодилов, аллигаторов и прочих подобных им тварей. Одержимость, с которой
покойный доктор изучал вопрос долголетия рептилий, уже не составляла для
меня тайны; однако если он и открыл какие-то секреты выдающейся
продолжительности жизни пресмыкающихся, то ничто в бумагах не указывало на
это. Впрочем, дважды или трижды мне попадались довольно туманные упоминания
о неких "операциях" по продлению жизни, но чья жизнь имелась в виду, мне
установить не удалось.
Я принялся разбирать бумаги дальше и обнаружил в них массу листков,
исписанных одним и тем же скорее всего, докторским почерком. Просматривая
их, я познакомился с несколько странным ответвлением его научных поисков то
была подборка материалов о неких загадочных мифических существах, одно из
которых именовалось Ктулху, а другое Дагон. Очевидно, они были морскими
божествами, происходившими из неизвестной мне древней мифологии; наряду с
ними в рукописях упоминалось о так называемых глубоководных людях-амфибиях,
которые обитали в морских глубинах и были, по всей вероятности, жрецами
служителями культа Ктулху и Дагона. Эти глубоководные, насколько я понял,
тоже отличались завидным долголетием.
Среди исписанных листков я нашел две фотографии. На первой из них была
запечатлена статуя некой на редкость отвратительной земноводной твари, грубо
высеченная из огромного монолита. Фото было снабжено пометкой: "Вост.
побережье Хиваоа, Маркизск. о-ва. Объект поклонения?" На втором снимке я
увидел тотем североамериканских индейцев; взятое за его основу животное тоже
было земноводным или пресмыкающимся. Это изображение сопровождалось
надписью: "Тотем племени Квакиутл. Пролив Кваци-но. Такой же т. воздв.
индейцами плем. Тлингит". Похоже было, что в стремлении достичь своей
вожделенной цели доктор Шарьер глубоко изучил древние колдовские обряды и
первобытные религиозные верования.
Что это была за цель, я понял довольно скоро. Проблема долголетия
являлась для него не теоретическим, но чисто практическим вопросом он желал
продлить свою собственную жизнь. Некоторые зловещие намеки, содержавшиеся в
рукописях доктора, позволяли предположить, что он преуспел в своих самых
безумных дерзаниях, и это вызвало в моей душе новый приступ тревоги я опять
вспомнил о загадочной личности Шарьера-первого, волею судьбы тоже хирурга,
последние годы жизни и смерть которого были окутаны столь же непроницаемой
завесой тайны, как рождение и юность Шарьера-второго, скончавшегося в
Провиденсе в 1927 году.

Хотя события прошедшей ночи не слишком меня напугали, я все же счел за
благо не искушать судьбу и приобрел в лавке подержанных вещей уже далеко не
новый, но вполне надежный и, самое главное, отличавшийся мощным боем
"люгер". Другой моей покупкой стал фонарь с отражателем он давал яркий свет
и в то же время, в отличие от старой лампы, не слепил глаза. Если ночным
визитером был кто-то из соседей, рассуждал я, то наверняка похищенные бумаги
только раздразнят его аппетит и рано или поздно он предпримет повторное
вторжение. На этот случай я и запасся оружием и новым фонарем; я был полон
решимости не колеблясь открыть огонь по мародеру, если он вдруг снова
заберется в дом и, будучи застигнут мною в его стенах, попытается удрать
безо всяких объяснений. Впрочем, я искренне надеялся, что до стрельбы дело
не дойдет.
На следующую ночь я возобновил изучение книг и бумаг доктора Шарьера.
Многие из книг были датированы XVII-XVIII веками, из чего я заключил, что
они достались Шарьеру от его далеких предков. Несколько книг на французском
языке представляли собой перевод с английского и принадлежали перу Р.
Уайзмена того самого, у которого обучался живший в XVII веке молодой
Жан-Франсуа Шарьер. - Налицо была связь между Шарьером-первым парижским
учеником Уайзмена и Шарьером-вторым, скончавшимся в Провиденсе, штат
Род-Айленд, три года тому назад.
Вообще же эта библиотека представляла собой довольно причудливую
мешанину из самых разнообразных изданий на многих языках от французского до
арабского. Названия большинства из них ничего мне не говорили, хотя я
довольно неплохо владею французским и чуть-чуть знаком с другими романскими
языками. Например, тогда я не имел ни малейшего представления, что
скрывается под таким заглавием, как "Unaussprechlichen Kulten" барона фон
Юнцта, хотя и подозревал, что оно перекликается с названием книги графа
д'Эрлетта "Cultes des Goules", поскольку оба эти издания стояли рядом на
книжной полке. Книги по зоологии соседствовали с увесистыми томами,
посвященными древним культурам. Томов этих было великое множество; я только
перечислю некоторые из них "Исследование связи культур народов Полинезии и
индейцев Южной Америки, в частности Перу", "Пнакотикские Рукописи", "De
Furtivis Literarum Notis" Джанбаттисты Порты, "Kryptografik"
Тикнесса5, "Daemonolatreia"
Ремигиуса6,
"Век амфибий" Бэнфорта... Были здесь подшивки старых газет "Трэнскрипта",
издававшегося в Эйлсбери, штат Массачусетс, аркхэмской "Газетт" и многих
других. Что же касается книг, то некоторые из них, без преувеличения,
являлись изданиями огромной ценности. Судите сами самое позднее из них было
датировано 1820, а самое раннее 1670 годом! Все они были изрядно зачитаны,
но в целом сохранились неплохо, принимая в расчет их весьма солидный
возраст.
К сожалению, в то время я не уделил библиотеке Шарьера достаточного
внимания, действуя по пословице, согласно которой избыток знаний вредит
человеку больше, нежели их недостаток. Я, однако, успел обнаружить среди
древних фолиантов нечто, напоминавшее на первый взгляд толстый научный
журнал, но при более детальном рассмотрении оказавшееся тетрадью для
записей, которые, судя по датам, относились к периоду времени, явно
выходившему за рамки лет, прожитых Шарьером-вторым. Тем не менее все записи
(и это не вызывало у меня никаких сомнений) были сделаны рукой покойного
хирурга; несмотря на более чем почтенный возраст первых страниц в сравнении
с последними, почерк на всех был одинаков мелкие крючковатые буквы,
теснящиеся одна к другой в ровные, плотные строки. Записи эти представляли
собой своеобразную хронологическую регистрацию явлений, связанных с
излюбленной темой доктора и, насколько я мог судить, бравших свое начало с
очень давних времен. Некоторые тексты сопровождались небрежно выполненными
иллюстрациями, производившими, тем не менее, довольно сильное впечатление
похожее чувство мы испытываем, глядя на наскальные рисунки первобытных
художников.
На первой же странице этой рукописи я увидел запись следующего
содержания: "1851. Аркхэм. Азеф Гоуд, Г.В.". Она относилась к иллюстрации,
на которой был изображен этот самый Азеф Гоуд, омерзительный жабоподобный
тип с безобразно широким ртом, отвислыми складками губ и полуприкрытыми
кожистой пленкой глазами, едва видневшимися из-под тяжелых надбровий. Глядя
на эту физиономию, я невольно представил себе, как ее обладатель сидит на
корточках, плотно припав к земле настолько напоминал он земноводное. Рисунок
занимал большую часть страницы, а сопровождавший его текст представлял собой
комментарии человека, столкнувшегося с этим необычным явлением вряд ли во
плоти и крови, но скорее всего при изучении документов какого-нибудь
малоизвестного архива (кстати, не могли ли буквы Г.В. расшифровываться как
"глубоководные", упоминание о которых встретилось мне ранее?). Безусловно,
находки такого рода утверждали доктора Шарьера в его вере, что между
человеком и многочисленными представителями амфибий и рептилий существует
тесная биологическая связь, которая может быть прослежена на подобных
примерах.

Я обратился к другим записям, однако после первого прочтения они
показались мне на редкость туманными, почти бессмысленными. Чтобы не быть
голословным, приведу вам хотя бы следующие образцы:
"1857. Сент-Огастин. Генри Бишоп. Кожа густо покрыта чешуей, но не
рыбьей. По слухам, 107 лет от роду. Процесса старения организма не
наблюдается. Острота всех пяти чувств. Происхождение точно не установлено:
предки занимались торговлей с полинезийцами.
1861. Чарлстон. Семья Балашей. Ороговевшие руки. Двойная челюсть.
Одинаковые стигматы у всех членов семьи. Антон: 117 лет, Анна: 109.
Испытывают сильное беспокойство вдали от водной среды.
1863. Иннсмут. Семьи Маршей, Уэйтов, Элиотов, Гилменов. Капитан Абед
Марш: торговец в Полинезии, женат на полинезийке, физиогномические
характеристики сходны с ф.х. Азефа Гоуда. Очень скрытный образ жизни.
Женщины редко показываются на улицах. По ночам много купаются целыми семьями
заплывают на Риф Дьявола. Ярко выраженное родст во с Г.В. Постоянное
передвижение между Иннсму том и Понапе. Тайные религиозные обряды.
1871. Джед Прайс, карнавальный конферансье. "Человек-аллигатор".
Появляется в бассейне с аллигаторами. Вытянутая вперед челюсть, заостренные
зубы; не мог определить, от природы или заточены специально".
Другие записи в найденной мною тетради были выдержаны примерно в таком
же духе. Их география впечатляла своей обширностью Канада, Мексика, западное
побережье США. Заметки эти явились для меня фоном, на котором вдруг
неожиданно четко обозначилась фигура человека; одержимого бредовой идеей
доказать, казалось бы, недоказуемое прямую связь долголетия отдельных
представителей рода человеческого с их близостью к земноводным или пре
смыкающимся.
Приведенные в записях факты я рассматривал всего лишь как надуманно
утрированные описания физических дефектов людей, но доктор-то, доктор! Он
принимал их за чистую монету и под тяжестью этих собранных им "свидетельств"
окончательно утвердился в своей странной, зловещей вере. Однако за пределы
чистой догадки его выносило не часто. На мой взгляд, больше всего его
интересовала глубина, взаимосвязь примеров, которые он с таким тщанием
собрал в своей тетради, и связь эту он искал в трех направлениях. Наиболее
тривиальным из них мне показалась мифология негритянского культа
Вуду7. Второе направление охватывало древнеегипетскую культуру с
ее поклонением отдельным видам животных. Третьей и, судя по записям доктора,
наиболее значимой сферой поисков была совершенно незнакомая мне доселе
мифология, старая как мир, а то и еще старше; фигурировавшие в ней
Властители Древности вели жесточайшую непримиримую войну с такими же, как и
они сами, ровесниками мира Богами Седой Старины, носившими имена Ктулху,
Хастур, Йог-Сотот, Шуб-Ниггурат и Ньярлатхотеп. Им поклонялись шантаки,
глубоководные, народ чо-чо, снежные люди и другие существа; из них одни
стояли на ступенях эволюционной лестницы, которая вела к зарождению
современных людей, а другие представляли собой чудовищные мутации
доисторического человека или вовсе не имели никакого отношения к
человеческому роду. Все это было, конечно же, безумно интересно, но (и тут
мне пришлось бы разочаровать покойного Шарьера) о какой-либо прочной
органической связи между собранными им разрозненными "свидетельствами"
родства отдельных людей-долгожителей с рептилиями и упомянутыми мною
древними мифологиями говорить не приходилось. Впрочем, здесь мой усопший
оппонент мог бы успешно возразить мне, указав на то, что уже в легендах Вуду
и древнего Египта содержались пусть и несколько туманные аллюзии, связанные
с рептилиями, а мифология Ктулху целиком основывалась на культе невероятно
древних видов земноводных и пресмыкающихся, без сомнения, возникших в одно
время с тиранозаврами, бронтозаврами, мегалозаврами и другими рептилиями
Мезозойской эры.
Помимо этих интригующих заметок, я обнаружил некие диаграммы, которые
при более детальном рассмотрении оказались схемами весьма и весьма странных
хирургических операций, природа которых к тому времени еще оставалась
загадкой для меня. Тогд я мог лишь с большой долей вероятности утверждав что
схемы эти скопированы из двух древних книг - из труда Людвига Принна
"Таинственные Черви" еще одного фолианта, название которого я не смог даже
прочесть. Что же до самих операций, то они вызвали у меня приступ
сильнейшего отвращения настолько суть их была противна самой человеческой
природе. Например, одна из них состояла в нанесении на кожу множества
надрезов с целью ее растяжения ("для обеспечения роста", как пояснялось в
сопроводительном тексте), а другая представляла собой перекрестное иссечение
основания позвоночника с целью "вытяжения хвостовой кости". Эти дьявольские
диаграммы вызвали в моей душе неподдельный ужас, но я продолжал внимательно
рассматривать их, ибо они, несомненно, были одним из направлений зловещей
деятельности доктора Шарьера и могли многое объяснить мне например, его
доходившее до фанатизма затворничество, которое являлось совершенно
необходимым условием для сохранения тайны его безумных экспериментов; ибо в
противном случае он стал бы откровенным посмешищем в глазах своих ученых
коллег.

Многие бумаги содержали пространные ссылки на различные события, причем
манера изложения не оставляла никаких сомнений в том, что описанные случаи
произошли с самим рассказчиком. Все они были датированы не позднее чем 1850
годом; иногда на документе вместо года было обозначено десятилетие. Я вновь
без труда угадал характерный почерк доктора, и это исключая, разумеется,
возможность того, что Шарьер просто переписал своей рукой чужие заметки
явилось для меня почти неопровержимым доказательством ошибочности моих
предположений относительно возраста доктора. Было совершенно очевидно, что
он умер отнюдь не в восьмидесятилетнем, но в куда как более преклонном
возрасте, и уже от одной этой мысли мне стало не по себе я в очередной раз
вспомнил о жившем в XVII веке предшественнике покойного хирурга.
Здесь можно было подвести кое-какие итоги. В соответствии с моими
выводами, гипотеза доктора Шарьера, в которую он столь фанатично уверовал,
заключалась в том, что с помощью особых хирургических операций и неких
таинственных ритуалов можно было значительно на сто пятьдесят и даже двести
лет удлинить короткую человеческую жизнь, то есть сделать ее равной по
продолжительности веку крокодилов, ящериц и прочих ползучих гадов.
Необходимым условием для этого являлся период своеобразного
полубессознательного оцепенения, проводимый в каком-нибудь сыром, темном
месте, где шло вызревание иного уже организма и обретение им новых
физиологических характеристик. По завершении означенного периода подопытный
индивидуум вновь возвращался к жизни, однако глубокие внешние и внутренние
изменения, явившиеся результатом операции, сопутствовавших ей колдовских
обрядов и анабиоза, вынуждали его вести качественно иной, отличный от
прежнего, образ жизни. Для подтверждения этой гипотезы доктор Шарьер собрал
обширную коллекцию сказок, легенд и мифов, но наиболее впечатляющим
доказательством своей правоты он, безусловно, считал подборку упоминаний о
людях-мутантах, живших в последние двести девяносто лет нет, даже двести
девяносто один год, если быть точным. Уточнение этой внушительной цифры
оказалось вовсе небесполезным, ибо некоторое время спустя я с замиранием
сердца обнаружил, что именно столько времени двести девяносто один год
пролегло между датами рождения Шарьера-первого и смерти Шарьера-второго.
Размышляя над гипотезой доктора Шарьера, я проникся невольным уважением
к ее необычности и дерзновенности. В то же время нельзя было не отметить,
что ей явно недоставало строгого научного подхода и сколько-нибудь
убедительных доказательств все эти намеки, недомолвки и устрашающие
предположения вполне могли сойти для досужего любителя страшных историй, но
вряд ли были способны пробудить искренний интерес у настоящего ученого,
опирающегося на факты и реальные законы бытия, а не на мистику.
С каждым днем я все глубже и глубже погружался в пучину этой безумной
теории; и не случись однажды событие, речь о котором пойдет ниже, я
преспокойно остался бы в доме на Бенефит-стрит еще Бог весть на какой срок и
продолжал бы свои скрупулезные поиски истины. Но я навсегда покинул это
жуткое обиталище и тем самым бросил его на произвол судьбы, ибо последний
отпрыск рода Шарьеров сейчас я знаю это точно никогда больше не явится в
Провидено с притязаниями на дом, который будет передан городским властям и
разрушен до основания.
Надеюсь, я достаточно заинтриговал вас этим не слишком вразумительным
пассажем а теперь попытаюсь как можно более подробно описать происшедшее.
Итак, рассматривая "находки" доктора Шарьера, я вдруг ощутил на себе чей-то
пристальный взгляд такую защитную реакцию организма некоторые любят называть
"шестым чувством". Соблазн обернуться был велик, но я пересилил себя; открыв
крышку часов, я поймал на ее зеркальную поверхность отражение находившегося
позади меня окна и с содроганием увидел размытые очертания чудовищного
подобия человеческой физиономии. В испуге я тут же повернулся лицом к окну,
но в оконном проеме не было никого и ничего лишь какая-то тень мелькнула и
исчезла в зарослях старого кустарника. А потом... Боже, я до сих пор не могу
понять, действительно ли я видел тогда ту высокую, странно согнутую фигуру,
проковылявшую неуклюжей походкой в темноту сада. Во всяком случае, в тот
момент у меня достало разума не преследовать ее. "Эта тварь явится сюда еще
раз, кем бы она ни была", решил я.
Мне оставалось полагаться только на свое терпение. В ожидании
повторного появления неуловимого ночного пришельца я напряженно размышлял
над тем, откуда он мог взяться, и прокрутил у себя в голове имена всех
обитателей Провиденса, у которых дом на Бенефит-стрит уже давно не вызывал
ничего, кроме глухой ненависти. Вполне возможно, что они хотели запугать
меня и тем самым заставить убраться прочь из особняка Шарьера видимо,
отсутствие жильцов в доме устраивало их куда больше, нежели наличие таковых.

Предположение, что в кабинете хранилось нечто, представляющее для них
значительный интерес, я вынужден был отбросить у злоумышленников была уйма
времени для того, чтобы растащить все находившееся в доме имущество за те
три года после смерти доктора, когда особняк стоял совершенно пустым. В
общем, тогда я так и не пришел к какому-то определенному выводу. Даже весьма
необычный облик моего ночного гостя не навел меня на действительное
объяснение творившихся в доме и вокруг него странностей это был как раз тот
случай, когда дилетант имеет преимущество перед профессионалом, который
привык доверять только фактам и никогда не давать воли своей фантазии.
Сидя в кромешной тьме, я как никогда остро ощущал ауру этого дома. Даже
сама темнота казалась одушевленной, но как непередаваемо далека была эта
жизнь от Провиденса с его повседневной будничной суетой! Помимо мускусной
вони, столь характерной для вольеров с рептилиями в зоопарках, я отчетливо
различал запах гниющего дерева и пропитанного сыростью известняка, из
которого были сложены стены погреба. Это был дух тлена всесильное время
наконец-то основательно взялось за старинный особняк. С каждой минутой я все
больше и больше чувствовал себя хищным зверем, который терпеливо поджидает
добычу в засаде, определяя ее приближение по надвигающемуся запаху сравнение
более чем точное, ибо слабый аромат животного мускуса, витавший по темным
помещениям дома, усиливался с каждой минутой, покуда не превратился в
кошмарное удушающее зловоние.
Мое напряженное ожидание длилось уже больше часа. За все это время я не
услышал ни единого звука дом был абсолютно безмолвен, и если бы не эта
чудовищная, едва не сводившая меня с ума мускусная вонь, я давно бы уже
решил, что нахожусь в доме один, и со спокойной душой оставил бы свой пост.
Но я знал, что ночной пришелец уже совсем рядом, и, сжимая в кармане
рукоятку "люгера", терпеливо ожидал его появления.
Внезапно тягостную тишину нарушил какой-то слабый, непонятный звук; он
чем-то напоминал отрывистый рык аллигатора, но я не осмелился довериться
своему вконец расстроенному воображению и решил, что это просто скрип
дверных петель. Как бы то ни было, кто-то действительно вторгся в мои
владения, и это не прошло для меня незамеченным. Но следующий звук буквально
потряс меня это был шелест бумаг в кабинете. Таинственный визитер каким-то
непостижимым образом прокрался туда у меня под носом и преспокойно рылся в
документах! Столь самоуверенное, если не сказать наглое, поведение незваного
гостя подвигло меня на решительные действия, и, выхватив из кармана фонарь,
я направил яркий луч света на стол, откуда доносилось шуршание листов.
Первые несколько секунд я просто отказывался верить своим глазам, ибо
стоявшее у стола существо не было человеком, это была омерзительная пародия
на него, какой-то мутант, гуманоид-рептилия. От растерянности и страха я
совсем потерял голову и, слепо повинуясь инстинкту самосохранения, выхватил
револьвер и четырежды выстрелил в монстра. Я стрелял практически в упор, и
ни одна из четырех пуль не прошла мимо цели.
Я до сих пор не устаю благодарить Всевышнего за то, что память моя
сохранила лишь смутные, фрагментарные воспоминания о дальнейших событиях.
Страшный грохот... исчезновение чудовища... свет фонаря... преследование...
Пустившись в погоню, я убедился в точности своих выстрелов от стола в
кабинете к окну вели кровавые следы. Оконное стекло было высажено вместе с
рамой безусловно, ночной пришелец отличался как недюжинной прытью, так и
огромной физической силой. Тем не менее он был тяжело ранен, и это
значительно уменьшало его шансы на спасение; к тому же блестевшие в свете
фонаря кровавые следы и густая мускусная вонь выдавали направление, в
котором он убегал от меня. Следы уводили меня вглубь сада, и в конце концов
я обнаружил, что стою у залитого кровью колодезного сруба. Темная утроба
колодца показалась мне сначала совершенно недоступной, но затем,
приглядевшись, увидел внутри закрепленную на стене лестницу с какими-то
необычными ступеньками. Осторожно нащупав ногой верхнюю из них и ухватившись
руками за окровавленный край сруба, я начал спуск в колодец. Моя решимость
подкреплялась обилием пролитой крови на траве у колодца из этого я заключил,
что преследуемый мною монстр смертельно ранен и не может представлять для
меня серьезной опасности.
Боже Всевышний, зачем я полез тогда в этот колодец? Почему я не
повернулся и не убежал прочь от этого адского подземелья и от этого
проклятого дома? Из всех моих поступков, которые я успел совершить с тех
пор, как стал пленником чар дома Шарьера, этот был бы самым разумным; но в
то время разуму моему не суждено было взять верх над безрассудным
любопытством, и, заинтригованный страшным обличием застигнутого мною в
кабинете чудовища, продолжал спускаться в темную шахту колодца, с каждой
секундой приближаясь к поблескивавшей внизу воде. Ступеньки, однако, не
доходили до нее они обрывались у сделанного в стене отверстия, которое
оказалось входом в прорытый параллельно поверхности земли туннель. Держа в
одной руке зажженный фонарь, а в другой взведенный револьвер, я с трудом
протиснулся в зловонный зев подземного хода и ползком двинулся вперед.

Туннель забирал немного вверх и завершался подобием небольшого грота человек
нормального роста уместился бы в нем разве что стоя на коленях. Луч света
выхватил стоявший там продолговатый ящик, и я вздрогнул, мгновенно распознав
направление туннеля он вел прямиком к могиле доктора Шарьера в старом саду,
а ящик был, конечно же, гробом.
Но отступать было уже поздно. Кровавый след доходил до самого края
гроба, крышка которого была откинута в сторону. Сгорая от желания увидеть
поверженного врага, я стал на колени перед гробом и направил свет фонаря
внутрь...
Дорого заплатил бы я за то, чтобы моя память не сохранила увиденной
тогда картины! Но увы, это жуткое зрелище отныне и навсегда запечатлелось в
моем мозгу распростертое во чреве полуистлевшего гроба существо, которое
только что испустило дух. Облик убитой мною твари был непередаваемо страшен:
передо мной лежал получеловек-полуящерица уродливое подобие того, что
являлось некогда человеком. Одна только мысль о том, что я в течение
нескольких недель жил бок о бок с этим исчадием ада, вызвала неподдельный
ужас в моей душе. Одежды, покрывавшие тело моей жертвы, были разорваны и
перекручены, будучи не в силах сдержать натиск подвергшейся чудовищным
мутациям плоти. Кожа на суставах ороговела, ладони и босые ступни (вернее
сказать, то, что являлось когда-то ими) были плоскими, очень широкими и
завершались огромными когтями. В безмолвном ужасе уставился я на
неестественно длинный хвостовидный отросток, торчавший как гвоздь из
основания позвоночника, на вытянутую крокодилью челюсть с сохранившимся на
ней жалким пучком бороды...
Сомнений быть не могло передо мной лежал не кто иной, как доктор
Жан-Франсуа Шарьер, впервые очутившийся в этом адском склепе еще в 1927
году, когда он погрузился здесь в каталептическое оцепенение, ожидая своего
часа, чтобы восстать из гроба и вернуться в новом чудовищном обличье в мир
живых доктор Жан-Франсуа Шарьер, рожденный в Байонне в 1636 году и "умерший"
в Провиденсе в 1927. Теперь я знал, что за наследника, о котором упоминалось
в его завещании, он выдавал самого себя, воскресшего в новом качестве после
совершения давным-давно забытых демонических обрядов, древностью своей
превосходящих человечество и возникших еще в ту пору, когда Земля была
совсем юным порождением Космоса и являла на свет огромных, неведомых нам
тварей, которые жили, плодились и умирали на ней.
The Surviver (with A.Derlet, 1954) Перевод Е.Мусихцна
1. Алджернон Блэквуд (1896 1951) английский писатель, старший
современник Лавкрафта, оказавший весьма существенное влияние на его
творчество. Романы Блэквуда "Джон Сайленс парамедик", "Джимбо", "Кентавр" и
многочисленные рассказы посвящены исследованию сверхъестественных явлений в
окружающем нас мире и психологии человеческого сознания, балансирующего на
грани реальности и фантазии. [обратно]
2. Loricata (лат. Панцирные) класс боконервных моллюсков, достигающих в
длину от 35 см. [обратно]
3. Osteolaemus, Crocodilus, Gavialis, Thomistoma, Caiman, Alligator
(лат.) современные крокодилы являются остатками большой древней группы, в
большинстве своем вымершей к началу кайнозойской эры. [обратно]
4. Здесь имеется в виду сторонник королевской партии,
изгнанный из Англии в период революции и гражданских войн середины XVII в.
Сам по себе термин "роялист" вошел в обиход позднее, во время Французской
революции конца.
[обратно]
5. Джованни Батиста делла Порта неаполитанский математик и физик,
изобретатель камеры-обскуры и автор капитального исследования по тайнописи
"De Furtivus Literarum Notis" ("О знаменитых тайных писаниях", 1563 г.).
Другой известный трактат на эту тему принадлежит Филиппу Тикнессу ("Трактат
о науке дешифровки и изобретении шифров", 1772 г.). [обратно]
6. Возможно, имеется в виду Ремигий
(Ремигиус или св. Реми) архиепископ Реймский (437 533), апостол франков. Он
крестил жену Хлодвига, а затем и самого короля (496 г.). Ремигиусу
приписывают немало сочинений.
[обратно]
7. Культ Вуду (на одном из африканских языков "вуду" означает "дух",
"божество") широко распространенный на острове Гаити негритянский культ,
завезенный туда вместе с черными рабами из Дагомеи. Вудуисты (а они, по
некоторым оценкам, составляют до 90 процентов населения Гаити) верят в
существование многих богов, или духов "лоа", которые якобы могут вселяться в
людей и руководить их поступками. В каждом вудуистском храме установлен
центральный столб, считающийся каналом для входа и выхода "лоа"; перед этим
столбом жрецы приносят в жертву различных животных, после чего дух, если он
посчитает жертву достаточной, вселяется в одного из участников церемонии
Говард Ф.Лавкрафт. Заброшенный дом

---

Origin: "Запретная книга" - русский фэн-сайт Г.Ф. Лавкрафта

---

1

Даже самые леденящие душу ужасы редко обходятся без иронии. Порою она
входит в них как составная часть, порою, по воле случая, бывает связана с их
близостью к тем или иным лицам и местам. Великолепным образцом иронии
последнего рода может служить событие, случившееся в старинном городе
Провиденсе в конце 40-х гг, когда туда частенько наезжал Эдгар Аллан По в
пору своего безуспешного сватовства к даровитой поэтессе Хелен Уитмен.
Обычно По останавливался в Мэншн-хаус на Бенефит-стрит, в той самой
гостинице, что некогда носила название Золотой шар и в разное время
привлекала таких знаменитостей, как Вашингтон, Джефферсон и Лафайет.
Излюбленный маршрут прогулок поэта пролегал по названной улице на север к
дому миссис Уитмен и расположенному на соседнем холме погосту церкви
Св.Иоанна с его многочисленными могилами восемнадцатого столетия, ютившимися
под сенью дерев и имевшими для По особое очарование.
Ирония же состоит в следующем. Во время своей прогулки повторявшейся
изо дня в день, величайший в мире мастер ужаса и гротеска всякий раз
проходил мимо одного дома на восточной стороне улицы обветшалого
старомодного строения, громоздившегося на круто уходящем вверх пригорке; с
огромным запущенным двором, доставшимся ему от тех времен, когда окружающая
местность практически представляла собой пустырь. Не похоже, чтобы По
когда-либо писал или говорил об этом доме; нет свидетельств и в пользу того,
что он вообще обращал на него внимание. Тем не менее, именно этот дом в
глазах двоих людей, обладающих некоторой информацией, по ужасам своим не
только равен, но даже превосходит самые изощренные и жуткие из вымыслов
гения, столь часто проходившего мимо него в неведении; превосходит и поныне
стоит и взирает на мир тусклым взглядом своих оконниц, как пугающий символ
всего, что неописуемо чудовищно и ужасно.
Дом этот был и, в определенном смысле, остался объектом такого рода,
которые всегда привлекают внимание зевак. Если изначально он представлял
собой нечто вроде фермерского домика, то впоследствии приобрел ряд признаков
типичной новоанглийской колониальной постройки середины восемнадцатого
столетия и превратился в помпезный двухэтажный особняк с остроконечной
крышей и глухой мансардой, с георгианским парадным входом и внутренней
панельной обшивкой в тогдашнем вкусе. Дом стоял на склоне холма,
поднимавшегося к востоку, и был обращен фасадом на юг; нижние окна с правой
его стороны находились почти вровень с землей, зато левая сторона дома,
граничившая с улицей, была открыта до самого фундамента. На архитектуре
дома, строившегося более полутора столетий тому назад, отразились
нивелировка и выпрямление дороги, пролегавшей в непосредственной близости от
него. Речь идет все о той же Бенефит-стрит, которая прежде называлась
Бэк-стрит и представляла собой дорожку, петлявшую между захоронениями первых
поселенцев.Выпрямление ее стало возможным лишь тогда, когда тела были
перенесены на Северное кладбище, и, таким образом, отпало всякое моральное
препятствие к тому, чтобы проложить путь прямо по старым фамильным делянкам.
Первоначально западная стена дома располагалась на крутом склоне холма
на расстоянии примерно в двадцать футов от дороги, однако в результате
расширения улицы, осуществленного незадолго до революции, промежуточное
расстояние существенно сократилось, а подвальный этаж обнажился настолько,
что пришлось соорудить кирпичную стену с двумя окнами и дверью, оградившую
его от нового маршрута для публичного передвижения. Когда сто лет тому назад
был проложен тротуар, промежуток между домом и улицей исчез окончательно, и
По во время своих прогулок мог видеть лишь стену серого скупого кирпича,
начинавшуюся на одном уровне с тротуаром и увенчивавшуюся на высоте десяти
футов старомодным, крытым гонтом корпусом самого дома.
Обширный земельный участок простирался от дома вверх по склону холма
почти до Уитон-стрит. Площадка между фасадом дома и Бенефит-стрит, как и
следовало ожидать, сильно возвышалась над уровнем тротуара, образовав своего
рода террасу, огражденную высоким каменным валом, сырым и замшелым; узкий и
крутой ряд ступеней, проходя через вал, уводил меж каньонообразных
поверхностей вверх в царство запущенных лужаек, неухоженных садов и
осыпающихся кирпичных кладок, где разбитые цементные урны, ржавые котлы,
затейливые треножники, некогда служившие им опорой, и тому подобная утварь
валялись повсюду, образуя восхитительный фон для видавшей виды парадной
двери с зияющим наверху оконным проемом, прогнившими ионическими пилястрами
и треугольным фронтоном, изъеденным червями.
Все, что я слышал о страшном доме в детстве, сводилось к тому, что,
якобы, в нем умерло необыкновенно большое число людей. Именно это, как
уверяли меня, заставило первых владельцев покинуть дом лет через двадцать
после того, как он был построен. Просто там была нездоровая атмосфера быть
может, из-за сырости и поганых наростов в подвале, из-за всепроникающего
тошнотворного запаха, из-за сквозняков в коридорах или, наконец, из-за
недоброкачественной воды в колодцах и на водокачке. Все перечисленные
причины выглядели достаточно веско, а дальше такого рода предположений никто
из моих знакомых не шел. И только записные книжки моего дядюшки, неутомимого
собирателя древностей, доктора Илайхью Уиппла, поведали мне о существовании
более мрачных и смутных догадок, лежащих в основе фольклора, бытовавшего
среди слуг прежних времен и простого люда; догадок, никогда не выходивших за
пределы узкого круга посвященных людей и по большей части забытых в те
времена, когда Провиденс вырос в крупный современный город с непрерывно
меняющимся населением.

Можно сказать определенно, что в большинстве своем горожане не склонны
были считать этот дом домом с привидениями или чем-нибудь в этом роде.
Доказательством тому служит отсутствие рассказов о лязге цепей, ледяных
сквозняках, блуждающих огнях и лицах, мелькающих в окнах. Сторонники крайних
взглядов иной раз называли дом несчастливым , но даже они не шли дальше
такого определения. Что действительно не вызывало сомнений, так это
чудовищное количество людей умирающих в нем, точнее сказать, умерших,
поскольку после некоторых событий, случившихся более шестидесяти лет назад,
дом опустел, ибо его стало практически невозможно сдать внаем. Характерно,
что смерть в этом доме никогда не бывала скоропостижной и происходила от
самых различных причин. Общим было лишь то, что у больного постепенно как бы
иссякала жизненная сила, и каждый умирал от той болезни, к которой был
склонен от природы, но только гораздо скорее. А у тех, кто оставался в
живых, в различной степени проявлялись малокровие или чахотка, а иногда и
снижение умственных способностей, что, разумеется, говорило не в пользу
целебных качеств помещения. Следует также добавить, что соседние дома,
похоже, вовсе не обладали подобными пагубными свойствами.
Вот все, что было мне известно до тех пор, пока мои настойчивые
расспросы не вынудили дядюшку показать мне записи, которые, в конечном
счете, и подвигли нас на наше жуткое расследование. В пору моего детства
страшный дом пустовал; в расположенном на высоком уступе дворике, где
никогда не зимовали птицы, росли одни бесплодные, причудливо изогнутые и
старые до безобразия деревья, высокая, густая, неестественно блеклая трава и
уродливые, как ночной кошмар, сорняки. Детьми мы часто посещали это место, и
я до сих пор помню тот мальчишеский азартный страх, который я испытывал не
только перед нездоровой причудливостью этих зловещих растений, но и перед
самой атмосферой и тяжелым запахом полуразрушенного здания, в которое мы
иногда заходили через незапертую парадную дверь, чтобы пощекотать нервы.
Маленькие оконца были по большей части лишены стекол, и невыразимый дух
запустения витал над еле державшейся панельной обшивкой, ветхими внутренними
ставнями, отстающими обоями, отваливающейся штукатуркой, шаткими лестницами
и теми частями поломанной мебели, которые еще оставались там. Пыль и паутина
вносили свою лепту в ощущение ужаса, и настоящим храбрецом считался тот
мальчик, который отваживался добровольно подняться по стремянке на чердак,
обширное балочное пространство которого освещалось лишь крошечными
мерцающими оконцами на концах фронтона и было заполнено сваленными в кучу
обломками сундуков, стульев и прялок, за многие годы опутанными и окутанными
паутиной настолько, что они приобрели самые чудовищные и дьявольские
очертания.
И все же самым страшным местом в доме был не чердак, а сырой и
промозглый подвал, внушавший нам, как это ни странно, наибольшее отвращение,
несмотря на то, что он находился целиком над землей и примыкал к людной
улице, от которой его отделяла лишь тонкая дверь да кирпичная стена с
окошком. Мы не знали, стоит ли заходить в него, поддаваясь тяге к чудесному,
или же лучше избегать этого, дабы не навредить душе и рассудку. Ибо, с одной
стороны, дурной запах, пропитавший весь дом, ощущался здесь в наибольшей
степени; с другой стороны, нас пугала та белесоватая грибовидная поросль,
что всходила в иные дождливые летние дни на твердом земляном полу. Эти
грибы, карикатурно схожие с растениями во дворе, имели прямо-таки жуткие
формы, представляя собой отвратительные пародии на поганки и индейские
трубки; подобных грибов мне не случалось видеть ни в каких других условиях.
Они очень быстро сгнивали и на определенной стадии начинали слегка
фосфоресцировать, так что запоздалые прохожие нередко рассказывали о
бесовских огоньках, мерцающих за пустыми глазницами окон, распространяющих
смрад.
Мы никогда даже в пору самых буйных своих сумасбродств в канун дня всех
святых никогда не посещали подвал по ночам, зато во время дневных посещений
нередко наблюдали упомянутое свечение, особенно если день выдавался
пасмурный и сырой. Была еще одна вещь, более, так сказать, неуловимая,
которую, как нам казалось, мы тоже часто наблюдали, весьма необычная вещь,
хотя скорее существовавшая в воображении, нежели в действительности. Я имею
в виду контур, смутный белесоватый контур на грязном полу что-то вроде
тонкого подвижного налета плесени или селитры, который, как нам порой
казалось, мы различали среди скудной грибовидной поросли перед огромным
очагом в кухне. Иногда нас поражало жуткое
сходство этого пятна с очертаниями скрюченной человеческой фигуры, хотя
в большинстве случаев такого сходства не наблюдалось, а зачастую и вовсе не
было никакого белесого налета. Однажды дождливым днем видение представилось
мне намного отчетливее, чем прежде, и еще мне показалось, что я различил
нечто вроде испарения легкое, желтоватое и мерцающее, оно поднималось над
пятном плесени и улетучивалось в зияющую дыру дымохода. В тот же день я
рассказал об увиденном дяде, и хотя он только улыбнулся этому причудливому
образу фантазии, в улыбке его, казалось, сквозило какое-то воспоминание.

Позднее я узнал что представление, сходное с моим, входило в некоторые
смутные старинные поверья, распространенные среди
простого люда поверья, связанные с причудливыми зверовидными формами,
которые принимает дым, выходя из крупных дымоходов, и с гротескными
контурами, которые порой имеют извилистые корни деревьев, пробившиеся в
подвал сквозь щели между камнями фундамента.

2

Пока я не достиг совершеннолетия, дядя не спешил знакомить меня со
сведениями и материалами, касавшимися страшного дома, которые ему удалось
собрать. Доктор Уиппл был консервативным здравомыслящим врачом старой школы
и, несмотря на весь свой интерес к вышеописанному месту, остерегался
поощрять юный, неокрепший ум в его естественной склонности к
сверхъестественному. Сам он считал, что как дом, так и его местонахождение
всего-навсего обладают ярко выраженными антисанитарными свойствами и не
имеют никакого отношения к сверхъестественному; в то же время он понимал,
что если тот ореол таинственности, что окружает дом, возбуждает интерес даже
в таком материалистически настроенном человеке, как он, то в живом
воображении мальчика ореол этот непременно обрастет самыми жуткими образными
ассоциациями.
Дядюшка жил бобылем. Этот седовласый, чисто выбритый, несколько
старомодный джентльмен имел репутацию местного историка и неоднократно
скрещивал полемическую шпагу с такими прославленными любителями дискуссий и
охранителями традиций, как Сидни С.Райдер и Томас У.Бикнел. Он жил с одним
слугой мужского пола в георгианском особняке с дверным кольцом и лестницей с
железными перилами, стоявшем, ежеминутно рискуя рухнуть вниз, на краю обрыва
по ходу Норт-Корт-стрит рядом со старинным кирпичным зданием, где некогда
располагались суд и колониальная администрация. Именно в этом здании 4 мая
1776 года дедушка моего дяди кстати, двоюродный брат того знаменитого
капитана Уиппла, который в 1772 году потопил на своем капере военную шхуну
Гаспи флота Ее Величества голосовал за независимость колонии Род-Айленд. Дни
напролет просиживал дядя в своей библиотеке сырой, с низкими потолками, с
некогда белой, а теперь потемневшей от времени панельной обшивкой, с
затейливыми резными украшениями над камином и крошечными оконцами, почти не
пропускавшими света из-за вьющихся снаружи виноградных лоз, просиживал в
окружении старинных фамильных реликвий и бумаг, содержавших немало
подозрительных ссылок на страшный дом по Бенефит-стрит. Да и не так уж
далеко от дядюшкиного дома располагался этот очаг заразы ведь Бенефит-стрит
проходит по склону крутого холма, на котором некогда располагались дома
первых поселенцев, прямо над зданием суда.
Когда, наконец, мои докучливые просьбы и зрелость лет моих вынудили
дядю поведать мне все, что он знал и скрывал о страшном доме передо мной
предстала довольно знаменательная хроника. Сквозь все обилие фактов, дат и
скучнейших генеалогических выкладок красной нитью проходило ощущение некоего
гнетущего и неотвязного ужаса и сверхъестественной демонической злобы, что
произвело на меня впечатление куда более сильное, нежели на моего почтенного
дядюшку. События, казалось бы, ничуть между собой не связанные,
согласовывались удивительным и жутким образом, а несущественные, на первый
взгляд, подробности заключали в себе самые чудовищные возможности. Меня
одолел новый жгучий интерес, в сравнении с которым прежнее детское
любопытство представлялось безосновательным и ничтожным. Это первое
откровение подвигло меня на многотрудные изыскания и, в конечном счете, на
леденящий душу эксперимент, оказавшийся губительным для меня и моего
родственника. Ибо дядюшка все-таки настоял на том, чтобы принять участие в
начатых мною изысканиях, и после одной ночи, проведенной нами в том доме,
никогда больше не вернулся на свет Божий. Один Господь ведает, как мне
одиноко без этой доброй души, чья долгая жизнь была отмечена честностью,
добродетелями, безупречными манерами, великодушием и ненасытной жаждой
знаний. В память о нем я воздвиг мраморную урну на кладбище Св. Иоанна на
том самом, которое так любил По: оно расположено на вершине холма под сенью
высоких ив; его могилы и надгробия безмятежно теснятся на небольшом
пространстве между старинной церковью и домами и стенами Бенефит-стрит.
В мешанине дат, которой открывалась история дома, казалось бы, нет и
тени чего-либо зловещего ни в отношении его постройки, ни в отношении
воздвигшего его семейства, состоятельного и почтенного. Тем неменее, уже с
самого начала во всем этом было как бы некое предчувствие беды, довольно
скоро воплотившееся в реальности. Летопись, добросовестно составленная дядей
из разрозненных свидетельств, начиная с постройки дома в 1763 году,
отличалась в изложении событий удивительным изобилием подробностей. Первыми
жильцами дома были, судя по всему, некто Уильям Гаррис, его супруга Роуби
Декстер и дети: Элькана (г.р.1755), Абигайль (г.р.1757), Уильям-младший
(г.р.1759) и Рут (г.р.1761). Гаррис был преуспевающим купцом; он вел морскую
торговлю с Вест-Индией через фирму Обедайи Брауна и племянников. Когда в
1761 году Браун-старший приказал долго жить и во главе компании встал его
племянник Никлас, Гаррис стал хозяином брига Пруденс ("Благоразумие"),
построенного в Провиденсе, грузоподъемностью 120 тонн, что дало ему
возможность возвести собственный домашний очаг, предмет его чаяний со дня
женитьбы.

Место, выбранное им для постройки, недавно выпрямленный отрезок новой
фешенебельной Бэк-стрит, пролегавшей по склону холма прямо над многолюдным
Чипсайдом, не оставляло желать лучшего, а возведенное здание, в свою
очередь, делало честь этому месту. Это было лучшее из того, что мог себе
позволить человек с умеренными средствами, и Гаррис поспешил въехать в новый
дом накануне рождения пятого ребенка. Мальчик появился на свет в декабре, но
был мертворожденным. И в течение следующих полутора столетий ни один ребенок
не родился в этом доме живым.
В апреле следующего года семью постигло новое горе: дети внезапно
заболели, и двое из них Абигайль и Рут умерли, не дожив до конца месяца. По
мнению доктора Джоуба Айвза, их унесла в могилу какая-то разновидность
детской лихорадки; другие врачи единодушно утверждали, что болезнь скорее
напоминала туберкулез или скоротечную чахотку. Как бы то ни было, но она,
похоже, оказалась заразной ибо именно от нее в июне того же года скончалась
служанка по имени Ханна Бауэн. Другой слуга Илайа Лайдесон постоянно
жаловался на дурное самочувствие и уже собирался вернуться на ферму к своему
отцу в Рехобот, как вдруг воспылал страстью к Мехитабель Пиэрс, принятой на
место Ханны. Илайа умер на следующий год год воистину печальный, поскольку
он был ознаменован кончиной самого Уильяма Гарриса, здоровье которого не
выдержало климата Мартиники, где ему за последние десять лет приходилось
часто и подолгу бывать по служебным делам.
Молодая вдова так и не оправилась от потрясения, вызванного смертью
мужа, а кончина ее первенца Эльканы, последовавшая спустя два года,
окончательно повредила ее рассудок. В 1768 году она впала в легкое
умопомешательство и с тех пор держалась взаперти в верхней половине дома.
Забота о доме и семье пала на плечи ее старшей сестры, девицы Мерси Декстер,
которая специально для этой цели туда переселилась. Худая и некрасивая Мерси
обладала огромной физической силой, однако с тех пор, как она переехала в
страшный дом, здоровье ее стало на глазах ухудшаться. Она была исключительно
предана своей несчастной сестре и питала особую привязанность к своему
племянчику Уильяму, единственному из детей, кто остался жив. Правда, этот
некогда румяный крепыш превратился в хилого и болезненного мальчика. В том
же году умерла служанка Мехитабель, и сразу после этого второй слуга,
Береженый Смит, уволился, не дав своему поступку сколько-нибудь
вразумительных объяснений, если не считать каких-то совершенно диких небылиц
и сетований на то, что ему якобы не нравилось, как пахнет в доме. Какое-то
время Мерси не удавалось найти новых слуг, поскольку семь смертей и одно
умопомешательство за пять лет привели в движение механизм распространения
сплетен, которые в скором времени приобрели самый абсурдный характер. В
конце концов, однако, ей удалось найти двоих из другой местности: это были
Энн Уайт, угрюмая, замкнутая особа из той части Норт-Кингстауна, которая
позднее выделилась в самостоятельный город под названием Эксетер, и
расторопный бостонец по имени ЗенасЛоу.
Первым, кто придал пустопорожней, хотя и зловеще окрашенной болтовне
более или менее четкие очертания, стала Энн Уайт. Мерси следовало бы
хорошенько подумать, прежде чем нанимать в прислуги уроженку Нуснек-Хилла
эта дремучая дыра была в те времена и остается поныне гнездом самых диких
суеверий. Недалее, как в 1892 году, жители Эксетера выкопали мертвое тело и
в торжественной обстановке сожгли его сердце, дабы предотвратить пагубные
для общественного здоровья и мира влияния, которые якобы не замедлили бы
воспоследовать, если бы покойник был оставлен в покое. Можно себе
представить настроения тамошней общины в 1768 году! Язык у Энн Уайт был
настолько злым и длинным, что через несколько месяцев пришлось ее уволить, а
на ее место взять верную и добрую амазонку из Ньюпорта Марию Роббинс.
Между тем несчастная Роуби Гаррис окончательно потеряла рассудок и
принялась на весь дом оглашать свои сны и видения, носившие самый чудовищный
характер. Временами это становилось просто невыносимым; она могла издавать
ужасающие вопли часами. В конце концов, сына ее пришлось временно поселить в
доме его двоюродного брата Пелега Гарриса, жившего в Пресвитерианском
переулке по соседству с новым зданием колледжа. Благодаря этому мальчик
заметно поправился, и если бы Мерси отличалась не только благими
намерениями, но и умом, она бы отправила его к брату насовсем. О том, что
именно выкрикивала миссис Гаррис во время своих буйных припадков, семейное
предание умалчивает; в лучшем случае оно сообщает настолько экстравагантные
сведения, что своей нелепостью они сами себя опровергают. Да и то разве не
смехотворно звучит утверждение, что женщина, имевшая самые элементарные
познания во французском, могла часами выкрикивать непристойные и
идиоматические выражения на этом языке, или что эта же женщина, находясь в
полном одиночестве в надежно охраняемой комнате, исступленно жаловалась на
то, что, будто бы, какое-то существо с пристальным взглядом бросалось на нее
и пыталось укусить? В 1772 году умер слуга Зенас; узнав об этом миссис
Гаррис разразилась отвратительным довольным хохотом, совершенно ей не
свойственным. Она скончалась на следующий год и была похоронена на Северном
кладбище рядом со своим мужем.

В 1775 году, когда разразилась война с Великобританией, Уильям
Гаррис-младший, несмотря на свои шестнадцать лет и слабое телосложение,
умудрился вступить в Армию Наблюдения под командованием генерала Грина и с
этого дня наслаждался постоянным улучшением здоровья и престижа. В 1780
году, будучи капитаном вооруженных сил Род-Айленда на территории штата
Нью-Джерси (ими командовал полковник Энджелл), он повстречал, полюбил и взял
себе в жены Фиби Хетфилд из Элизабеттауна; на будущий год, с почетом уйдя в
отставку, он вернулся в Провиденс вместе со своей молодой женой.
Нельзя сказать, что возвращение юного воина было абсолютно ничем не
омрачено. Дом, правда, по-прежнему был в хорошем состоянии, а улица, на
которой он стоял, переименована из Бэк-стрит в Бенефит-стрит, зато некогда
крепкое телосложение Мерси Декстер претерпело весьма печальную и отчасти
странную метаморфозу: эта добрая женщина превратилась в сутулую и жалкую
старуху с глухим голосом и поразительно бледным лицом. На удивление сходное
превращение произошло и с единственной оставшейся в живых служанкой Марией.
Осенью 1782 году Фиби Гаррис родила мертвую девочку, а 15 мая следующего
года Мерси Декстер завершила свою самоотверженную, скромную и добродетельную
жизнь.
Уильям Гаррис, теперь уже полностью удостоверившись в существенно
нездоровой атмосфере своего жилища, принял меры к переезду, предполагая в
дальнейшем заколотить дом насовсем. Сняв на время комнаты для себя и жены в
недавно открывшейся гостинице Золотой шар , он принялся хлопотать о
постройке нового, более приличного дома на Вестминстер-стрит, в строящемся
районе города за Большим мостом. Именно там в 1785 году появился на свет его
сын Дьюти, и там семья благополучно проживала до тех пор, пока
посягательства со стороны коммерции не вынудили ее вернуться на другой берег
реки на Энджел-стрит, пролегавшую по ту сторону холма; в новый жилой район
Ист-Сайд, туда, где в 1876 году ныне покойный Арчер Гаррис построил себе
пышный, но безвкусный особняк с мансардной крышей. Уильям и Фиби скончались
в 1797 году во время эпидемии желтой лихорадки, и Дьюти был взят на
воспитание своим кузеном Рэтбоуном Гаррисом, сыном Пелега.
Рэтбоун был человеком практичным и сдавал дом на Бенефит-стрит внаем,
несмотря на нежелание Уильяма, чтобы там кто-нибудь жил. Он полагал, что его
святой долг перед подопечным заключается в том, чтобы собственность
последнего приносила как можно больше доходу; при этом его немало не
тревожили ни смерти и заболевания, в результате которых жильцы сменяли друг
друга с быстротой молнии, ни все растущая враждебность к дому со стороны
горожан. Вероятно, он ощутил лишь легкую досаду, когда в 1804 году
муниципалитет распорядился, чтобы территория дома была окурена серой и
смолой. Причиной для такого решения со стороны городских властей послужили
возбудившие немало досужих толков четыре смерти, вызванные,
предположительно, уже сходившей в то время на нет эпидемией лихорадки. Ходил
слух, в частности, будто от дома пахнет лихорадкой.
Что касается самого Дьюти, судьба дома мало его беспокоила, поскольку,
достигнув совершеннолетия, он стал моряком и в войну 1812 года с отличием
служил на капере Бдительный под началом капитана Кэхуна. Воротясь целым и
невредимым, в 1814 году он женился и вскоре стал отцом. Последнее событие
произошло в ту достопамятную ночь на 23 сентября 1815 году, когда случился
страшный шторм и воды залива затопили полгорода; при этом целый шлюп доплыл
аж до Вестминстер-стрит, и мачты его едва не колотились в окна Гаррисов как
бы в символическое подтверждение тому, что новорожденный мальчик по имени
Желанный сын моряка. Желанный не пережил своего отца: он пал смертью храбрых
в сражении под Фредриксбургом в 1862 году. Ни он, ни сын его Арчер почти
ничего не знали о страшном доме, помимо того, что это какое-то совершенно
ненужное бремя, которое почти невозможно сдать внаем быть может, по причине
его дряхлости и затхлости, свойственной всякой старческой неопрятности. В
самом деле, дом ни разу не удалось сдать внаем после целого ряда смертей,
последняя из которых случилась в 1861 году и которые за всеми треволнениями,
вызванными начавшейся войной, были преданы забвению. Кэррингтон Гаррис,
последний из рода по мужской линии, относился к дому как к заброшенному и до
некоторой степени живописному объекту преданий но лишь до той поры, пока я
не поведал ему о своем эксперименте. И если прежде он намеревался сравнять
особняк с землей и построить на его месте многоквартирный дом, то после
беседы со мной решил оставить его на месте, провести в него водопровод и
впустить жильцов. Так он и сделал и не имел никаких затруднений. Кошмар
навсегда оставил дом.

3

Нетрудно представить, какое сильное впечатление произвели на меня
семейные хроники Гаррисов. На всем протяжении этой довольно длинной повести
мне мерещилось неотвязное и неотступное тяготение неведомого зла,
превосходящего любое другое из существующих в известной мне природе; было
также очевидно, что зло это связано с домом, а не с семьей. Впечатление мое
подтверждалось множеством разрозненных фактов, с грехом пополам сведенных
моим дядей в подобие системы: я имею ввиду предания, бытовавшие среди слуг,
газетные вырезки, копии свидетельств о смерти, выданных врачами-коллегами
дядюшки, и тому подобные вещи. Вряд ли мне удастся привести здесь этот
материал в полном объеме, ибо дядюшка был неутомимым собирателем древностей
и испытывал живейший интерес к страшному дому; могу упомянуть лишь несколько
наиболее важных моментов, заслуживающих внимания хотя бы потому, что они
регулярно воспроизводятся во многих сообщениях из самых различных
источников. К примеру, прислуга в своих сплетнях практически единодушно
приписывала неоспоримое верховенство в дурном влиянии затхлому и затянутому
плесенью погребу дома. Некоторые слуги в первую очередь, Энн Уайт, никогда
не пользовались кухней в погребе, и, по меньшей мере, три легенды
повествовали о причудливых, напоминающих людей или бесов, очертаниях,
которые принимали корни деревьев и налеты плесени в погребе. Эти последние
сообщения особенно глубоко задели меня в связи с тем, что я видел
собственными глазами, когда был ребенком; однако у меня создалось
впечатление, что самое главное в каждом из этих случаев было в значительной
мере затемнено добавлениями, взятыми из местного ассортимента рассказов о
привидениях для публичного пользования.