Жанр: Триллер
Незнакомцы
...рвыми в тот день
прибыли супруги Райкофф из Лас-Вегаса с дочерью. Доминик готов был поспорить, что именно
они были на семейном фото на фоне двери девятого номера. Зебедия Ломак в книге
регистрации не значился, ему, видимо, не довелось поужинать в тот вечер в гриль-баре на
шоссе между Рино и Элко. Одно из двух имен должно было принадлежать молодому
священнику, тоже снятому "Поляроидом", но он не указал рода своих занятий.
- Нам придется поговорить со всеми этими людьми, - взволнованно произнес
Доминик. - Завтра же первым делом начнем обзванивать их. Послушаем, что они вспомнят о
тех июльских деньках.
Чикаго, Иллинойс
Проявив непоколебимую твердость характера и решительность, Брендан добился-таки
разрешения отца Вайцежика на поездку в Неваду без монсеньора Джанни в качестве свидетеля
грядущего чуда.
В десять часов он уже лежал на боку в постели в полной темноте и глядел в окно,
подернутое морозным узором. Окно выходило во внутренний двор, на котором в этот час не
зажигали огней, так что бледный свет, который он видел в окне, мог быть лишь отражением
лунного сияния. Но Луна никак не могла быть теперь над двориком, потому что он наблюдал ее
ранее из окон кабинета отца Вайцежика, находившегося на другой половине дома: не могла же
она вдруг повернуть на девяносто градусов и изменить свой маршрут по небосводу! Значит, в
морозных узорах играл отраженный от снега свет, потому-то он и казался таким мягким.
Трудно было оторвать взгляд от серебристых лучей, вспыхивающих в переплетениях белых
ледяных кружев и разбегающихся по их тончайшим нитям.
- Луна! - прошептал он и сам удивился своему голосу. - Луна!
Постепенно Брендан осознал, что происходит нечто невозможное.
Поначалу он просто наслаждался гармонией морозных узоров и лунного сияния, но
вскоре почувствовал, что не в силах оторвать от окна взгляд: что-то притягивало его, словно
песня сирены моряка, и рука вдруг сама потянулась к окну, хотя оно и находилось на
расстоянии десяти футов от кровати. Черный контур вытянутой с растопыренными пальцами
руки отчетливо вырисовывался в темноте на фоне нежно светящегося заиндевелого стекла,
подчеркивая тщетность этого неосознанного устремления. Брендану хотелось раствориться в
свете, но не в этом, мерцающем в сплетении морозных кружев, а в каком-то ином, золотистом
свете своих грез.
- Луна! - вновь прошептал он, сам того не желая.
Сердце вдруг затрепетало в груди, его всего затрясло. Сахарно-белый узор на оконном
стекле неожиданно претерпел необъяснимую перемену. На глазах у Брендана он начал таять по
краям, сжимаясь к центру стекла, и за несколько секунд на нем образовался абсолютно ровный
круг льда, около десяти дюймов в диаметре, испускающий жутковатое сияние.
Луна.
Брендан понял, что это - знак, хотя и не знал, не мог понять, кем или чем он послан.
В рождественскую ночь, когда он гостил у родителей в Бриджпорте, Брендан, очевидно,
тоже видел во сне Луну, потому что мать и отец даже проснулись от его громких испуганных
криков. Но тот сон начисто испарился из его памяти, и с тех пор Луна ему не снилась,
насколько он помнил. Зато снился манящий золотистый свет, сулящий невероятное открытие.
Рука его продолжала тянуться к окну, и бледно-серебристый круг вдруг начал светиться
все ярче, словно в кристаллах льда пошла какая-то химическая реакция. Из молочного он
превратился в ярко-белый, как сверкающий под солнцем снег, затем стал еще более ярким и
наконец превратился в ослепительно искрящийся круг серебра.
С бешено колотящимся в груди сердцем и ощущением надвигающегося чуда Брендан
продолжал тянуть руку к окну, как вдруг луч света, вспыхнув в серебристом круге, упал на его
кровать. Он напоминал солнечный зайчик и был таким же слепящим. Пока Брендан
всматривался в него, пытаясь сообразить, как обычный иней на стекле может испускать столь
яркое свечение, луч начал розоветь, потом покраснел, стал малиновым и наконец пурпурным.
Измятые простыни окрасились в цвет расплавленной стали, а вытянутая рука с
растопыренными пальцами казалась окровавленной.
У Брендана возникло острое ощущение, что он однажды уже стоял под кровавой Луной, в
таком же зловещем багрянце. И, хотя у него еще не пропало желание понять, какое отношение
имеет этот странный красный свет к чудесному золотистому свету его грез, хотя он
по-прежнему ощущал зов чего-то неведомого, исходящий из этого сияния, ему вдруг стало
страшно. И чем ярче были пурпурные лучи, чем резче выделялись в сумраке комнаты багровые
тени, тем сильнее сжимал его сердце страх, перерастая в ужас, от которого бросало в дрожь и
пот.
Он опустил руку, и багровый свет быстро поблек до серебристого, который тоже
потускнел, и круг изморози на стекле засветился прежним ровным лунным отблеском.
Комнату вновь наполнил мрак, и Брендан сел на кровати и торопливо включил лампу.
Мокрый от пота, все еще не стряхнув с себя остатки наваждения, он подошел к окну, дрожа,
словно мальчик, напуганный жутким привидением. Ледяной круг был на прежнем месте, в
центре чистого от инея стекла.
Он подумал, что все это ему могло и померещиться. Брендану даже хотелось, чтобы это
было именно так. Но маленькая ледяная луна свидетельствовала, что это не было
галлюцинацией, что все было наяву.
Он осторожно прикоснулся к стеклу, но не почувствовал ничего необычного. Нормальный
зимний ветер рвался в окно с другой стороны холодного на ощупь стекла.
Только сейчас он осознал, что ощущает на ладонях набухшие красные кольца. Он
посмотрел на ладони, и стигматы начали блекнуть.
Он снова лег в постель, но еще долго лежал с открытыми глазами, не решаясь погасить
лампу и погрузиться в темноту.
Округ Элко, Невада
Эрни стоял возле ванны и пытался вспомнить точно, о чем он думал и что чувствовал в то
раннее утро в субботу, 14 декабря, когда ему вдруг захотелось открыть окно, за которым ему
померещился человек в мотоциклетном шлеме. Писатель Доминик Корвейсис стоял возле
раковины, а Фэй наблюдала за мужем из-за двери.
Отблески света от ламп на потолке и над зеркалом играли на хромированных кранах и
штанге душа, мягко отражаясь от клеенчатой занавески и как бы согревая керамическую плитку
пола.
- Свет! - наконец осенило Эрни. - Я пришел сюда за светом. Меня замучил страх
темноты, но я скрывал его от Фэй. Я не мог уснуть и, выскользнув из комнаты, пришел сюда,
прикрыл дверь и словно ожил при свете. - Он рассказал, как случайно взглянул на окно и
вдруг почувствовал необъяснимую потребность бежать. - Это трудно объяснить... Какие-то
дикие мысли ударили в голову, и меня охватила паника. Я подумал, что это единственный шанс
спастись и нельзя его терять, что мне срочно нужно выбраться через это окно и бежать в горы,
на ранчо, где мне непременно помогут.
- Каким образом помогут? - попытался уточнить Доминик. - Почему вам была
необходима помощь? Почему вы хотели бежать из дома?
- Не имею ни малейшего представления, - нахмурился Эрни. - Ночь была такая
мрачная, жуткая. Я открыл окно, высунулся наружу и увидел на крыше сарая человека.
- Какого человека?
- Я понимаю, это звучит глупо... Но на нем был мотоциклетный шлем, белый шлем с
черным щитком на лице. И черные перчатки. Он протянул руку к окну, словно хотел схватить
меня за горло, я попятился и упал в ванну.
- Вот тогда-то я и услышала шум и прибежала сюда, - вставила Фэй.
- Я поднялся, снова подошел к окну и взглянул на крышу, но там уже никого не было.
Это были просто галлюцинации.
- Это случается при тяжелых формах невроза страха, - авторитетным тоном
подтвердила Фэй.
Писатель уставился на подернутое изморозью окно над ванной, словно надеясь найти
разгадку в хитросплетении молочных узоров.
- Это не было галлюцинацией, Эрни, - наконец произнес он. - Мне кажется, это было
мгновенное озарение, проблеск памяти. Памяти о позапрошлом лете, об утраченных днях. На
какой-то миг ваша подавленная память пробилась на поверхность, высветив тот реальный
момент, когда вы на самом деле пытались бежать, оказавшись узником в собственном доме, и
тот парень помешал вам.
- Но почему в мотоциклетном шлеме? И что ему нужно было на крыше сарая? -
спросил Эрни. - Странно, не правда ли?
- Он был в специальном защитном костюме и воздухонепроницаемом шлеме, - пояснил
Доминик. - Ведь они обеззараживали пораженный участок.
- В таком случае это на самом деле была утечка ядовитых веществ, - сказал Эрни.
- Возможно, - кивнул Доминик. - Нам пока многое неизвестно.
- Но послушайте, - снова вмешалась Фэй, - если все мы испытали одно и то же,
почему только вы, Эрни и покойный Ломак страдали от последствий пережитого? Почему меня
не мучают кошмары?
- Не знаю, - отвел взгляд Доминик. - Это один из вопросов, на которые нам еще
предстоит найти ответ. Если, конечно, мы выживем.
Коннектикут - Нью-Йорк
Когда деньги были извлечены из автофургона, Джек и его сообщники отогнали
перегораживавшие дорогу грузовики в гараж, снятый по фальшивому удостоверению личности.
Гараж стоял в длинном ряду подобных ему строений в глухом закоулке среди убогих домишек.
Кругом были грязь, облезлые стены, разбитые фонари и наглые бездомные собаки.
Вывалив содержимое брезентовых мешков на перепачканный маслом пол, грабители
наскоро разложили деньги на пять пачек, примерно по триста пятьдесят тысяч долларов в
затертых купюрах в каждой, и спустя пять минут разбежались. Чистая работа.
Возвращаясь из Коннектикута к себе в Манхэттен. Джек почувствовал странную перемену
настроения. Возможно, виной тому был вдруг поваливший снег. Но ощущение было
действительно совершенно новое. Джек не удивился бы, если бы это был очередной приступ
тоски или печали, потому что после смерти Дженни прошло всего семнадцать дней. Но
чувство, с каждой минутой нараставшее в нем, было абсолютно иным. Это было чувство вины.
Лежавшие в багажнике украденные деньги давили на его совесть, словно он совершил первую в
жизни кражу.
Ни разу за все восемь лет, насыщенных до мелочей продуманными и успешно
осуществленными ограблениями, некоторые из которых были даже крупнее, чем нападение на
бронефургон, не испытывал он ни малейшего угрызения совести. Он чувствовал себя
справедливым мстителем. А сейчас вдруг впервые почувствовал себя преступником.
Чем ближе он приближался к Манхэттену, тем острее ощущал свою вину. Это чувство
обволакивало его, словно липкая бумажная лента, и, как он ни старался стряхнуть его, оно не
уходило.
Снег повалил гуще. Мысли в голове Джека закружились, словно снежинки, подхваченные
ледяным ветром, и он вдруг осознал, что это чувство не случайно, оно накапливалось в нем
давно, проявляясь первоначально как неудовлетворенность, преследовавшая его в последние
месяцы. Разочарование впервые дало о себе знать в минувшем октябре после ограбления
ювелирного магазина. Теперь он понимал, что именно тогда ему следовало бы обратить
внимание на свои эмоции. Возможно, теперь он не мучился бы так сильно и не вынужден был
бы разрывать завалы в памяти, пытаясь докопаться до корня проблемы. К своему немалому
удивлению, Джек обнаружил, что последний раз получил удовольствие от работы
позапрошлым летом, провернув дельце в округе Марин, к северу от Сан-Франциско.
Обычно Джек работал только в восточных районах, чтобы быть поближе к Дженни, но его
приятель Бренч Поллард, тот самый, с которым они только что взяли бронефургон, обосновался
на некоторое время в Калифорнии, где однажды и вышел на Аврила Мак-Аллистера. Этот
промышленник имел состояние в двести миллионов долларов и жил в своем имении за
каменными стенами под охраной электронной системы безопасности и сторожевых псов. Из
различных источников Бренчу удалось установить, что Мак-Аллистер собирает редкие марки и
монеты, исключительно привлекательный для похищения товар, который легко сбыть. Кроме
того, трижды в году Мак-Аллистер ездит играть в казино в Лас-Вегас, где обычно оставляет по
четверти миллиона за поездку, но иногда и срывает крупный куш. Выигрыш он всегда получает
наличными, чтобы не платить налога, и часть этих денег наверняка хранит в своем особняке.
Бренч нуждался в Джеке как в опытном организаторе и специалисте по электронике, а Джеку
хотелось чего-то новенького, и, взяв в сообщники еще одного человека, они провернули это
дело.
Проникнуть за стену усадьбы, а потом и в дом им, благодаря скрупулезному
планированию операции, удалось довольно легко. У них с собой было электронное
прослушивающее устройство, способное улавливать тихие щелчки механизма сейфа и
облегчающее подбор цифр кодовой комбинации, а для подстраховки сообщники прихватили и
полный комплект инструментов для взлома да еще и пластиковую взрывчатку в придачу. Но их
ожидало разочарование: дело было в том, что у Аврила Мак-Аллистера в доме стоял не просто
сейф, а настоящая банковская стальная камера, причем промышленник был настолько уверен в
ее надежности, что даже не потрудился как-то замаскировать ее, а просто замуровал в стену
огромной комнаты отдыха. Прослушивающее устройство Джека оказалось недостаточно
чувствительным, чтобы уловить пощелкивание тумблеров сквозь нержавеющую сталь
толщиной двадцать дюймов, а взрывчаткой такую махину было не взять, не говоря уже о
наборе инструментов "медвежатника" - об этом смешно было даже подумать.
Так что они остались без марок и монет, утешившись столовым серебром, несколькими
редкими фолиантами и драгоценностями супруги фабриканта, легкомысленно не спрятанными
в сейф, да еще всякой мелочью, на общую сумму в 60 тысяч долларов, что было гораздо
меньше того, на что они рассчитывали, хотя не так уж и плохо.
Несмотря на фиаско, Джек решил сделать перерыв в работе. Пару дней они с Бренчем
вялились на калифорнийском солнце, посмеиваясь над своей неудачей, а потом Джек решил
рискнуть своей долей в игорных заведениях Рино. Спустя сутки он уже имел в кармане 107
тысяч 455 долларов и в прекрасном расположении духа укатил в Нью-Йорк, на свидание с
Дженни, снова взяв напрокат машину по фальшивому удостоверению.
И теперь, возвращаясь спустя восемнадцать месяцев в Манхэттен из Коннектикута, Джек
понял, что, как ни парадоксально, но та неудачная попытка поживиться в особняке
Мак-Аллистера была последним делом, доставившим ему удовлетворение. С этого момента и
началось его перевоплощение из законченного злодея в кающегося грешника.
Но почему? Что обусловило эту метаморфозу? Что питает это новое чувство? Ответа на
эти вопросы Джек не знал.
Он знал только, что больше не способен думать о себе как о сентиментальном
бандите-романтике, мстящем за несправедливое отношение общества к нему самому и его
любимой жене. Теперь он был обычным вором, который восемь лет обманывал сам себя, живя
без всякой цели, никому не нужный. От этой мысли Джеку стало муторно. Возвращаться в
пустую квартиру не хотелось, и он кружил по улочкам Манхэттена, пока не очутился на 5-й
авеню, возле собора Святого Патрика.
Здесь он импульсивно прижался к тротуару, остановился в неположенном месте, вылез из
машины, обошел ее, открыл багажник и взял из пластикового мешка для мусора шесть пачек
двадцатидолларовых банкнотов.
Оставлять машину в запрещенном для стоянки месте, да еще с кучей украденных денег,
оборудованием для взлома сейфов и оружием в багажнике было непростительной глупостью.
Если бы сейчас полицейский, решивший его оштрафовать, заподозрил неладное и осмотрел
автомобиль, Джеку настал бы конец. Но ему было на все наплевать. Он был как бы мертвецом,
чудом передвигающим ноги, как Дженни, мертвая женщина, которая все же дышала.
Хотя Джек и не был католиком, он потянул на себя одну из окованных бронзой дверей
собора, вошел внутрь, в неф , где в этот поздний час несколько человек в первых рядах
склонились в молитве и какой-то старик зажигал свечу за упокой чьей-то души, постоял
немного, глядя на изящный балдахин над алтарем, потом достал из кармана пачки денег,
разорвал на них упаковку и засунул деньги в ящик для пожертвований - столь же спокойно,
как если бы он выбрасывал мусор в контейнер.
Выйдя вновь на улицу, он вдруг остановился на гранитных ступенях лестницы и с
удивлением огляделся вокруг: что-то изменилось в ночной 5-й авеню. Все так же лениво
кружились в морозном воздухе крупные снежинки, высвечиваемые сиянием фонарей и фарами
машин на проезжей части, но город внезапно обрел тот ореол таинственности, шарма и блеска,
который Джек всегда ощущал в нем до того, как очутился в Центральной Америке, и почему-то
перестал замечать, вернувшись оттуда. Город сейчас казался ему чище, чем в последние годы, а
воздух свежее.
Изумленно озираясь по сторонам, Джек постепенно понял, что никакой стремительной
метаморфозы с городом за прошедшие пять минут не произошло. Он остался таким же, каким
был и час назад, и вечер. Но сам он вернулся из Центральной Америки другим человеком, уже
не прежним Джеком, и потому и город, и все общество стали ему ненавистны. Многое из того,
что казалось ему в Большом Яблоке мрачным и неизменным, на самом деле было лишь
отражением его собственного разрушенного и выжженного, искаженного внутреннего мира.
Джек снова сел за руль "Камаро" и поехал на запад, в сторону 6-й авеню, к северу от
Центрального парка, свернул направо, еще раз направо, вновь выехав на 5-ю авеню, и двигался
по ней на юг, пока не показалось здание пресвитерианской церкви, возле которого он вновь
остановился, нарушив правила, взял из багажника деньги и вошел в храм.
Здесь не было ящика для пожертвований, как в соборе Святого Патрика, но Джек
разыскал молодого священника, уже запирающего помещение на ночь, и сунул ему в
дрожащую от удивления руку несколько пачек десяти- и двадцатидолларовых банкнотов,
пробормотав что-то о выигрыше в казино в Атлантик-Сити.
Таким образом он избавился уже от 30 тысяч долларов. Но это составляло все равно менее
десятой части того, что он привез из Коннектикута, и не успокаивало его совесть. Напротив, он
стал еще острее ощущать стыд, деньги в багажнике, казалось, укоряли его, как говорящее
сердце невинной жертвы укоряло убийцу в рассказе Эдгара По.
В пластиковом мешке оставалось еще 330 тысяч долларов. Для некоторых ньюйоркцев
Рождество, похоже, еще только наступало, две с половиной недели спустя.
Округ Элко, Невада
Позапрошлым летом Доминик жил в мотеле в двадцатом номере. Он хорошо это помнил,
потому что эта комната была крайней в "аппендиксе" восточного крыла.
Любопытство Эрни Блока взяло верх над его боязнью темноты, и он решил сопровождать
Фэй и Доминика в эту комнату, где, как они надеялись, обстановка поможет писателю
вспомнить события тех июльских дней. Эрни шел между Фэй и Домиником, которые держали
его за руки. Поеживаясь на холодном ночном ветру, Доминик радовался, что догадался
прихватить с собой куртку на шерстяной подкладке. Эрни больше досаждала темнота: позабыв
о холоде, он думал только о том, как бы не споткнуться, ибо шел с закрытыми глазами.
Первой вошла в комнату Фэй и сразу же зажгла свет и задернула шторы. За ней, ведя за
руку Эрни, перешагнул порог Доминик. Эрни решился открыть глаза только после того, как
Фэй захлопнула дверь.
Едва оказавшись в номере, Доминик направился к кровати, на которой лежал после
инъекции наркотика.
- Покрывало, конечно же, новое, - сказала Фэй.
На фотографии был виден край покрывала с цветами. То, что он видел сейчас, было
модной, в коричнево-голубую полоску, расцветки, не навевающей никаких воспоминаний.
- Кровать та же, что и тогда, и вся обстановка тоже, - добавил Эрни.
Мягкая передняя спинка кровати была обшита грубым коричневым сукном, слегка
лоснящимся и потертым. На двух тумбочках, облицованных ореховым шпоном, стояли
вычурные настольные лампы на черных металлических подставках, с двумя желтыми
дымчатыми стеклами по бокам; колпаки у ламп тоже были желтоватого оттенка. В каждом
светильнике было по две лампочки - основная, под абажуром, и дополнительная, в
подставке, - эта была выполнена в форме пламени свечи и испускала тусклый мерцающий
свет, имитирующий настоящее пламя, по-видимому, ради усиления декоративного эффекта.
Теперь Доминик вспомнил все до мелочей, и ему казалось, что комната наполняется
призраками.
- Вспомнили что-нибудь? - спросил Эрни.
- Я хотел бы взглянуть на туалетную комнату.
Она была маленькой и строго функциональной: с душем, но без ванны, крапчатой плиткой
на полу и унитазом с крышкой из темной пластмассы.
Но Доминика интересовал умывальник, потому что он был точно таким, каким виделся
ему в кошмарном сне. Но когда Доминик заглянул в раковину, то, к своему удивлению, увидел
там механическую пробку. Аварийный сток, на случай перелива, тоже был совершенно другой
конструкции, с тремя круглыми отверстиями чуть ниже края раковины вместо шести
ромбовидных отверстий, которые ему снились.
- Та раковина была старой, с резиновой затычкой на шариковой цепочке, прикрепленной
к крану холодной воды, - наморщил он лоб.
- Мы постоянно обновляем оборудование, - ответил Эрни из дверного прохода.
- Раковину мы поменяли около девяти месяцев назад, - сказала Фэй, - тогда же, когда
поставили новый стульчак - того же цвета, что и прежний.
Доминик был разочарован, потому что не сомневался, что, дотронувшись до
умывальника, он вспомнит какие-то подробности тех выпавших из памяти дней. Ведь самое
страшное случилось с ним, если судить по его снам, именно на этом самом месте, и вид
умывальника мог пробудить дремлющие в подсознании воспоминания. Он положил руки на
новый умывальник, но не почувствовал ничего, кроме холода фаянса.
- Ну как, вспоминается? - снова спросил Эрни.
- Нет, - покачал головой Доминик. - Ровным счетом ничего... Так, смутные
предчувствия. Мне кажется, если я поживу в этом номере, я что-нибудь вспомню. Вы не
возражаете, если я останусь здесь на ночь?
- Никаких проблем, - сразу согласился Эрни. - Комната ваша.
- Сдается мне, что сегодняшний кошмар будет страшнее всех предыдущих, - сказал
Доминик.
Лагуна-Бич, Калифорния
Хотя Паркер Фейн и являлся одним из самых почитаемых художников Америки и его
полотна покупали все крупные музеи, хотя его работами интересовались сам президент
Соединенных Штатов и другие выдающиеся личности, он был не настолько стар и не настолько
высокомерен и избалован славой, чтобы отказать себе в удовольствии немного пощекотать
нервы, распутывая интригу, затеянную против его друга Доминика Корвейсиса. Чтобы стать
известным, художнику необходимы зрелость, чутье, мастерство и глубокое восприятие мира.
Но в равной мере ему не обойтись и без детского любопытства, любознательности, наивности и
умения радоваться жизни. Паркер обладал этими качествами в полной мере и ценил их
значительно выше, чем другие художники, и потому играл свою роль в планах Доминика с
воодушевлением подлинного искателя приключений.
Ежедневно забирая почту Доминика, Паркер делал вид, что ни сном ни духом не
подозревает за собой слежку, а на самом деле все время выискивал в толпе наблюдателей -
шпионов, полицейских, кого угодно, кто мог бы этим заниматься, но ни разу не заметил за
собой хвоста.
И каждый вечер, выходя из дома, чтобы дождаться в условленном месте звонка от
Доминика, он долго кружил по городу, отрываясь от предполагаемых преследователей, пока не
убеждался, что таковых нет.
В субботу вечером, за несколько минут до девяти часов, он, как обычно, запутав следы,
подъехал к телефонной будке, о которой заранее условился с Корвейсисом. Проливной дождь,
хлеставший по плексигласовым стенкам будки, надежно защищал Паркера от любопытных
глаз.
В защитного цвета полупальто и шляпе с опущенными полями он чувствовал себя героем
романа Джона Ле Карре, и ему это чертовски нравилось.
Звонок раздался ровно в девять. Это был Доминик.
- Действую точно по плану, нахожусь в мотеле "Спокойствие". Это именно то место,
Паркер.
У Доминика накопилось много новостей: настораживающий случай, происшедший с ним
в гриль-баре при мотеле, страх перед темнотой Эрни Блока, странные фотографии, сделанные
"Поляроидом", - о них он сообщил лишь намеком, но Паркер догадался, о чем идет речь.
Предосторожность была просто необходима. Если мотель "Спокойствие" на самом деле
был центром забытых событий позапрошлого лета, телефоны Блоков могли прослушивать. А
если те, кто это делает, услышат о фотографиях, они узнают, что среди них изменник, и
обнаружат его, и тогда уже не будет ни писем, ни снимков.
- У меня тоже есть новости, - обрадовал друга Паркер. - Мисс Вайкомб, твой
редактор, оставила на твоем автоответчике сообщение: "Сумерки в Вавилоне" еще раз
переизданы, и теперь в магазинах уже сто тысяч экземпляров.
- Боже мой, я ведь совершенно забыл о книге! После посещения дома Ломака я не мог ни
о чем думать, кроме как об этой чертовщине, творящейся вокруг.
- Мисс Вайкомб просила ей позвонить, как только у тебя появится такая возможность.
Она хочет тебе еще что-то сказать.
- Непременно позвоню. Кстати, ты видел какие-нибудь любопытные картины? -
спросил Доминик, подразумевая новые снимки, сделанные "Поляроидом".
- Нет. И не читал никаких забавных заметок, - ответил в том же духе Паркер, косясь на
проезжающие мимо автомобили, свет фар которых на мгновение вспыхивал в каплях дождя на
стенах будки мириадами мерцающих огоньков. - Но у меня есть для тебя одна
сногсшибательная новость, дружище. Ты уже определил, кому принадлежат три из четырех
имен на плакатах в доме Ломака. Не угодно ли узнать, кто четвертый?
- Джинджер? Забыл тебе сказать. Я думаю, что это ее имя записано в регистрационной
книге мотеля. Доктор Джинджер Вайс из Бостона. Я собираюсь завтра ей позвонить.
- Ты украл у меня сенсацию! Но тебя, видимо, удивит, что сегодня от нее пришло
письмо. Она послала его на адрес издательства еще 26 декабря, но письмо где-то завалялось.
Короче говоря, она близка к разгадке, понимаешь? А когда она прочла "Сумерки" и увидела
твою фотографию, то поняла, что вы уже встречались с ней раньше и что ты тоже причастен к
происхо
...Закладка в соц.сетях
