Жанр: Триллер
Кровавая купель
...сеть на пробитых гвоздями руках или стоять на обрубленных лодыжках.
Он смотрел на меня сквозь корку крови.
- Сделаю, друг. Не сомневайся, сделаю.
Он медленно повернул голову. Я снял с плеча автомат. Сперва руки так дрожали,
что я не мог прицелиться. Потом я сделал глубокий вдох, и дрожь остановилась. Я
спустил курок.
Птицы взлетели с пиршественного стола, услышав выстрел. Я выстрелил снова. И
снова.
Убедившись, что его страдания прекратились, я выехал с шоссе на ближайшем
повороте.
И медленно поехал по заиленным дорогам, где на каждом повороте заднее колесо
шло юзом.
До дома было миль семьдесят, когда я увидел впереди горы, уходящие в облака. Я
прибавил скорости, надеясь пересечь их до темноты.
Но пора было мне знать, что в наше время НАДЕЖДА занесена в книгу
исчезающих видов. Не доехал я еще и до подножия, как мотор изо всех сил бабахнул и
затих.
Не потребовалось много времени, чтобы понять: треснул поршень. Я закинул
автомат на плечо, рюкзак на спину и пошел.
Горы впереди затуманились. Ветер резал бритвой. Поземка становилась вьюгой.
Глава сорок пятая
Этот холод меня убьет
Дорога вела вверх. Так холодно не бывало еще никогда. Такой холодина, что
продувал грудь насквозь, пробивая кровь, легкие и сердце ледяными гвоздями и
вырываясь из спины.
Я шел, скрючившись, сквозь снег.
То и дело мне приходилось останавливаться и соскребать снег с дорожного
указателя, проверяя, что я все еще иду в сторону дома. Как хорошо будет увидеть
Сару! Мысль о том, как я обниму ее под одеялом, согревала. И давала силы идти.
Впереди дорога поднималась на склон горы, но идти по ней сейчас было бы
самоубийством. Надо найти укрытие на ночь, иначе этот холод меня убьет. Я свернул
налево на развилке, которая вела вниз к озеру в долине. Там может быть дом или
сарай.
Вниз хотя бы было легче идти. Иногда я даже пускался в бег, чтобы разогнать по
телу застывшую кровь.
Выйдя к озеру, я пошел по дороге вдоль берега. Озеро было большое и уходило
вдаль, как остров воды посреди земли.
Покачивались там и сям яхты, брошенные в воде много месяцев назад.
Через некоторое время дорога привела меня в лес. Здесь хотя бы ветер резал не так
сильно. И снег падал на землю мягко, как пух.
Темнело. Дневного света оставался, может быть, час. Надо найти укрытие. Уже
немели ноги и искры стали мелькать перед глазами.
- Когда-нибудь ты что-нибудь сделаешь правильно. Ник Атен. - болтал я, чтобы
не дать себе заснуть. - Ты облажался в Эскдейле, ты облажался в Лейберне... будь у
тебя хоть половина мозгов, Шейла осталась бы жива... вся компания осталась бы
жива... Док сказал, они думали, что ты мессия траханый, который их спасет. Это была
шутка, Атен. Ты дал им погибнуть, Атен... А ведь мог, глупый засранец, мог...
Я старался вызвать у себя боль, сожаление, угрызения совести - хоть что-нибудь.
Потому что сейчас я ощущал только ледяное онемение, охватывающее каждую клетку
моего тела.
- Мог, Атен, мог. Мог бы построить воздушный шар и улететь вместе с ними...
Капуста у тебя вместо мозгов, Атен... капуста...
Как это получилось, не знаю, но я оказался в лесу. Где-то в снегу сбился с дороги.
- Так ты нашел легкий выход, Атен? Заблудиться, свернуться клубочком в снегу и
сдохнуть... Ха-ха! Трус ты. Нашел способ уйти от правды, да? А в чем же правда, Ник?
- Правда проста, святой Дэйв Всемогущий Миддлтон Донкастерский... Надо было
тебя послушать - сделать, что ты говорил. Надо было остаться в Эскдейле и самому
взять власть. Вот, я это сказал, и теперь можешь убрать со своей морды эту улыбку
святого Иосифа, а то я...
И я ударил в это лицо с его сердечной улыбкой. И стукнулся руками о дерево. Я
оглянулся, тяжело дыша.
- Держись, Ник, старина... а то ты начинаешь разваливаться по швам.
Выбившись к урезу воды, я пошел вдоль берега. Ноги заплетались, как у пьяного,
который с трудом ковыляет домой.
В озере кто-то плавал. Штанина, там же холодно! Лучше подождать хоть до весны.
Холодная горная вода... Я потряс головой и понял, что это никакой не пловец, а
болтающаяся в воде ветка.
Я шел через мир, потерявший тепло и цвета в черно-белой маске. Белые горы,
черные деревья, белая земля, черная вода.
Помираешь, Атен... может, так и лучше... ничего больше не чувствовать.
- Эй! Ты заблудился? Эй, слышишь? Передо мной на берегу стояли две фигуры,
закутанные, как полярные исследователи.
Тот, что повыше, сказал другому:
- Тимоти, положи лук и помоги мне перетащить его в лодку.
Тот, что покороче, приземистый парень монголоидного типа лет шестнадцати с
озабоченным выражением на розовом лице, схватил меня за руку выше локтя и только
что не перенес с берега на корму весельной лодки. Потом они с длинным сели за весла
и погребли в озеро.
Я сидел как снежный человек с Аляски. Мозг у меня перестал работать, и потому я
не видел ничего странного в езде на весельной лодке через пятимильное озеро в самом
сердце вьюги.
Наконец впереди показался какой-то предмет, плавающий на воде. Скопление
каких-то кусков, ничего знакомого. Эти двое гребли к нему изо всех сил.
Мы подплыли почти вплотную, когда я понял, что это группа больших стальных
барж - тех, на которых возят уголь или камни. Гребцы пришвартовались у края
низкой платформы, потом монгольский парнишка вынес меня из лодки.
Вдруг я оказался среди копошащихся ребят, и тощий стал тихим голосом отдавать
приказы, и меня протолкнули по ступенькам в какой-то закрытый коридор.
Среди толпы заинтересованных детей, тащивших меня за полы и рукава, меня
провели в какую-то комнату. Я встал столбом, мигая на яркий свет неоновых ламп с
потолка.
- Джози, включи камин... да, на полную. Умница. Давай, друг, садись.
Я сел возле трехрядного электрического камина и тупо смотрел на раскаляющиеся
спирали.
Все казалось очень далеким, но комната наполнилась оживленным движением -
дети снимали с меня куртку, перчатки, ботинки.
- Автомат его поставьте как-нибудь так, чтобы ничего не случилось...
осторожно... да, вот сюда, в шкаф. Теперь лучше запри его, а ключ отдай мне. Так,
теперь поесть ему чего-нибудь горячего.
Девушка лет семнадцати отложила шитье, которым была занята.
- Сейчас принесу. На камбузе есть горячий суп. Я сидел в кресле, поглощая пир
тепла, исходящий от камина, ощущая боль в оттаивающих руках и ногах. Не раз я себя
спрашивал, не снится ли мне все это и не лежу ли я на самом деле в сугробе, замерзая.
Но, оглядывая картины на стене, я понимал, что даже мой мозг такого не может
измыслить.
Адам - так звали тощего - был открыт и дружелюбен. Когда я переоделся и
вернулся в общую комнату, он рассказал мне о них:
- Община у нас небольшая. Всего тридцать восемь. Сначала мы жили в гостинице
над озером, но нас слишком беспокоили больные люди, и мне было сказано собрать
баржи из гавани в конце озера, доставить их как можно дальше от берегов и построить
наш дом внутри.
- Тебе было сказано?
- Да. Со мной говорил Господь. И он мне сказал, как уберечь этих детей от вреда.
Я только кивал. Значит, этот сдвинулся на религии - ну и что? Они попали туда,
где тепло и светло, а мне сейчас было важно только это.
- Мне было семнадцать, когда это случилось, - сказал он, переплетя свои
длинные пальцы как для молитвы. - Я работал в монастыре в соседней долине.
Понимаешь ли, я был еще слишком молод, чтобы стать монахом, но я уже решил
посвятить свою жизнь Богу... И воля Его была, чтобы братья и отец Аббот обезумели.
И я тогда ушел и собрал всех детей, которых мог найти. В конце концов мы
перебрались сюда, в Ковчег.
На ковре, глядя на Адама снизу вверх, сидело чуть ли не все население его
общины. Кроме монгольского вида мальчика, девушки, которая приносила мне суп, и
пары девушек-китаянок, все были моложе одиннадцати.
Адам рассказывал спокойным монашеским голосом. Дети глазели на него с
обожанием.
- Господь меня наставил. Он показал мне на берегу генераторы, которые питались
энергией горных потоков, и научил провести сюда кабель, чтобы у нас было
электричество для отопления и приготовления еды.
Во время разговора я ловил себя на том, что мои глаза все время поворачиваются к
висящим по стенам картинам. Они очень напоминали примитивную пещерную
живопись - палочные человечки строят дома, пашут землю, сидят с детьми на
коленях и слушают флейтистов. На торцевой стене картина от пола до потолка
изображала высокого человека, поднявшего в молитве руки к восходящему над горой
солнцу. Гора была очень похожа на ту, где я чуть не погиб. А юноша на картине был
похож на Адама.
- Интересные картины, - сказал я. - А кто художник?
- Это наша Бернадетта. - Он улыбнулся семнадцатилетней девушке, сидевшей с
шитьем на диване. Она отбросила назад короткие темные волосы и улыбнулась
застенчиво. - Она рисует то, что ей снится, - сказал Адам. - И я верю, что сны ей
посылает Господь. Эти картины имеют для нас очень большое значение. Это знаки от
Него, которые мы все должны видеть. Нам показывают нас самих в этом Ковчеге и
показывают, как мы будем жить в будущем.
Мне его эти разговоры насчет "Господь укажет нам путь" были до лампочки, но
эти детишки точно нашли себе отличное место для жизни. И безопасное. Креозоты
демонстрировали самозабвенное намерение уничтожить всех молодых, но я не мог
себе представить, как они дотянутся своими лапами досюда.
Адам говорил, я вежливо слушал. В конце концов, я был их гостем и вполне мог в
уплату за проживание выслушать его боговдохновенные планы.
Адам как раз описывал, как они приводили овец на ближние к озеру поля, когда на
меня напал припадок чихания.
- Я думаю, сказалась прогулка на холоде. Ник. Бернадетта, найди, пожалуйста,
Нику что-нибудь от простуды. Она послушно отложила шитье и исчезла из общего
зала.
- У тебя усталый вид, Ник. В наше время надо быть осторожнее с кашлем и
чиханием. Лучше тебе будет провести пару дней в постели.
- Спасибо, вы очень добры. Но мне утром надо отправляться в путь. Я должен
попасть домой. Там община в большой опасности. Только они еще этого не знают.
- Если ты должен. Ник, то долг есть долг. Но хотя бы отдохни как следует одну
ночь. Тебе дадут комнату, и завтра мы тебя проводим после хорошего завтрака и будем
за тебя молиться.
- Э-э... спасибо, Адам. - И я неуклюже улыбнулся ясным лицам, смотревшим на
меня так, будто я - епископ Бангорский. - Спасибо.
Вернулась Бернадетта с бутылкой серой микстуры и ложкой. Я надеялся, что это
"что-нибудь от простуды" будет кружкой бренди. То, что она сунула ложкой мне в рот,
было на вкус смесью лакрицы и керосина.
Меня проводили в мою комнату - уютную, с овчинами на полу и примитивными
картинами Бернадетты на стенах. Я повернулся попрощаться с Адамом и увидел, что
дети толпятся в коридоре, чтобы на меня посмотреть.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи. Ник! - ответили они хором. Я закрыл дверь, стащил с себя
одежду и залез в постель. Комфорт и тепло были несравненными. Какое-то время я
старался не заснуть и подумать, как же устроен Ковчег. Соединенные каюты в баржах,
наверное. И точно непростой фокус с водяными турбинами на берегу. Снимаю шляпу
перед Адамом и его корзиной наитии от Бога.
Я зевнул. Вдруг навалилась такая усталость, будто Слэттер в своих сапогах
сплясал вприсядку на всем моем теле. Этот старый гад Слэттер. Что-то он теперь
делает? Если повезло, его кто-нибудь пристрелил, или кончилось тем, что ему
пришлось тащить жестянку.
Этой ночью мне приснилось, что Сара мне отдается. Я лежал на спине и пытался
во мраке увидеть ее длинные светлые волосы, щекочущие мне грудь.
- Вот так. Ник... Все хорошо... Лежи тихо... ничего не делай... да... вот так! Ох, как
хорошо!
Спутанный сон. Я помню только фрагменты. Сара. Длинные волосы. А за ней
примитивная картина на стене, на ней высокие люди. И жгучий поток, вырывающийся
и искрящийся по всему телу.
Вот тут мы начинаем получать ответы
Последующие дни в основном слились в серую муть. Бернадетта считала, что у
меня какая-то инфекция или простуда. Меня мучили горячка и слабость. По ночам
меня прошибал пропитывающий простыни пот и сны, что Сара мне отдается. В
близкой тьме я видел ее силуэт на мне и длинные волосы, падающие на грудь.
Днем я совершал короткие прогулки по палубам.
Дети ловили рыбу с платформы. Забрасывая удочки, они пели. Однажды утром они
запели рождественский гимн.
- До Рождества только десять дней! - радостно сообщил мне один мальчик. -
Адам говорит, что у нас будет елка, и украшения, и все!
Рождество? Я оперся на ограждение. Черт, сколько же времени прошло, как
родители украли меня из Эскдейла? Два месяца? Мне нужно домой. И немедленно.
Все, чего я хотел, - попасть на берег, и там я снова выйду на дорогу. Может быть,
найду машину. На машине доберусь за день. Если буду идти пешком, на это уйдет
неделя.
Подошел Адам. На нем были джинсы и короткая куртка, но ему бы больше
подошла одежда монаха.
- Не перестарайся. Ник. Ты все еще слаб.
- Я себя отлично чувствую, - соврал я. - У вас есть машина? Или грузовик?
- Нет. Господь во сне велел, мне ими не пользоваться. Они слишком шумные. Мы
не делаем ничего, что могло бы привлечь к нам внимание. Не жжем огонь, который
мог бы породить дым. Ночью у нас закрыты ставни, чтобы никто не увидел на озере
огонь. На охоте мы используем луки, чтобы не было слышно выстрелов. Пойдем, друг.
Внутри тепло. Я попрошу Бернадетту принести тебе чай.
- Да... да, Ник! Оставь его там, оставь... А-ах! Да, да! - Снова ко мне во сне
явилась Сара, раскачиваясь надо мной взад-вперед. В темноте я видел только силуэт ее
головы и развевающиеся волосы.
- Все еще не лучше?
Бернадетта сунула мне в рот еще одну ложку микстуры.
- Не очень... просто слабость. Едва могу подняться по лестнице.
- Попросить Тимоти отвести тебя в твою комнату?
- Нет, спасибо. Мне хорошо здесь, в зале... А ты все рисуешь свои картины?
Она кивнула, улыбнувшись:
- Ага. Когда Бог вкладывает мне в голову сны.
И она вышла, напевая. Я подумал, что она малость простовата.
Весь день я просидел, наблюдая за обитателями Ковчега. Они все усердно
работали, даже младшие дети. Они были чистыми, послушными. Когда Адам говорил,
они слушали с любовью и уважением. Дважды в день у них была служба с пением
гимнов.
А я только и мог сидеть и надеяться, что завтра мне будет лучше и я смогу
отправиться в Эскдейл.
Этой ночью, ложась спать, я увидел на овчине на полу что-то, отражавшее свет.
Когда я это поднял, сердце у меня заколотилось.
Это был волос длиной с мою руку. Я приложил его к своим темным джинсам. Не
оставалось сомнения - волос светлый.
Я потер лицо, стараясь включить в работу расслабленный мозг.
Те сны. Когда Сара мне отдается. Сны бывают забавные, тревожные, эротические
- но чего они никогда не делают, так это не оставляют вещественных доказательств.
Я намотал волос на карандаш и положил в ящик.
Потом лег в постель. Сердце у меня билось сильнее, я быстро соображал.
Я собирался не засыпать, но усталость одолела меня и на этот раз. Глаза закрылись.
Девушка снов явилась опять. Я пытался поднять голову, но она будто была
прибита к подушке гвоздями. Руки не поднимались больше чем на пару дюймов.
Девушка качалась надо мной неясным силуэтом и тяжело дышала.
Потом она упала вперед, глубоко дыша, обдавая мое лицо горячим дыханием. Она
опиралась на руки, расставив их вокруг моей головы. Мне была видна только темная
тень руки. Я повернул голову в другую сторону, и на этот раз увидел больше.
Из-под двери коридора слегка пробивался свет. Сначала я видел только голую руку
до локтя и запястье. Без украшений. Гладкая кожа... нет. Я заставил себя разглядеть.
Родинка. Красное пятнышко на руке в виде буквы С.
Я пытался заговорить, но мог только промычать. Пытаться сесть было еще хуже.
Как двигаться во сне. Ничего не получалось.
С невероятным усилием я сел и открыл глаза.
Было утро. Сквозь шторы проникал солнечный свет, и Тимоти стучал в дверь:
- Завтрак, завтрак, завтрак!
- О'кей, о'кей... я не сплю, Тимоти... Я НЕ СПЛЮ!
Я ел завтрак с таким чувством, будто у меня под языком сдохло что-то скользкое.
Заставив глаза смотреть, я стал оглядывать руки сидящих вокруг.
Потом выпил четыре кружки чая, надеясь, что от них клетки моего мозга
заработают.
Когда Бернадетта вышла из зала, унося тарелки на камбуз, я пошел за ней.
- У тебя уже не такой бледный вид. Ник.
- Мне куда лучше. Позволь помочь тебе их вымыть.
Она стала поливать тарелки горячей водой.
- Это очень любезно с твоей стороны, но тебе надо отдохнуть. И я люблю мыть
посуду. И всегда пою, когда ее скребу. Ты знаешь, как...
Я схватил ее за руку и задрал рукав. Красной буквой С показалась родинка.
- Бернадетта, это была ты!
Она подняла удивленные темные глаза:
- Извините, мистер Атен, я не знаю, о чем вы говорите. И не смотрите на меня
так, вы меня пугаете.
Близнецы-китаянки, которые пекли хлеб в другом конце камбуза, обернулись и
стали смотреть на меня.
- Бернадетта, ты отлично знаешь, о чем я говорю. Где светлый парик, Бернадетта?
Ты приходила в... Эй! Бернадетта, вернись!
Она обернулась на бегу, и улыбка полностью преобразила ее лицо.
- Сначала меня поймай!
Я устремился за ней по коридору, потом в дверь и лабиринт следующих коридоров,
потом по мостам, соединявшим баржи.
В глазах мелькало, я еле-еле трусил за ней; о том, чтобы бежать, и речи не было.
Бернадетта была в хорошей форме. Она легко могла от меня оторваться, но все время
приостанавливалась, чтобы я догнал. На той барже, где хранились запасы, она
отомкнула какую-то дверь и нырнула внутрь.
Я за ней.
Ожидая увидеть склад. А оказался в помещении вроде кабинета профессора.
Я заморгал на свет. Толстые ковры, дорожки, письменный стол, вращающееся
кресло возле стола, где стоял компьютер, полки компьютерных дисков.
На стенах никаких примитивных картинок палочных человечков. Графики и
диаграммы. Карта мира, испещренная красными и черными пометками. Красных бььто
больше.
В открытую дверь была видна спальня.
- Ты этого не ожидал. Ник?
Я оглянулся на нее, пораженный. И голос ее изменился. Потерялся акцент
простенькой девчонки из лесной глуши. И она не отвернулась с застенчивой улыбкой.
Смотрела она прямо и улыбалась уверенно.
- Нет. Я такого совсем не ожидал, Бернадетта. Это кабинет Адама?
- Нет, мой. Что ж, настало время... Хочешь узнать одну тайну?
Вот что свело взрослых с ума
- Сядь, Ник. Если ты хочешь ответов, они у меня есть. И ответов больше, чем ты
можешь себе представить.
Я сел рядом с ней на диван. Бернадетта смотрела на меня, как, бывало, смотрел
дядя Джек на гитары в музыкальных магазинах - взвешивая, оценивая, на что они
способны.
- Ник, этот вопрос может показаться тебе дурацким, но интересно ли тебе знать,
что случилось со взрослым населением? И что станется с ними - и с нами - в
будущем?
- Да, конечно. Но зачем...
- Ник, мне придется поставить тебе некоторые требования. Первое: будь очень
терпелив. Мне многое надо будет рассказывать, и кое-что тебе покажется донельзя
странным. Второе... пожалуйста, прими мои извинения. Я тебя недооценила. Ты с виду
вроде плохого мальчишки, которому на все вообще плевать, но под этой твоей
черепушкой работает мозг. Хотя я тебя и обдурила, прикидываясь я-просто-дурочкой.
Еще одно: как ты теперь знаешь, я тебя каждую ночь насиловала. - Она усмехнулась.
- Но не для того, чтобы тешить свою извращенную похоть. Все, что я делаю, как бы
это ни выглядело, я делаю с целью. Кстати, ты больше не болеешь. Должна покаяться,
что эти последние дни я тебе подливала наркотик.
- Что это за блядская шутка? - Я резко вскочил, кровь в ушах яростно зашумела.
- Я не могу себе позволить здесь сшиваться, мне надо домой! На карту поставлена
жизнь трехсот детей! Ты явно отлично знаешь, что происходит там, в мире. Целые
общины детей падают по одной под ударами Креозотов... Женщина, мы вымираем, а
ты держишь меня здесь, накачивая по уши наркотиками, чтобы вытрахать из меня
последние мозги!
Она смотрела на меня, не отводя глаз.
- Ударь меня. Ник. Только прошу тебя: бей в лицо, а не в живот.
- Боже мой... хотелось бы мне влепить тебе пощечину, но я этого не сделаю.
Теперь каждый из нас на счету. Понимаешь, я только что из лагеря, где разорвали на
куски больше сорока человек. - Я перевел дух. - Да пошевели ты мозгами,
Бернадетта! Забудьте вы эти гимны, говенные картинки на стенах и вернитесь в
реальный мир! Где хорошие ребята работают до смерти, дерутся до смерти и умирают
лютой смертью!
Она кивнула. В ее лице я не увидел раскаяния. Если что там и было, то такое
чувство, будто удовлетворительно ответил на вопросы на собеседовании.
- Ник, пожалуйста, послушай. Я знаю, что ты расстроен...
- И еще как!
- Сядь. Я знаю, что ты хочешь попасть домой в Эскдейл. Там есть кто-то, кто тебе
очень дорог, по имени Сара.
- Каким дьяволом тебе это известно?
- Вы говорите во сне, мистер Атен. - В улыбке Бернадетты читалось сочувствие.
- Ты хочешь попасть туда как можно скорее, но поверь мне. Ник, ты здесь еще
минимум на пару дней застрял. Погода улучшается, но дороги в горах все еще забиты
снегом. Ты погибнешь, если попробуешь пробиться.
- Но я должен...
- Да, всего только пара дней. Уже начинает таять. Если повезет, то будет
несколько ясных дней перед зимними снегопадами. Пива хочешь?
- Могу прикончить баночку... Ладно, Бернадетта, ты сказала, что у тебя есть
ответы. Я весь внимание.
- Терпение, мистер Атен. Принесу пива, потом поговорим. Но сначала я должна
попросить, чтобы ты мне кое-что обещал.
Я пожал плечами:
- Выпаливай.
- Пока ты будешь еще на Ковчеге, ты должен оставаться у меня. Если ты
выйдешь, и дети узнают, что происходит и какова я на самом деле, все погибнет. -
Она положила мне пальцы на губы, когда я попытался что-то сказать. - Нет, это не
выверты моего эго. То, что я делаю, - это не гарантирует нашего выживания, но
очень, очень помогает. А когда я говорю о нашем выживании, я имею в виду наш вид
- человеческую расу.
Я кивнул. Мог в черепе уже вертелся на рабочих оборотах. Сюрпризы сегодня
сыпались густо и быстро.
- Сейчас прибудет пиво. Садись сюда. Ник. Наркотик полностью выйдет у тебя из
крови только через несколько часов.
Пока она шла к хорошо упакованному холодильнику, я вяло оглядел карты и
графики. И еще полки, набитые книгами с названиями вроде "Психология архетипов"
или "Человек и его символы". Написанными людьми с незнакомыми именами вроде
Фрейд, Юнг, Прогофф и Лоуренс ван дёр Пост.
Бернадетта вернулась с пивом, и в динамике затрещал чей-то голос. Бернадетта
подошла к стойке с аппаратурой и взяла микрофон.
- Привет, Абраксас... Все спокойно в Луксоре? Отлично... Абраксас, я сейчас не
могу разговаривать, срочные дела. Свяжусь с вами в 19.00. Отлично... до связи. - Она
села обратно и дала мне банку пива. - Видишь, Ник, я знаю, что происходит во
внешнем мире.
- И ты со многими говоришь по этой штуке? Последний лагерь, в котором я был,
держал связь с уцелевшими по всему миру.
- Знаю. Я даже слышала, как твое имя называла некто по имени Шейла.
Кровь зашумела у меня в ушах, и мне пришлось отвернуться.
- Да, Ник. - Она сжала мою руку. - Я знаю, что случилось. В начале нападения
они начали вещание. И остановились только... сам догадываешься.
- Не догадываюсь - знаю.
- Смотри сюда. - Она показала на карту мира, испещренную черными и
красными пометками. - Я здесь обозначила общины, которые ведут вещание.
Наверняка должны быть и тысячи других, которые радиопередач не ведут. Как ваша в
Эскдейле. Красные птички - это уцелевшие коммуны. Черные - это те, которые
перестали передавать. Почему - к несчастью, очевидно. Обезумевшие взрослые
работают эффективно. Они выбирают цель, потом что-то запускает механизм
нападения, которое они ведут абсолютно самозабвенно. Им все равно, сколько из них
погибнет. Лишь бы добиться полного разрушения общины - и смерти всех ее
участников до последнего человека.
- Ты так говоришь, будто за всем этим есть какой-то общий план. Будто
взрослыми кто-то управляет.
- Управляет, Ник.
- Кто?
- Это долгая история. И раньше, чем мы к ней приступим, расскажи мне про Ника
Атена. - Она широко усмехнулась. - Хотя мы трахались, как бешеные, я ничего про
тебя не знаю. Хотя... - она кивнула на рацию, - Шейла говорила, что ты вызвал чтото
близкое к религиозному поклонению.
- Синдром мессии?
- А, значит, ты об этом слышал. Да, в часы великих опасностей существует
инстинктивная тяга к появлению мессии, или героя, который снова спасет мир.
- Ну, так во мне они получили не того человека. Я оказался просто говном.
При этих словах у меня в мозгу промелькнули миллионы образов. Сара. Дэвид
Миддлтон, умоляющий меня взять власть и потом вышибающий себе мозги. Я не был
дома, когда мама с папой убивали Джона. Певучие Сестрицы, висящие на стене сарая.
Вина, моя вина! Всех их я мог спасти, будь я хоть наполовину так хорош, как люди обо
мне думали.
Я выхлестнул пиво одним глотком. Оно успокоило пересохшую глотку, как
бальзам.
- Кажется, это тебе было нужно, - сказала Бернадетта: - Я принесу еще.
Когда она вернулась, мы обменялись рассказами. Как всегда в то время, люди
рассказывали друг другу, что случилось в день, когда мир сошел с ума.
Бернадетта жила с матерью, которая работала хирургом, в деревне у конца озера.
В воскресенье, ДЕНЬ ВТОРОЙ, Бернадетта проснулась в девять. Ничего
необычного не было. Она думала, что мать отсыпается после трудной недели в
больнице. К середине дня она пошла проверить.
Мать она нашла в постели мертвой от передозировки лекарства. Рядом на столе
лежал ее дневник. Запись кривыми печатными буквами лишь отдаленно напоминала
обычную скоропись матери.
Запись была сделана в ночь наступления безумия в два часа пополуночи.
Ненавижу Берни. Шумы в комнате. Голоса кричат. Никого нет. Они кричат: убей
Берни, убей ее. Спаси себя, убей Берни. Не понимаю. Голоса требуют. Ненавижу
Берни... нет... нет. Я ее люблю. Явные признаки душев
...Закладка в соц.сетях
