Жанр: Триллер
Рассказы
...магазин Уоррена в Бридгтоне, и попасть
туда можно было только по дороге "Черный Генри". Всякий раз, проезжая по
ней, мы видели торчащий в поле грузовик, а за ним - силуэты Белых гор.
На блоки и подпорки машину больше не ставили - дядя Отто решил, что и
одного несчастного случая более чем достаточно, - но сама мысль о том,
что успело натворить это ржавое чудовище, заставляла меня, маленького
мальчика в коротких штанишках, содрогаться от страха.
Он был там всегда. Летом; осенью, когда кроны дубов и вязов,
окаймлявших поле с трех сторон, пылали жаркой листвой, точно факелы:
зимой, когда, заваленный снегом почти до самых выпуклых, точно глаза
гигантского жука, фар, он походил на мастодонта, увязшего в белых песках
пустыни; весной, когда все вокруг превращалось в сплошное болото из
раскисшей грязи и оставалось лишь удивляться тому, что грузовик еще не
затонул в нем. Все эти годы в любую погоду грузовик неизменно находился
на своем месте.
Мне даже довелось побывать внутри. Как-то раз отец подкатил к обочине
- мы ехали с ним на ярмарку во Фрайбург, - взял меня за руку и вывел в
поле. Было это, если я не ошибаюсь, году в 1960-м или в 1961-м. Я
страшно боялся грузовика. Я наслушался разных ужасных историй о том, как
он вдруг соскользнул вперед и раздавил компаньона моего дяди. Я слушал
эти истории в парикмахерской, сидя тихо, как мышка, с журналом "Лайф" на
коленях, хотя еще не умел читать.
Слушал мужчин, повествующих об этом несчастном случае и выражавших
надежду, что старина Джордж Маккатчеон успел всласть попользоваться
двадцатью долларами, вырученными от продажи колес. Один из них -
кажется, то был Билли Додд, сумасшедший папаша Фрэнка, - с особым
сладострастием живописал, что Маккатчеон походил на "тыкву, раздавленную
колесами трактора".
Эта картина преследовала меня в течение долгих месяцев.., но откуда о
том было знать отцу. Просто отец подумал, что мне доставит радость
посидеть в кабине старого грузовика: он замечал, как я поглядываю на
него всякий раз, проезжая мимо, и ошибочно принял мой страх за
восхищение.
Я отчетливо помню цветы золотарника - их желтые лепестки, немного
поблекшие от осенних заморозков. Я помню терпкий, какой-то сероватый
привкус воздуха - немного горький, немного резкий. Помню, как
серебрилась под ногами высохшая трава. Помню ее шорох под нашими ногами
- "хс-с, хс-с-с...". Но лучше всего запомнился грузовик. Как он рос,
становился все больше при нашем приближении, помню озлобленный оскал
радиатора, кроваво-красный его окрас, мутно поблескивающее лобовое
стекло. Помню, как ужас окатил меня ледяной волной, и привкус воздуха на
языке показался еще более серым, когда отец, взяв меня под мышки,
приподнял и понес к кабине со словами: "Ну давай, Квентин, полезай! Веди
его в Портленд!" Я помню, как воздух туго ударял в лицо по мере того,
как я поднимался все выше и выше, и к горьковатому и чистому его
привкусу теперь примешивался запах солярки "Даймонд джем", старой
рассохшейся кожи, мышиного помета и - готов поклясться в этом! - крови.
Помню, что изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать, а отец стоял
подняв голову и улыбался, уверенный, что доставил мне море радости. И
вдруг мне показалось, что он сейчас уйдет или повернется спиной и тогда
грузовик сожрет меня - сожрет заживо. А потом выплюнет в траву нечто
изжеванное, с переломанными костями и.., раздавленное. Как тыква,
угодившая под колеса трактора.
И тут я заплакал. Отец, который был самым лучшим и добрым из людей,
тут же подхватил меня на руки, снял с сиденья, стал утешать, а потом
понес к машине.
Он нес меня на руках, прижав к плечу, и я смотрел, как удаляется,
уменьшается грузовик, одиноко стоявший в поле с огромным, разверстым,
точно пасть, радиатором, темной круглой дырой в том месте, куда
полагалось вставлять заводную рукоятку, - дыра напоминала пустую
глазницу. И мне захотелось рассказать отцу, что там я почувствовал запах
крови и именно потому заплакал. Но я почему-то не смог. И еще, думаю, он
бы мне просто не поверил.
Будучи пятилетним ребенком, все еще верившим в Санта-Клауса,
Прекрасную Фею, Волшебника-Аладдина, я столь же свято уверовал в то, что
чувство жути, овладевшее мной как только я оказался в кабине, передалось
мне от самого грузовика. И мне понадобилось целых двадцать два года,
чтобы разувериться в этом. Чтобы понять, что вовсе не "крессвелл" убил
Джорджа Маккатчеона, а мой дядюшка Отто.
Итак, "крессвелл" стал своеобразным символом, навязчивой идеей моего
детства. Однако ради справедливости следует отметить, что он будоражил
умы и остальных обитателей нашей округи. Если вы начинали объяснять
кому-либо, как добраться от Бридгтона до Касл-Рока, то непременно
упоминали о том, что после поворота с шоссе № II, примерно через три
мили, слева от дороги в поле будет стоять большой и старый красный
грузовик. Частенько на обочине возле него останавливались туристы (порой
застревая в придорожной грязи, что давало дополнительный повод для шуток
и смеха), фотографировали Белые горы с грузовиком дяди Отто на первом
плане, чтобы лучше показать перспективу, а потому отец называл
"крессвелл" мемориальным грузовиком для туристов Тринити-Хилла. А потом
перестал. Потому как помешательство дяди Отто на этой машине все
усиливалось и уже перестало казаться смешным.
Впрочем, довольно о происхождении этой машины. Расскажем теперь о
тайне.
В том, что именно грузовик убил Маккатчеона, я был совершенно уверен.
"Раздавил как тыкву" - так уверяли болтуны в парикмахерской. А один из
них непременно добавлял: "Могу побиться об заклад: он стоял на коленях
перед этим своим грузовиком и молился на него, как какой-нибудь грязный
араб молится своему Аллаху. Прямо так и вижу, как он стоит на коленях!
Они же оба чокнутые, все знают. Да вы только вспомните, как кончил тот
же Отто Шенк, если не вериге! Торчит один-одинешенек в маленьком домишке
у грязной дороги и думает, что весь город должен на него молиться.
Совсем рехнулся, старая сортирная крыса!" Эти высказывания
приветствовались кивками и многозначительными взглядами, поскольку тогда
все действительно считали, что дядя Отто - человек со странностями - о,
если бы! И образ, обрисованный одним из сочинителей этих саг, -
Маккатчеон стоит на коленях перед своим грузовиком и молится на него,
как "какой-нибудь грязный араб своему Аллаху", - вовсе не казался им
эксцентричным или неправдоподобным.
Маленький городок всегда живет самыми невероятными слухами и
домыслами; людей клеймят, обзывают ворами, развратниками, браконьерами и
лгунами по любому самому ничтожному поводу, который затем дополняется
самыми невероятными цветистыми домыслами. Порой мне кажется, что такие
разговоры начинают исключительно от скуки - именно так романисты
описывают жизнь всех маленьких городков, от Натаниеля до
Грейс-Мегаполиса. К тому же все эти сплетни, возникающие на вечеринках,
в бакалейных лавках и парикмахерских, до странности наивны. Кажется,
люди склонны видеть глупость и подлость буквально во всем, а если не
видеть, то изобретать. При этом настоящее зло может оставаться
незамеченным ими, даже если парит буквально у них перед глазами, подобно
волшебному ковру-самолету из одной из сказок о "грязном арабе".
Вы спросите: с чего я взял, что дядя Отто убил его? Просто потому,
что он был в тот день с Маккатчеоном? Нет. Из-за грузовика, того самого
"крессвелла"! Когда навязчивая идея стала одолевать его, он переехал в
тот маленький домик на отшибе, откуда был виден грузовик. И это несмотря
на то, что вплоть до самых последних дней смертельно боялся злополучного
грузовика.
Думаю, в тот день дядя Отто заманил Маккатчеона в поле, где стоял
грузовик, под предлогом разговора о новом доме. Джордж Маккатчеон был
всегда рад побеседовать о доме и о том, как славно заживет в нем,
удалившись на покой. Компаньонам сделала очень выгодное предложение одна
крупная фирма - называть ее не буду, но уверяю: она вам прекрасно
знакома. - и Маккатчеон склонился к мысли, что им следует принять
предложение. А дядя Отто - нет. С самой весны между ними шла из-за этого
скрытая глухая борьба. Думаю, что именно по этой причине дядя решил
избавиться от компаньона.
И еще, мне кажется, дядя подготовился заранее и сделал две вещи:
во-первых, привел в негодность блоки, удерживающие грузовик, и,
во-вторых, положил что-то на землю перед передними колесами грузовика.
Некий предмет, нечто такое, что могло броситься Маккатчеону в глаза.
Но что же это было? Не знаю. Что-нибудь яркое и блестящее. Алмаз?
Кусок битого стекла, похожий на алмаз?.. Не важно. Но он сверкает и
переливается на солнце, и Маккатчеон наверняка заметит его. А если нет,
дядя Отто сам обратит его внимание. "Что это?" - воскликнет он и ткнет
пальцем. "Не знаю", - ответит Маккатчеон и кинется посмотреть.
Итак, Маккатчеон падает на колени перед грузовиком - точь-в-точь как
грязный араб, молящийся своему Аллаху, - и пытается выудить этот предмет
из земли. А дядя Отто обходит тем временем грузовик. Одного сильного
толчка достаточно, .
Чтобы машина, сорвавшись с блоков, превратила Маккатчеона в лепешку.
Раздавила, как тыкву.
Полагаю, в нем был слишком силен разбойничий дух, чтобы скончаться
смиренно и тихо. Так и вижу, как он лежит, придавленный к земле
оскаленным рылом "крессвелла", кровь потоком хлещет из носа, рта и ушей,
лицо белое, словно бумага, глаза темные и расширенные и умоляют о
помощи. Скорее, скорее, помоги же мне!.. Сначала молят, затем
заклинают.., а потом проклинают моего дядю. Обещают расправиться с ним,
прикончить, убить... Дядя же стоит, сунув руки в карманы, смотрит и
ждет, когда все это кончится.
А вскоре после гибели Маккатчеона дядя Отто стал совершать поступки,
которые завсегдатаи парикмахерской поначалу называли необычными, затем
чудными, а потом "чертовски странными". Поступки, в конечном счете
способствовавшие появлению уж совсем оскорбительного выражения в его
адрес - сбесился, точно сортирная крыса". Впрочем, невзирая на все
разнообразие оценок его поведения, люди сходились в одном: все эти
странности возникли у дяди сразу же после смерти Джорджа Маккатчеона.
В 1965 году дядя Отто выстроил себе маленький домик с окном,
смотревшим на поле и грузовик. По городу ходило немало слухов о том, что
за чушь затеял старый Отто Шенк, поселившийся у самой дороги возле
Тринити-Хилла. Но всеобщее изумление вызвало известие о том, что к концу
строительства Дядя Отто попросил Чаки Барджера выкрасить дом густой
ярко-красной краской и объявил, что это его дар городу - новая школа. И
что она должна носить имя его погибшего компаньона.
Члены городской управы Касл-Рока были потрясены до глубины души. И
все остальные тоже. Ведь почти каждый житель Касл-Рока некогда ходил в
такую же маленькую школу (или утверждал, что ходил, не вижу
принципиальной разницы). Но к 1965 году таких маленьких однокомнатных
школ в городке уже не осталось. Последняя, под названием "Касл-Ридж",
закрылась год назад. Теперь она перешла в частное владение и
претенциозно именовалась "Виллой Стива", о чем свидетельствовала надпись
на фанерном щите у поворота на шоссе № 117. К тому времени в городке
построили две новые школы.
Одну - из шлакоблоков и стекла - для начальных классов. Располагалась
она на дальнем конце пустыря. Вторая - высокое прекрасное здание на
Карлин-стрит - предназначалась для старших и средних классов. В
результате сделавший столь странное заявление дядя Отто в мгновение ока
превратился из человека со странностями в "чертовски странного" парня.
Члены городской управы послали ему письмо (ни один из них не
осмелился явиться лично), в котором выражали самую искреннюю
благодарность, а также надежду, что дядюшка Отто и впредь не забудет о
нуждах городка. Однако от домика отказались - на том основании, что в
плане образования нужды детишек местными властями обеспечены полностью.
Дядя Отто впал в неизбывную ярость.
- "Не забудет о городе и впредь" - как же, как же, дожидайтесь! -
кричал он моему отцу. Уж он-то их не забудет, можете быть спокойны! Но
только в совершенно обратном смысле. Он не вчера со стога сена свалился.
Он способен отличить ястреба от кукушки! И если они хотят проверить, кто
кого переплюнет, будьте уверены: он, дядюшка Отто, выдаст им такую
струю, что и самому вонючему хорьку не снилось. Хорьку, который только
что выхлестал целый бочонок пива.
- Ну и что теперь? - спросил отец.
Они сидели у нас на кухне. Мать забрала шитье и поднялась наверх. Она
недолюбливала дядюшку Отто, говорила, что от него дурно пахнет, как от
человека, который моется не чаще раза в месяц. "А еще богач", -
добавляла она, презрительно морща носик. Думаю, насчет запаха мать была
права, но еще, мне кажется, она просто его боялась. Ведь к 1965 году
дядя Отто не только выглядел, но и вел себя чертовски странно.
Расхаживал по городу в зеленых рабочих штанах на подтяжках, байковой
рубашке и огромных желтых калошах. И как-то очень странно выпучивал
глаза, когда говорил.
- Что? - переспросил он отца.
- Что будешь делать теперь с этим домишкой?
- Жить в нем, сучьем отродье, что ж еще! - рявкнул в ответ дядя Отто.
Именно так он и поступил.
Последние прожитые им годы не были отмечены сколько-нибудь
значительными событиями. Он страдал того рода безумием, о котором пишут
в дешевых бульварных газетенках: "Миллионер умирает от недоедания в
своем роскошном особняке", "Старуха-нищенка оказалась богачкой, о чем
свидетельствуют ее банковские счета", "Забытый всеми финансовый магнат
умирает в полном одиночестве".
Он переехал в свой маленький красный домик - за годы краска поблекла
и выгорела и превратилась в грязно-розовую - на следующей же неделе.
Никто, по словам отца, не мог отговорить дядю Отто от этого шага. Год
спустя он продал свою компанию. А я-то думал, что он убил человека с
целью сохранить ее. Странности его множились, однако деловое чутье
никогда не подводило, и сделку при продаже он заключил очень выгодную.
Потрясающе выгодную, так, пожалуй, будет точнее.
И вот мой дядя Отто, состояние которого оценивалось минимум в семь
миллионов долларов, зажил в крошечном домике возле дороги. При том, что
в городе у него остался прекрасный большой дом - запертый, с
заколоченными окнами. К тому времени он перешел из разряда людей
"чертовски странных" в разряд "окончательно сбесившихся сортирных крыс".
Следующий этап характеризовался куда более скучным, бесцветным, но тем
не менее зловещим выражением "возможно, опасен". Выражением, за которым
частенько следуют похороны.
Постепенно дядя Отто превратился в такую же достопримечательность,
что и грузовик, стоявший по другую сторону дороги, хотя лично я
сомневаюсь, чтоб туристы стремились фотографироваться с ним. Он отрастил
бороду, ставшую со временем не белой, а желтой, словно она впитывала
весь никотин его бесчисленных сигарет. Он страшно растолстел. Жирные
отвислые щеки и подбородок были вечно выпачканы чем-то жирным. Люди
часто видели, как он стоит в дверях своего дурацкого маленького домика.
Просто совершенно неподвижно стоит и смотрит на поле.
Смотрит на свой грузовик...
Когда дядя Отто перестал приходить в город за продуктами, отец
вызвался проследить за тем, чтобы он не умер голодной смертью. Раз в
неделю отец покупал ему все необходимое, расплачиваясь деньгами из
собственного кармана. Дядя Отто никогда не возвращал ему затраченного -
думаю, ему это просто в голову не приходило. Отец умер за два года до
кончины дяди Отто. Все деньги дяди Отто, согласно завещанию, отправились
в университет Мэна, на факультет лесной и деревообрабатывающей
промышленности. То-то была радость! Особенно с учетом того, как огромна
была перепавшая этому заведению сумма.
В 1972 году я получил водительские права и сам стал привозить ему раз
в неделю продукты. Сперва дядя Отто поглядывал на меня косо и с
некоторым недоверием, затем немного оттаял. А года через три, в 1975-м,
я впервые услышал от него о том, что грузовик приближается к дому.
К тому времени я уже учился в университете в Мэне, но каждое лето
приезжал домой на каникулы, где снова еженедельно доставлял дяде Отто
продукты. Он сидел за столом, курил, поглядывая поверх пакетов и банок,
и слушал мою болтовню. Иногда мне казалось, он просто забывал, кто я
такой.., или притворялся, что забывал. А как-то раз перепугал чуть ли не
до полусмерти, окликнув из окна, когда я проходил к дому: "Это ты,
Джордж?" Кажется, именно тем самым июльским днем 1975-го он вдруг
оборвал мою беспечную болтовню, спросив резко и грубо:
- А что ты думаешь о том грузовике, Квентин?
Вопрос раздался настолько неожиданно, что я поневоле ответил честно и
прямо.
- Когда мне было пять, я описался в нем от страха, - сказал я. -
Думаю, что опять промочу брюки, если поднимусь в кабину.
Дядя Отто смеялся долго и громко.
Я обернулся и с удивлением уставился на него. Прежде я вообще не
слышал, чтобы он смеялся. Смех прервался долгим приступом кашля, от
которого у него побагровели щеки и шея. Потом он поднял на меня глаза.
Они странно блестели.
- Приближается, Квентин. - сказал он.
- Что, дядя Отто? - спросил я. Мне уже была знакома его манера при
разговоре перескакивать с предмета на предмет - возможно, он имел в виду
приближение Рождества, Судного дня, второго Пришествия на Землю Иисуса
Христа, кто его знает:..
- Да этот гребаный грузовик. - ответил он, не спуская с меня
пристального и неподвижного взгляда сощуренных глаз, взгляда, от
которого мне стало не по себе. - С каждым годом все ближе и ближе.
- Правда? - осторожно заметил я, полагая, что им овладела некая новая
навязчивая идея, и непроизвольно бросил взгляд на "крессвелл", стоявший
по ту сторону дороги, среди стогов сена на фоне Белых гор. И на какую-то
безумную долю секунды мне вдруг показалось, что он действительно стал
ближе.
Я отчаянно заморгал, и видение исчезло, грузовик, разумеется,
находился на своем обычном месте, там же, где всегда.
- О да, - пробормотал дядя. - С каждым годом ближе.
- Может, вам очки нужны, а, дядя Отто? Лично я не вижу никакой
разницы.
- Ну, ясное дело, не видишь!.. - злобно огрызнулся он. - Разве ты
видишь, как движется по циферблату часовая стрелка, а? Эта чертова
штуковина перемещается слишком медленно, чтоб замечать.., если, конечно,
не наблюдать за ней долго-долго. Все время, как я смотрю на этот
грузовик... - Тут он подмигнул мне. Я содрогнулся.
- Но зачем ему двигаться, дядя? - спросил я после паузы.
- Ему нужен я, вот зачем, - ответил дядя. - Я у него всю дорогу на
примете. Однажды он ворвется сюда, и мне крышка. Раздавит меня, как
тогда Мака, и мне придет конец.
Он страшно напугал меня - не столько его слова, сколько тон. А
молодые люди обычно реагируют на испуг двумя способами: или бросаются
отбивать атаку, или делают вид, что ничего особенного не произошло.
- В таком случае вам лучше переехать в город, дядя Отто. Если уж вы
так нервничаете, - сказал я, и по моему тону вы бы никогда не
догадались, что по спине у меня бегают мурашки.
Он взглянул на меня.., потом - на грузовик по ту сторону дороги.
- Не могу, Квентин, - сказал он. - Иногда мужчина должен оставаться
на месте и ждать.
- Ждать чего, дядя Отто? - спросил я, хотя и догадывался, что он
имеет в виду грузовик.
- Судьбы, - ответил он и снова подмигнул, но как-то невесело и в
глазах его читался страх.
В 1979 году отец тяжело заболел - отказали почки. Потом ему вдруг
полегчало, но в конце концов болезнь одержала верх. Во время одного из
моих визитов в больницу, осенью, мы с ним вдруг разговорились о дядюшке
Отто. Кажется, у отца тоже имелись кое-какие догадки относительно того
несчастного случая в 1955-м - куда более осторожные, чем мои, однако они
послужили основанием для моих вполне серьезных подозрений. Однако отец и
понятия не имел, насколько глубоко зашел дядя в своем умопомешательстве
на этом грузовике. Я же имел. Я знал, что почти весь день дядя стоит в
дверях, глядя на этот грузовик. Уставившись на него, как смотрит человек
на часовую стрелку циферблата, ожидая, что она сдвинется с мертвой
точки.
К 1981 году дядя Отто окончательно съехал с катушек. Какого-нибудь
бедняка на его месте уже давно упрятали бы в психушку, но миллионы на
счету даже очень странного человека позволяют смотреть на разные
чудачества более снисходительно. Особенно в маленьком городке, где
многие уверены, что безумец в своем завещании непременно отпишет хоть
часть своего состояния в пользу городских нужд. Но даже несмотря на эти
(как выяснилось позднее, несбыточные) надежды, к 1981-му все стали
всерьез поговаривать о том, что дядю Отто следует наконец "определить",
для его же блага. Ибо скучное и бесцветное выражение "возможно, опасен"
уже давно превалировало над "окончательно сбесившейся сортирной крысой".
Было замечено, что он бегает мочиться прямо на обочину, вместо того
чтобы заниматься этим в лесу, где стоял дощатый туалет. Иногда, справляя
нужду, он грозил "крессвеллу" кулаком. Кое-кто из проезжавших мимо в
машинах людей думал, что дядя Отто грозит им.
Грузовик на фоне картинно белеющих вдали гор - это одно, а писающий
возле дороги с расстегнутой ширинкой и спущенными до колен подтяжками
дядя Отто - это уже совсем другое. Такая достопримечательность туристов
не привлекала.
Я к тому времени уже успел сменить джинсы, в которых ходил в колледж,
на строгий деловой костюм, однако по-прежнему привозил продукты дяде
Отто. Я также пытался убедить его перестать справлять нужду возле дороги
- хотя быв летнее время, когда любой проезжающий из Мичигана, Миссури
или Флориды может застать его за столь неблаговидным занятием. Но ничего
так и не добился. На его взгляд, все это были мелочи, пустяки по
сравнению с грузовиком. Он окончательно свихнулся на "крессвелле". Дядя
утверждал, что грузовик уже успел переползти на его сторону дороги, что
он находится во дворе, прямо перед домом.
- Прошлой ночью просыпаюсь где-то около трех и вижу: стоит там, прямо
под окошком, Квентин, - говорил он. - Нет, молчи! Я хорошо видел, как
отсвечивал лунный свет на ветровом стекле, а сам он находился ну
буквально в шести футах от моей кровати! Прямо сердце чуть не
остановилось, чуть не остановилось, Квентин... Я вывел его из дома и
показал, что "крессвелл" находится там же, где всегда, чуть наискосок
через дорогу. В том же поле, где Маккатчеон некогда собирался построить
дом. Не помогло.
- Это ты видишь, мальчик, - заметил дядя. В голосе его звучало
бесконечное презрение, сигарета тряслась в руке, глаза вылезали из
орбит. - Это ты так видишь...
- Но, дядя Отто... - тут я позволил себе пофилософствовать, - каждый
видит то, что хочет увидеть.
Он словно не слышал.
- Проклятая тачка, почти достала меня... - прошептал он.
Я почувствовал, как по спине побежал холодок. Дядя Отто вовсе не
походил на сумасшедшего. Был угнетен? Да. Напуган? Безусловно... Но
сумасшедшим назвать его было нельзя. И тут перед глазами предстала
картинка из прошлого: отец подсаживает меня в кабину. Я вспомнил, как
там пахло: соляркой, кожей и еще.., кровью.
- Почти достала меня, - повторил дядя Отто.
И через три недели это случилось.
Первым тело обнаружил я. Была среда, солнце уже клонилось к закату,
на заднем сиденье "понтиака" стояли два пакета с продуктами. Вечер
выдался на удивление жаркий и душный. Время от времени где-то вдалеке
погромыхивал гром. Помню, я почему-то занервничал, свернул на дорогу
"Черный Генри", словно был уверен: что-то непременно случится. Однако
тут же попытался убедить себя, что все это вызвано перепадами в
атмосферном давлении.
Свернул еще раз - и взору открылся маленький красный домик. И тут же
возникла галлюцинация - на секунду показалось, что грузовик стоит во
дворе, у самой двери, нависает над домиком, огромный и грозный, с
потрескавшейся красной краской на прогнивших бортах. Нога уже опустилась
к тормозной педали, но не успела надавить на нее - я моргнул, и видение
исчезло. Но я уже знал, что дядя Отто мертв. Нет, ни звуков труб, ни
световых сигналов - просто появилась абсолютная уверенность в том, что
он лежит там сейчас бездыханный и неподвижный. Так же четко иногда
представляешь, как в знакомой комнате расставлена мебель.
Я быстро въехал во двор и, выскочив из машины и оставив пакеты на
заднем сиденье, направился к двери.
Дверь была распахнута, он никогда не запирал ее. Как-то я спросил
дядю об этом, и он терпеливо начал объяснять, как объясняют
какому-нибудь недоумку совершенно очевидные вещи: он не запирает дверь
по той простой причине, что "крессвелл" этим все равно не удержать.
Он лежал на кровати в левом углу комнаты, кухня была отгорожена
справа. Лежал одетый - неизменные зеленые штаны, белая нижняя рубашка,
глаза открытые, остекленевш
...Закладка в соц.сетях
