Жанр: Триллер
Игра Джералда
...хорошо видеть затмение. На улицах полно обывателей, которые разочарованно
пялятся в темных очках на небо.
- Мы не разочарованные обыватели, правда, папа?
- Нисколько, - согласился он и снова задвигался под ней, - мы вообще
самые счастливые люди на свете.
Джесси снова посмотрела на солнце, забыв обо всем, кроме маленького
кружочка, на который она могла теперь смотреть, не суживая глаз и безо
всяких очков. Теперь слева возникла яркая кромка света; казалось, вся
поверхность коробки с рефлектором осветилась.
- Смотри на озеро, Джесси!
Она посмотрела, и ее глаза за стеклами очков расширились. Сосредоточив
все внимание на солнце, она пропустила то, что происходит вокруг. Лесные
дали и бирюза озера потускнели и стали похожими на старинную акварель.
Неожиданные сумерки, волнуя и одновременно пугая десятилетнюю девочку,
ползли по озеру Дарк-Скор. Где-то в лесу тревожно прокричала сова, и Джесси
почувствовала внезапную дрожь, которая прошла по телу. По радио Марвин Гэй
снова начал петь: "О, слушайте, слушайте все, особенно вы, девочки, разве
справедливо, что ты дома в одиночестве, а любимая далеко?"
Сова еще раз гулко крикнула в лесу. Джесси встрепенулась от этого
резкого, неприятного звука. Том обнял ее, и Джесси благодарно прижалась к
нему.
- Как страшно! Мне страшно, пап...
- Это скоро кончится, дорогая, а другого затмения ты можешь и не увидеть.
Поэтому постарайся не пугаться и получить удовольствие сейчас.
Она посмотрела в коробку. Там ничего не было.
- Папа? Пап, оно ушло. Могу я...
- Да, вот теперь в самый раз, но когда я скажу: довольно, значит,
довольно. Никаких споров, понятно?
Естественно, понятно. Она нашла, что эта идея о сожженной сетчатке или
роговице - когда сначала ты не подозреваешь, что она горит, а потом уже
слишком поздно, - гораздо страшнее даже этой совы в лесу. И все-таки ей
хотелось каким-либо образом увенчать это событие именно сейчас, когда оно,
вот сейчас, происходит...
"Но я верю, - тянул Марвин страстно, - да, я знаю.., что именно так надо
любить женщину..."
Том дал ей щипцы, а затем три разных кусочка стекла. Он учащенно дышал, и
Джесси вдруг почувствовала, что ей его жалко. Затмение и его напугало, но он
был взрослый мужчина и не должен был показывать это. Взрослые слишком часто
грустят и не умеют радоваться. Она хотела обернуться, чтобы утешить его, но
подумала, что это только ухудшит дело. Он почувствует себя неловко или,
наоборот, высмеет ее. А она больше всего не любила, когда над ней смеются.
Так что она, продолжая держать кусочки дымчатого стекла прямо перед собой,
оторвала взгляд от коробки и посмотрела сквозь них.
"Теперь вы согласитесь, ребята, - пел Марвин, - все это устроено
слабовато. Так дайте же мне услышать вас!.."
То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла...
Глава 17
В этот момент Джесси, прикованная наручниками к кровати в коттедже на
северном берегу озера Кашвакамак, та Джесси, которой уже не десять, а
тридцать девять, поняла две вещи: она не спала, и день затмения был не во
сне: просто она снова проживала его. Ей хотелось бы, чтобы это был сон, как
сон о дне рождения Уилла, где оказались люди, которые либо умерли, либо
находились совсем в другом месте. Но нет, это была действительность,
окрашенная в мрачные цвета вселенской катастрофы. Сначала затмение, потом
отец...
"Хватит, - решила Джесси. - Больше ни слова, я запрещаю все это".
Она сделала судорожную попытку вырваться из сна, или воспоминания, или
что бы это ни было. Ее тело бессильно дернулось и замерло в приступе боли;
цепочки наручников звякнули. Ей нужно во что бы то ни стало освободиться,
потому что следующей ночной встречи с призраком в углу ее рассудок не
выдержит.
Она откинулась на подушку, ее руки были жертвенно разведены в стороны,
лицо бледно и сосредоточенно.
"Особенно вы, девочки, - прошептала она в темноту, - особенно вы..."
Сил не было. Она погружалась в сон, и день солнечного затмения снова
позвал ее.
То, что Джесси увидела через очки и закопченные стекла, было настолько
странно и удивительно, что сначала она не поверила. В дневном небе был
широкий красочный ореол.
"Я разговариваю во сне, потому что я не видел мою милую целую неделю..."
Именно в этот момент она почувствовала руку отца на правом соске. Пальцы
осторожно потрогали его, потом скользнули к левому и снова вернулись
направо. Как будто он производил сравнение размеров. Теперь он дышал тяжело
и прерывисто у самого ее уха, и она снова ощутила этот твердый предмет под
собой.
"Мне нужен свидетель! - выкрикивал ловец душ Марвин Гэй. - Свидетель!
Свидетель!"
- Папа! Что с тобой?
Она снова ощутила осторожное прикосновение его пальцев к своей груди -
наслаждение и боль, - но на этот раз их сопровождали тревога и стыд.
- Все хорошо, - ответил он, но его голос звучал как чужой, - все хорошо,
только не оглядывайся.
Он повернулся, и рука, которая трогала грудь, ушла куда-то, а та, которая
была на ее бедре, двинулась дальше, под подол ее летнего платья.
- Папа, что ты делаешь?
В ее вопросе, в сущности, не было страха - только любопытство. Хотя страх
уже находился где-то неподалеку. Вокруг черного кружка на синем небе
стремительно разрастался сказочно красивый ореол космического света.
- Ты любишь меня, Чудо-Юдо?
- Да, конечно...
- Тогда ни о чем не думай. Я не сделаю тебе плохого. Я тоже люблю тебя и
хочу быть нежным с тобой. Просто смотри на затмение и не мешай мне быть
нежным с тобой...
- Мне уже не хочется, папа. - Ее чувство смущения росло, красный цвет
разливался по небу. - Я боюсь сжечь глаза.
"Но я верю. - пел Марвин, - что женщина мужчине лучший друг.., и я буду с
ней до конца..."
- Не бойся, - он уже весь вспотел, - у тебя есть еще двадцать секунд. По
меньшей мере. Так что не волнуйся. И не оглядывайся.
"Свидетель, свидетель!" - просил Марвин, постепенно затихая.
- Ты любишь меня? - спросил он снова, и хотя ее охватило ужасное
предчувствие, что правильный ответ на этот вопрос окажется неверным, ей было
только десять лет, и это был единственный ответ, который она могла дать. И
она ответила, что любит.
Отец подвинулся, прижав очень плотно свою твердую вещь к ее ягодицам.
Джесси вдруг поняла, что это не седло велосипеда и не рукоятка молотка, - и
ее тревога смешалась с каким-то странным наслаждением, которое почему-то
относилось больше к ее матери, чем к отцу.
"Вот ты и получила за то, что ты против меня, - подумала она, глядя на
черный кружок солнца через темное стекло. - То есть мы обе получили". И тут
вид солнечного затмения поплыл и удовольствие закончилось. Осталось только
растущее ощущение тревоги. "Да, да, - подумала она, - это же.., моя
роговица, наверное, моя роговица начинает гореть".
Теперь рука, которая находилась на ее бедре, скользнула между ее ног и
остановилась там. "Он не должен этого делать, - подумала она. - Это дурное
место для его руки. Если только..."
"Он просто не в себе", - вдруг сказал голос внутри нее.
В последующие годы ее жизни этот голос, который она назвала голосом
Хорошей Жены, часто доводил ее до отчаяния; иногда это был голос
осторожности, нередко - стыда и почти всегда голос отрицания. Все
неприятное, болезненное и плохое, по мнению Хорошей Жены, исчезнет, если
достаточно последовательно его игнорировать. Хорошая Жена, по существу, была
убеждена в том, что и самое явное зло представляет собой часть великого
благого плана, слишком огромного и сложного, чтобы смертный мог его постичь.
Бывали случаи, когда Джесси просто пыталась закрыть глаза, заткнуть уши,
убежать от этого разумного, размеренного голоса - разумеется, это было
бессмысленно, поскольку он доносился оттуда, где никакие ухищрения не могли
помочь, - но и в миг надвигающегося обморока, когда от затмения потемнело
небо над Западным Мэном, а отражения звезд выступили на поверхности
Дарк-Скор, в тот момент, когда она поняла наконец, что искала его рука между
ее ног, она слышала в голосе будущей Хорошей Жены только доброе и
практичное, и она, как утопающий за соломинку, ухватилась за голос.
"Джесси, это просто шутка, вот и все".
"Правда?" - переспросила она.
"Да, - уверенно ответил голос, и спустя годы Джесси поняла, что этот
голос всегда звучал уверенно, прав он был или нет. - Это шутка, вот и все.
Он не понимает, что пугает тебя, поэтому не кричи и не порти прекрасный
день. Тоже мне проблема".
"Не верь ты этому, милая! - зазвучал другой, жесткий голос. - Сейчас он
ведет себя так, будто ты его девка, а не дочь! Он не шутит, он же трахает
тебя, Джесси!"
Она была почти уверена, что это неправда, что то странное и запретное в
школе слово относилось к акту, который нельзя сделать рукой, однако сомнение
осталось. С внезапным ужасом она вспомнила, как Кэрен Окойн предупреждала
никогда не позволять мальчикам всовывать язык в свой рот, потому что от
этого в горле могут завестись дети. Кэрен сказала, что женщина, с которой
это произошло, обычно пытается отрыгнуть ребенка, но почти всегда при этом
умирает и ребенок тоже. "Я, - говорила Кэрен, - никогда не позволю парню
поцеловать меня по-французски, пусть он лучше трогает меня, если ему это
очень хочется, но я вовсе не желаю иметь ребенка в горле. Да и как при этом
есть?"
Со временем Джесси пришла к выводу, что от этой концепции беременности
попахивает идиотизмом. Но почему именно Кэрен, которая всегда
интересовалась, горит ли свет в холодильнике, когда захлопываешь его дверцу,
почему именно она придумала это?
Тем не менее сейчас эта идея поразила ее своей логичностью. Если можно
заиметь ребенка от прикосновения языка, если это бывает, значит...
А твердая вещь сильно давила - та самая вещь, которая вовсе не была
седлом велосипеда или рукояткой молотка. Джесси попробовала сомкнуть ноги -
движение, естественное для нее, но не для него. Он замычал - это был
болезненный и пугающий звук - и прижал пальцы к ее лобку так, что стало
немного больно. Она напряглась и застонала.
"Я не хочу, - подумала она, - я не хочу ничего такого. Что бы это ни
было, это гадко, страшно, стыдно..."
Сознание оставило ее...
Когда к ней вернулось сознание, у него был снова нормальный голос, из
которого ушло страшное возбуждение. Теперь было ясно, что он чувствовал:
глубокое облегчение. И что бы ни произошло, это было уже позади.
- Папа...
- Не надо, не говори. Твое время кончилось. Он осторожно забрал у нее
коробочку с кусками дымчатого стекла. При этом он еще более нежно поцеловал
ее шею. А Джесси, пытаясь собрать свои растрепанные чувства, смотрела на
смутную мглу, охватившую озеро. Она слышала отдаленный крик совы; кузнечиков
на лужайке обмануло солнечное затмение, и они начали свои вечерние песни.
Перед глазами Джесси плыло отраженное изображение - круглый черный диск,
окруженный неровным оранжево-зеленоватым ореолом, и она подумала: "Если я
смотрела на него слишком долго и сожгла роговицу, значит, я буду теперь
видеть его всю жизнь, как ослепшие видят вспышку, которая их ослепила".
- Почему бы тебе не пойти в дом и не надеть джинсы, девочка? Мне кажется,
что в летнем платье теперь прохладно.
Он говорил скучным, ровным голосом, который как бы упрекал ее за идею
надеть летнее платье. Тут ей пришла в голову новая мысль: а что если он
решит, что должен сообщить обо всем этом маме? Эта возможность была
настолько кошмарной, что Джесси заплакала.
- Прости, папочка, - плакала она, обняв его и прижав к его плечу лицо и
ощущая слабый, еле уловимый аромат одеколона или лосьона и чего-то еще. -
Если я что-то сделала не так, прости меня.
- Боже, что ты, - сказал он все тем же скучным, озабоченным голосом,
словно сомневаясь, стоит ли рассказать Салли о том, что тут натворила
Джесси, или лучше это спрятать куда подальше. - Ты не сделала ничего
дурного, дочка.
- Ты еще любишь меня? - настаивала она, и вдруг поняла, что страшно
рискует, задавая такой вопрос, - ведь ответ может уничтожить ее, - но она
должна была спросить, должна.
- Конечно, - ответил он сразу, и немного тепла снова появилось в его
голосе, когда он это сказал, так что она поняла: это правда, но тем не менее
смутно чувствовала какую-то перемену в отношении к ней.
Она догадывалась, что это как-то связано с его странным поведением,
однако совершенно не представляла, насколько серьезно то, что случилось. Она
снова вспомнила рассказы Кэрен Окойн и тут же поспешила забыть об этом. Это
была чепуха, да к тому же он и не засовывал свой язык ей в рот.
Джесси вдруг услышала голос мамы, которая говорила громко и сердито:
"Разве не верно говорят, что скрипучее колесо всегда требует много смазки?"
Она почувствовала теплое мокрое пятно на трусиках. Оно прилипло к ее телу
в промежности. "Да, - подумала она. - Верно, скрипучее колесо требует много
смазки".
- Папочка...
Он поднял ладонь запрещающим жестом, который он всегда делал за столом,
когда ее мать или Мэдди (чаще мать) входили в раж. Джесси не могла вспомнить
ни одного случая, чтобы папа делал этот жест в ее сторону, и этот факт
усилил ощущение, что сейчас произошло нечто ужасно скверное и в результате
ужасной ошибки, которую она совершила (возможно, надев летнее платье?),
должны случиться важные, неизбежные перемены. Эта мысль породила чувство
отчаяния.
- Джесси?
- Да, папа?
- То, что случилось, - начал Том, потом откашлялся и повторил снова:
- Нам надо поговорить, дочка, о том, что случилось. Но не сейчас. Иди в
дом, прими душ и переоденься. Поспеши, и ты успеешь к концу затмения.
Она потеряла всякий интерес к затмению, хотя не призналась ему в этом.
Она просто кивнула, пошла, потом обернулась:
- Папочка, все хорошо?
Он выглядел растерянным и смятенным.., и тут Джесси поняла, что он
чувствует себя так же плохо, как и она. Даже, может быть, еще хуже.
- Да, - сказал он неуверенно. - Но все же иди и приведи себя в порядок.
- Да-да, сейчас.
Она изо всех сил попыталась улыбнуться, и это даже немного получилось.
Отец, помедлив, улыбнулся тоже. Это на миг принесло облегчение, и на душе
перестали скрести кошки. Но когда она поднялась в большую верхнюю спальню,
которую делила с Мэдди, кошки начали скрести снова. И самым худшим было
опасение, а вдруг он расскажет матери о том, что случилось. А что скажет
она?
Спальня была разделена одежной вешалкой, которая стояла посередине. Они с
Мэдди вешали сюда разное старье, а потом разрисовывали его акварельными
красками Уилла. Это развешивание и рисование очень их развлекало, но теперь
показалось глупой забавой, и вообще изломанная тень вешалки металась по
комнате, как чудовище. И даже терпкий запах сосновой смолы, который ей так
нравился, показался сегодня тяжелым и вязким, как освежитель воздуха,
который не может скрыть вонь.
"Это наша Джесси: скрипучее колесо. Она никогда не согласится, не
удостоверившись, что все так, как она хочет. Она не любит чужих планов, но
должна исполнить свой собственный".
Джесси пошла в ванную, пытаясь забыть голос матери и понимая, что не
сможет. Она включила свет, рывком сняла с себя платье и бросила его в
грязное, испытав облегчение. Расширившимися зрачками она смотрела на себя в
зеркало и видела лицо маленькой девочки со взрослой прической, причем теперь
из укладки выскочили пряди. И тело было телом девочки - худое и с узкими
бедрами - хотя, как в деревце, в нем совершалась какая-то невидимая работа.
Оно уже менялось, и что-то такое оно сейчас сотворило с ее отцом.
Ее внимание привлекло мокрое пятно на трусиках. Она сняла их - хлопковые
трусики фирмы "Сирс", когда-то зеленые, но теперь побледневшие до
сероватого, - и с любопытством и страхом посмотрела на них, растянув
пальцами резинку. Да, что-то было внизу, но это был не пот и не моча. На
зубную пасту это было тоже не похоже, никогда не видела она такой пасты.
Скорее светлая паста для мойки кафеля. Джесси опустила голову и понюхала.
Слабый запах слегка напоминал приморский лиман в жару, когда стоит тишина и
пахнет солями. Однажды она дала отцу стакан такой воды и спросила, может ли
он определить запах. Он покачал головой.
- Не-а, - усмехнулся он, - ничего не чувствую, но это не значит, что его
тут нет. Это значит просто, что я много курю, черт меня дери. Минеральные
соли, вот и все.
Минеральные соли, подумала она теперь, стоя перед зеркалом в ванной, и
вдохнула этот запах снова. Он нравился ей, хотя она не могла бы объяснить,
почему.
Затем заговорил более уверенный голос. В день затмения он звучал, как
голос ее матери (которая называла ее чушкой, когда та что-нибудь ломала или
забывала о своих обязанностях), но Джесси чувствовала, что это просто ее
собственный голос. И если он был слегка груб и излишне категоричен, то
объяснялось это тем, что ему было еще, конечно, рано появляться. Но он
появился - появился и теперь старался помочь ей собраться с мыслями. Она
нашла его уверенность успокоительной.
"Эта штука, чушка, - то самое, о чем говорила Синди Лессард. - мужской
огонь, понимаешь? Я думаю, ты должна быть благодарна, что это очутилось на
твоих трусиках, а не где-то в тебе, и не рассказывай себе сказки насчет
минеральных солей и прочей чепухи. Кэрен Окойн - идиотка, потому что нельзя
так глупо обманывать девочек.
А вот Синди Лессард видела эту штуку, а теперь и ты ее видела тоже.
Мужской огоны".
С внезапным отвращением - не к самому веществу, а к тому, откуда оно
явилось, - она швырнула трусики в грязное белье поверх платья. Затем вдруг
она представила мать, которая разбирает белье, прежде чем пойти стирать его
в нижней комнате, где она обычно проводила стирку, и вот она находит в
корзине эти трусики. Что она подумает?..
Ее отвращение обернулось чувством ужаса перед непоправимой ошибкой, и
Джесси стремительно схватила трусики из корзины. Снова этот слабый,
одурманивающий запах заполнил ее ноздри. Устрицы и медь, подумала она, и
больше ничего не успела подумать: она обернулась к унитазу, сжав трусики в
руке, и ее вытошнило. Она быстро спустила воду, чтобы не ударил в нос запах
полупереваренного бутерброда, закрыла крышку и вытерла рот. Страх, что ей
придется провести много времени перед этим устройством, прошел. Желудок,
видимо, успокоился. Только бы не встретить снова этот смешанный запах устриц
и меди...
Задержав дыхание, она пустила воду, быстро простирнула трусики, выжала их
и снова бросила в корзину. Потом глубоко вздохнула, откидывая волосы назад
двумя руками; если мама спросит, что это за пара мокрых трусиков в корзине с
грязным бельем...
"Ты уже мыслишь как преступница, - произнес голос, который позже будет
принадлежать Хорошей Жене. - Потом сможешь все обдумать, а сейчас нужно
закончить это маленькое дело!"
Хорошо. Джесси снова нервно разгладила волосы, хотя они были уже в
относительном порядке. Если мать спросит, откуда взялись мокрые трусики, она
ответит, что было жарко и она искупалась в них, а летом на озере это
естественно.
"Тогда, чушка, позаботься о том, чтобы и майка была мокрой, поняла?"
"Конечно, - согласилась она, - хорошая мысль".
Она надела халат, висевший на двери ванной, и вернулась в комнату, чтобы
взять майку, которая была на ней утром, когда ее мама, сестра и брат
уезжали.., тысячу лет тому назад. Она опустилась на колени и стала искать
под кроватью.
"Другая женщина тоже что-то ищет, - заметил голос. - и у нее в ноздрях
тот же запах. Запах, похожий на запах меди и устриц".
Джесси слышала и не слышала. Ее внимание было сосредоточено на поисках
майки. Она нашла ее вместе с шортами под кроватью.
"Он из колодца, - продолжал голос, - запах доносится из колодца..."
"Да-да, - подумала Джесси, хватая одежду и возвращаясь в ванную. - Из
колодца донесется.., прямо стихи, да и только".
"Она столкнула его в колодец, - сказал голос, и это она наконец услышала.
Джесси остановилась, как громом пораженная, с широко расширенными зрачками в
дверях ванной. Теперь она была испугана как-то совершенно иначе, смертельно
испугана. Она осознала, что этот голос не был похож на остальные: такие
голоса далеких радиостанций она ловила ночью по приемнику при хорошей
погоде, и казалось, что они долетают с другой планеты.
"Не так далеко, Джесси: та женщина тоже на тропе затмения".
Одним духом она убежала по лестнице на второй этаж. Она видела кусты
смородины без признаков тени под потемневшим от затмения небом: ее
преследовал отчетливый запах морской соли. Джесси увидела загорелую женщину
в простом платье с выгоревшими волосами, собранными в пучок. Она стояла на
коленях перед рассыпавшимися щепками; рядом лежала белая ткань. Джесси была
уверена, что она оступилась.
- Кто вы? - спросила она женщину, но та исчезла.., если вообще тут
когда-либо появлялась.
Джесси оглянулась, чтобы убедиться, что загорелой женщины нет сзади; ее
там не было. Джесси была одна.
Она перевела взгляд на свои руки и увидела, что они покрыты гусиной
кожей.
"Не надо было терять головы, - прошептал голос, который потом будет
принадлежать Хорошей Жене Бюлингейм, - ты вела себя ужасно, ужасно и теперь
будешь расплачиваться за то, что потеряла голову".
"Я не потеряла. - ответила Джесси. Она посмотрела на свое бледное,
безжизненное лицо в зеркале ванной. - Нет!"
Она стояла минуту в напряжении, как вкопанная, ожидая услышать голоса или
увидеть эту женщину, которая оступилась, рассыпав охапку щепок по земле, но
ничего больше не услышала и не увидела. Этот страшный некто, который сказал
ей, что какая-то она толкнула кого-то его в какой-то там колодец, тоже,
видимо, исчез.
"Очнись, милая, - посоветовал голос, который в будущем окажется голосом
Рут, и Джесси ясно осознала, что голос советовал ей идти. - У тебя в голове
сегодня сумбур. Я не стала бы думать ни о чем, вот и все".
Это был очень нужный совет. Джесси быстро сунула майку под кран, намочила
ее, отжала, потом ступила под душ и обдалась водой. Наскоро вытеревшись,
быстро вышла из ванной. Обычно она не надевала халат, чтобы пробежать в
комнату, но теперь запахнула его, не застегивая.
Она замедлила шаг в дверях, закусив губу и прося Всевышнего, чтобы эти
смутные голоса не вернулись. Чтобы у нее снова не возникло этих образов или
галлюцинаций. Все было пока спокойно. Она сбросила халат на кровать и
достала свежие шорты и майку из шкафа.
"У нее тот же самый запах, - подумала она. - Кто бы ни была эта женщина,
у нее тот же запах, идущий из колодца, куда она столкнула мужчину, и это все
от затмения. Я увере..."
Она повернулась со свежей майкой в руке и остановилась. Отец стоял в
дверях, глядя на нее.
Джесси проснулась при бледном свете зари; в ее сознании еще маячил образ
женщины с волосами, собранными в обычный пучок, как это делают крестьянки,
женщины, споткнувшейся у кустов смородины и растерянно глядевшей на
рассыпанные щепки. То ли во сне, то ли наяву стоял тот же ужасный запах.
Джесси не вспоминала об этой женщине уже давно, и теперь, вынырнув из своих
переживаний почти тридцатилетней давности, она подумала, что ей сегодня дано
сверхъестественное видение событий того дня.
Сейчас все это не имело значения - ни то, что случилось с ней на веранде,
ни случившееся позже, когда она обернулась и увидела отца, стоящего в дверях
спальни. Все это произошло очень давно, а вот сегодня...
Она лежала на подушке и смотрела на свои скованные руки. Она чувствовала
себя такой же бессильной и беспомощной, как муха в паутине, до которой уже
добрался паук, и она ничего не хотела - только снова заснуть, заснуть
навсегда и без снов.
Но такого счастья она не заслужила.
Где-то рядом с ней раздавалось жужжание. Ее первая мысль была о
будильнике. Вторая, после двух или трех минут настороженного вслушивания с
широко раскрытыми от страха глазами, - сработал детектор дыма. Эта вновь
пробудило в ней надежду, что помогло окончательно проснуться. Нет, это не
будильник и не детектор дыма, этот звук больше похож на.., этих...
"Это мухи, милая, и ничего больше, - раздался голос, который не шутил,
только теперь он звучал устало и безнадежно. - Осенние мухи, которым ничего
уже не светило, кроме зимней спячки, а теперь они получили неожиданный
подарок в виде бывшего Джералда Бюлингейма, в прошлом адвоката и любителя
наручников".
- Господи, когда же кончится этот кошмар, - пробормотала Джесси. Она с
трудом узнала свой голос.
Джесси посмотрела на правую руку, перевела взгляд на плечо (которое она
чувствовала), а затем на левую руку. С внезапным ужасом она поняла, что
смотрит на свои руки теперь совершенно иначе - как на мебель, выставленную в
витрине магазина. Казалось, что они не имеют ничего общего с Джесси Мэхаут
Бюлингейм, и в этом, в сущности, не было ничего странного: она совершенно их
не чувствовала. Ощущения появлялись ближе к плечам.
Джесси попыталась подтянуться в постели повыше и обнаружила, что атрофия
рук зашла дальше, чем она предполагала: они не только отказывались подтянуть
ее, но и сами не шевелились. Они совершенно игнорировали все приказы ее
разума. Она взглянула еще раз на свои руки, и теперь они уже не показались
е
...Закладка в соц.сетях
