Жанр: Триллер
Волшебный дом
... на корточки на
тропинке. Я услышал бешеное трепыхание и тоже опустился рядом.
Мидж раздвинула листву и отшатнулась от резкого птичьего крика. На нас черными
встревоженными глазками смотрела птичка и испуганно вертела головкой.
- О, бедняжка, - сочувственно проговорила Мидж. - Смотри, Майк, у него сломано
крыло.
Я придвинулся поближе, и встревоженная птичка захлопала по земле здоровым крылом,
отчаянно стремясь убежать. Мидж осторожно протянула руку, и птичка тут же затихла, хотя
поглядывала с прежней тревогой. Ведьмочка тихо что-то проворковала, и, к моему изумлению,
птичка позволила ей потрогать пальцем взъерошенную грудку.
- Это дрозд-деряба, - тихо сказала мне Мидж. - Наверное, он налетел на дерево или
запутался в кустах. Не похоже, что на него напал какой-то зверь, - нигде нет никаких следов
крови или ран.
Я посмотрел на серо-коричневую птичку и заметил, что прикосновение Мидж произвело
на нее едва ли не гипнотическое воздействие: темные глазки почти закрылись, словно дрозд
вдруг заснул.
- И что нам с ним делать? - прошептал я.
- Нельзя оставлять его здесь. Он не переживет ночь среди лесных хищников.
- Но мы не можем взять его домой.
- Почему? Мы можем приютить и обогреть его на ночь, а завтра я отвезу его в Кентрип
или Бэнбери, где есть ветеринар.
- Крыло слишком сильно повреждено, Мидж, - видишь, как оно все перекручено. Если
даже птичка перенесет шок, крыло все равно никогда не заживет.
- Ты удивишься, как живучи эти пташки; его можно вылечить, вот увидишь. - Она
нежно обхватила птичку ладонями и осторожно подняла, та почти не сопротивлялась. Мидж
устроила ее на груди, и, я думаю, дрозд оценил комфорт, потому что его веки закрылись и он
словно уснул. Мидж с такой нежностью смотрела на прильнувшее к ней маленькое пернатое
тельце, что я ощутил, как внутри меня что-то оттаяло. Сколько нежных чувств ни питал я к ней,
всегда есть пространство для дополнительной щемящей нежности. Можете назвать меня
сентиментальным ослом.
Мы встали, я положил Мидж руку на плечо, и мы пошли по тропинке назад. Чтобы не
потревожить прижатого к груди дрозда, Мидж двигалась еще грациознее.
Вскоре я увидел впереди белый просвет и понял, что мы подходим к опушке у Грэмери.
Но я заметил и кое-что еще. По крайней мере, мне так показалось, потому что, когда я
хотел присмотреться, оно исчезло.
Мне показалось, что в некотором отдалении среди деревьев стоит какая-то фигура. Мидж
вся сосредоточилась на птичке и, насколько я понял, ничего не заметила Я прищурился, чтобы
лучше видеть, и осмотрел тот участок леса. Может быть, это была всего лишь тень от
покачнувшегося на ветру куста? Нет, никого не видно.
И все же мне было трудно избавиться от чувства, что среди деревьев кто-то стоит. Фигура
в черном, совершенно неподвижная и наблюдающая. Наблюдающая за нами.
Гость
В тот вечер мы расположились на отдых в круглой комнате, Мидж легла на ковер,
подложив под голову подушки, а я с гитарой устроился на диване - сцена в испанском
стиле, - поставив на подвернувшийся рядом столик бутылку вина и стакан. Раненый дрозд
внизу, в кухне, перевязанный мягкой материей, отдыхал на полке и выглядел довольно
благополучно, хотя и немного печально. Мидж дала ему в клювик намоченного в молоке хлеба
и со всей возможной осторожностью пристроила сломанное крылышко. Теперь выздоровление
зависело от самой птички.
Солнце уже почти село за деревья, и комнату, как и раньше, заливал его теплый свет, но
на этот раз мягче, как-то глубоко успокаивая. Я перебирал струны гитары, и звуки
резонировали в изогнутых стенах, наполняя комнату волшебной музыкой. Я сыграл пьесу,
которая раньше мне не удавалась, - Большую сонату Паганини ля-минор (да, я не только
рок-н-роллер) - и Мидж была от моей музыки не просто под впечатлением, а прямо-таки в
трансе. Как и я сам. Теперь в пьесе ничто не вызывало сомнений, пальцы нигде не спотыкались,
и я наслаждался своей ловкостью, мои руки были уверенны и сильны, их уже не смущала
сложность и длительность композиции (как всегда бывало раньше). Конечно, случались и
ошибки, но они терялись в потоке захватывающей музыки, и когда я закончил, то, наверное,
сама старая Сегодня удостоила бы меня кивком. Но мне хватило и незабываемого выражения
на лице Мидж.
Она подползла и положила руку мне на колени.
- Это было... - Она быстро помотала головой. - Блестяще.
Я поднял руки ладонями к себе и посмотрел на них, словно они принадлежали кому-то
другому.
- Да, - признал я, чуть дыша, - я был неплох, правда? Боже, я был невероятен!
- Еще, - попросила она. - Сыграй еще.
Но я положил гитару.
- Не стоит, Мидж. Странно, но кажется, сегодня во мне больше ничего не осталось. А
может быть, не хочется портить эффект - лучше прекратить, пока я на коне, правда?
Отчасти это была правда - не хотелось портить впечатление чем-то другим, - но была и
другая причина: я чувствовал внутри себя опустошение. Такое исполнение всегда выкачивало
из меня всю энергию, физическую и душевную. Я развалился на диване и, закрыв глаза,
улыбнулся. Да, получилось в самом деле неплохо! Мидж примостилась рядом и положила
голову мне на грудь.
- Здесь, в Грэмери, есть какое-то волшебство, Майк, и оно влияет на нас обоих.
Она проговорила это очень тихо, и я не уверен, что правильно расслышал. Протянув руку
к стакану, я пригубил вино. Было хорошо просто так сидеть рядом с Мидж в спокойном и
неподвижном мире - если снаружи действительно был внешний мир.
К тому времени я, конечно, забыл про таинственную фигуру в лесу, отнеся ее на счет
своего воображения, собственная рациональность заглушила воспоминание: зачем бы кому-то
скрываться, когда я его заметил, да и как он мог так быстро исчезнуть?
Кроме того, вскоре, когда мы добрались до коттеджа, мой ум отвлекло другое событие:
окно в кухне оставалось открытым, и мы обнаружили в Грэмери гостя.
На столе, доедая оставшиеся на тарелках после обеда крошки пирога, сидела рыжая белка.
Когда я распахнул дверь, чтобы Мидж смогла внести прижатого к груди дрозда, белка
вздернула головку и посмотрела на нас. Она увидела Мидж, и, если звери умеют улыбаться,
несомненно улыбнулась. Маленькая попрошайка не выразила ни малейшего страха и
совершенно не спешила убираться, а вновь принялась грызть крошки.
Только когда я подошел к столу, белка насторожилась. Она взглянула на меня и
перескочила на буфет рядом, отчего загремели висящие на крючках чашки и кувшины. Я
поднял руку, показывая свои миролюбивые намерения, но для отскочившего зверька этот
всемирный жест ничего не значил. Белка вскочила на подоконник и, бросив оттуда последний
нахальный взгляд, была такова.
Мы с Мидж восторженно рассмеялись, и она поинтересовалась:
- Думаешь, в этой части мира все белки такие нахальные?
Я вспомнил ту, что мы видели при первом приезде в коттедж, и ответил:
- Возможно. Если это не та же самая особа, Мидж приоткрыла рот, словно
действительно обдумывая такую возможность, потом сказала:
- Нам везет, что мы вообще кого-то видим. Несколько лет назад почти все рыжие белки
вымерли из-за эпидемии, и я знаю, в этом районе немногие выжили. Их территорию занимают
серые белки.
- Следующий раз перед уходом нужно проверить, все ли окна закрыты, а то в один
прекрасный день мы вернемся и увидим, что кто-то здесь уже поселился.
- Ну, это было бы довольно мило.
- Если это не будут крысы или мыши.
- Ты вечно видишь все в черном цвете.
Я принял серьезный вид, хотя не собирался насмешничать.
- Кто-то из нас должен стоять двумя ногами на земле.
Мидж насмешливо посмотрела на меня и тут обнаружила, что все еще держит в руках
раненого дрозда.
Отыскав картонную коробку, я застелил ее своим старым свитером и шарфом Мидж,
которая положила птичку внутрь и постаралась ее накормить. Сначала это не удавалось, но, на
время отложив свои попытки, в следующий раз она добилась некоторого успеха. Остаток дня
- не такой уж долгий - мы провели, разбирая тряпье и всякие безделушки, подыскивая
постоянное место для инструментов, оборудования и всякой хозяйственной утвари, развешивая
картины, подметая, вытирая пыль и наводя хоть какой-то порядок. О'Мэлли со своей бригадой
хорошо поработали, отремонтировав, подновив и покрасив коттедж. Даже дверцы кухонных
полок были точно подогнаны, и я заключил, что перед покраской их обстрогали. Несколько
половиц там и здесь по-прежнему скрипели, но не прогибались, и я не нашел в досках
серьезных трещин.
После ужина - а поскольку это был наш первый настоящий ужин в Грэмери, Мидж с
большим тщанием и заботой приготовила бефстроганов - мы перенесли заседание в круглую
комнату. Я попробовал включить телевизор, но по экрану бежал "снег", и, так как ничего
интересного все равно не передавали, я его вскоре выключил, решив на следующий день что-то
придумать с антенной для него и приемника. Мы расслабились под любимые записи, и я был
рад, что хотя бы на стереосистему не действуют помехи. В тот вечер мы оба ощущали покой,
Мидж не досаждали никакие грустные воспоминания, а меня не донимали никакие сомнения
насчет переезда. Когда альбом закончился, она попросила меня сыграть ей, как я часто делал по
вечерам, когда Мидж приходилось работать за мольбертом или когда просто у нас было
соответствующее настроение. Я пошел за гитарой, а она откупорила для меня бутылку вина.
Теперь я развалился на диване, кончики пальцев еще пощипывало от контакта с
гитарными струнами, голова Мидж прислонилась к моей груди, и вскоре наша взаимная
теплота перешла во взаимное желание.
В отличие от великолепно-безумной утренней любви нынешняя была томно-изощренной,
каждое движение и каждое мгновение смаковались и растягивались, вся пылкость
сдерживалась и все же постепенно достигала полноты. Чувственность возросла в обоих наших
телах, и комната снова закружилась и завертелась, последние гаснущие лучи солнца рассеялись
радугой, хотя и тронули стены ярким румянцем.
Акт любви между нами постепенно перешел в нечто большее. Он превратился в огромный
наплыв чувств, вышедший за пределы тела, и не взорвался в душе, а скорее извергся в лениво
разливающийся поток энергии. Представьте замедленную съемку, как стекло разбивается на
тысячи - миллионы - осколков, каждый из которых сверкает на солнце, каждый крохотный
кусочек отражает собственное существо, собственную сущность. Вот так же можно изобразить
возникший в нас чувственный отклик, хотя сравнение далеко не точно, потому что такое
хрупкое раскалывание есть явная противоположность мягкой вспышке, рождению звезды, что
мы испытали тогда Мы слились воедино не только друг с другом, но с самим воздухом вокруг
нас, со стенами, со всеми живыми организмами внутри. Каким-то образом мы перешли на
другой уровень - тот, который мы, возможно, мимолетно ощущаем время от времени, но
всегда лишь мимоходом, смутно сознавая его существование, но никогда не в состоянии
прочувствовать его ясно; наш ум всегда уступает своему ограничивающему стремлению к
реальности.
Трудно понять, правда? Но я пытаюсь дать, хоть и неумело, какое-то представление о том,
что случилось в тот вечер в Грэмери. И, может быть, представить это в каком-то виде для
самого себя.
И более того. Мы ощущали ауру Грэмери, дух, не имеющий ничего от Флоры Калдиан и
всех прочих, кто жил здесь до нее, но бывший сущностью самого места. В постройке, в почве, в
окружающей атмосфере заключалась безграничная доброта, проистекающая из земной
непорочности.
И как все положительное предполагает отрицательное, здесь также таилась темнота,
притаившееся зло. Оно было по краям - неопределенная тень, дремлющая энергия, не
обладающая большой силой. Но существующая.
Мы пережили все это, но не зафиксировали в уме, и опасение скоро пропало, быстро
поблекло, оттесненное физическим ощущением, основным, всеподавляющим чувством,
которое привело нас к тому признанию, что своим нахлынувшим потоком унесло
осторожность. Только теперь, после того как столько всего случилось, можно припомнить и
частично объяснить, что же произошло с нами в тот вечер. И все равно это только моя
интерпретация, к тому же созданная через долгое время после события.
Я первый обрел речь - Мидж все еще была в полном ошеломлении, или изнеможении,
или и в том и в другом.
- Ты что-то подложила в бефстроганов? - Я хотел пошутить, похорохориться, приходя
в себя, но она не засмеялась. - Мидж, что с тобой?
Она смотрела на меня, но не видела; в ее глазах светилось лишь сонное удивление.
- Мидж?
Она медленно и глубоко вдохнула, подняв грудь и плечи, а потом так же медленно
выдохнула. И наконец сказала:
- Что произошло?
Вопрос был обращен как ко мне, так и к себе самой.
- Мы занимались любовью, - лениво улыбнулся я.
Странное состояние уже покидало меня, свои права заявляла материальная реальность,
как это бывает, когда просыпаешься после сна.
Мидж провела обеими руками по глазам и посмотрела на меня так, будто стерла свое
изумление. Потом зевнула и словно заразила меня, потому что я тоже зевнул. Я помог ей
одеться - Мидж путалась в застежках, как уставший ребенок, рассеянно, почти
некоординированно.
- Не понимаю, - промямлила она. - Я не соображаю, Майк...
Мои движения тоже были замедленны и неуклюжи, но меня наполняло тепло, мои чувства
теперь восхитительно притупились. И я не мог прогнать улыбку.
- Наверное, мы перешли какой-то барьер восторга, Мидж. Наверное, здешняя земля
действительно повлияла на нас. Боже, я не представлял, что такое возможно.
Видите, как работает человеческий мозг, как он старается рационализовать
иррациональное, чтобы не спятить? Боже правый, я приписал это романтическому эпизоду!
Впрочем, Мидж было не так просто убедить.
- Мы оба устали, Ведьмочка. Как ты сама сказала, на тебе сказывается деревенский
воздух. Не лечь ли тебе спать, пока я запру дверь?
- Мне нужно помыться...
- Не нужно.
- Почистить зубы...
- Это займет полминуты. Я присоединюсь к тебе, прежде чем ты коснешься подушки.
- Хорошо, Майк. Майк...
- Что?
- Ты меня любишь, правда?
- Ты сама знаешь.
Я поставил ее на ноги, и ее качнуло ко мне.
- Господи, - прошептала Мидж. - Я и не знала, что так устала Я как пьяная.
- Откуда тебе это знать? Давай, я тебя отведу.
И я сделал больше: я поднял ее и отнес в спальню, она была такая легкая, что я почти не
ощущал ее веса. Положив Мидж на кровать, я остановился, склонившись над ней.
- Ты как, дальше справишься, пока я проверю двери и окна?
Она кивнула и, дразня, спросила:
- Все еще нервничаешь вдали от города?
- В лесу волки и медведи.
- И лесные демоны. Не забудь про лесных демонов. - Она еле выговаривала слова
сквозь сон.
- Ты бы лучше не упоминала о лесных демонах. - Я наклонился ниже, чтобы
поцеловать ее в лоб, потом выпрямился. Когда я взглянул на нее снова, ее глаза уже были
закрыты.
Я тихо вышел из комнаты в маленькую прихожую и закрыл там на засов дверь, потом
спустился в кухню. Смешно, но я сам напугал себя разговорами о волках и медведях. Не то
чтобы я хоть на момент представил себе этих зверей снаружи, а просто солнце уже совсем
скрылось, на улице стояла кромешная тьма, и я оценил, в какой глуши стоит коттедж.
Разговоры о лесных демонах тоже не успокаивали.
Закрыв на все запоры нижнюю дверь, я подошел к открытому окну и высунул в него
голову. Прохладный ветерок освежил мою кожу. В темноте ничего не было видно, лишь
смутные очертания ближайших деревьев. Наверное, после заката небо быстро затянули облака,
и даже луна не освещала их края.
Мне стало еще больше не по себе, и я втянул голову внутрь, закрыл и запер окно. В нем
виднелось мое призрачное отражение, которое боязливо поежилось.
- Старый осел! - обозвал я себя и стал подниматься по лестнице, насвистывая не совсем
веселую мелодию.
Я проснулся внезапно, как и предыдущей ночью. Но на этот раз четко и ясно все
осознавал. Рядом слышалось дыхание Мидж, она спала.
Мое тело напряглось, я лежал, соображая, что же разбудило меня. Лишь светящиеся
цифры на электронных часах отбрасывали свет на мебель, рассеивая подавляющую темноту.
Я подумал, не толкнуть ли Мидж, но это было бы немилосердно, да и трусливо. Когда я
вечером вернулся в спальню, ее одежда лежала кучей на полу, а сама она сонно посапывала под
одеялом. Когда я поцеловал ее, то не ощутил запаха зубной пасты. Помнится, я подумал, что
переезд и недели бешеной работы взяли свое.
Звуки. Сверху. И знакомые.
Я толкнул Мидж, но она не пошевелилась.
Я посмотрел на темную массу потолка. Там кто-то затаился!
По-прежнему с задранной головой я приподнялся на локтях. То ли от холода в комнате, то
ли от чего-то еще по коже побежали мурашки. Звуки доносились приглушенно, и я понял, что
они исходят не из комнаты наверху, а с чердака Мой вздох облегчения замер, не закончившись.
Конечно, птицы не станут копошиться ночью. Тогда что за чертовщина? Мой зловредный ум
тут же представил крыс, и я осел обратно на постель и накрылся одеялом. А может быть, всего
лишь мыши? Мне хотелось убедить себя в этом, но мыши не могли так шуметь.
Забудьте о герое, который глухой ночью встает с постели, чтобы выяснить причину
таинственных звуков, об этом смелом парне, который взбирается по скрипучим ступеням в
мансарду, освещая себе путь фонариком или свечкой, а если он кинозвезда, то его еще
сопровождает зловещая музыка. Это просто плод чьего-то идиотского воображения, а я - это
я, и я родился с толикой здравого смысла.
Для меня была невозможна мысль о том, чтобы окинуть уютную постель и заглянуть на
чердак. Невозможна. С этим можно погодить до утра.
Странно, что я вскоре уснул. Какое-то время я еще прислушивался, и мое сердце
колотилось при каждом новом звуке - а я заметил множество других скрипов и стонов вокруг,
хотя и говорил себе, что это просто старые бревна садятся после жаркого дня, - но скоро
усталость одолела страх.
Я провалился в забытье, скрестив пальцы, чтобы даже привидение не добралось до меня.
Повторный визит
- Майк, проснись!
Не помню точно, насколько нецивилизованным был мой ответ, но он не остановил
трясущую меня за плечо руку. Я открыл глаза, и в них хлынул свет.
- Майк, я хочу, чтобы ты увидел! - настаивала Мидж.
Ее лицо было совсем близко, и глаза смотрели куда бодрее, чем вечером. Из нее
прямо-таки била жизнь, и ее прикосновения, видимо, передали заряд мне, потому что я вдруг
тоже ожил. Это было второе утро, когда я проснулся, чувствуя бодрость и свежесть, а, как уже
говорилось, это совсем не обычное мое утреннее состояние. Я становился прирожденным
жаворонком.
Я потянул Мидж себе на грудь; она, смеясь, боролась.
- Нет, ты спустись вниз и посмотри! - Наконец вырвавшись, она схватила со стула мой
халат, швырнула мне и стянула одеяло.
Я свесил ноги с кровати и просунул руки в рукава халата.
- Может быть, ты скажешь, отчего такое волнение? - ворчал я, но притворно.
- Сам увидишь.
Мидж смеялась и тормошила меня, тащила от кровати к двери. Белая ночная рубашка на
ней (одна из моих старых футболок с закатанными рукавами) свободно колыхалась вокруг
голых ног - приятный вид, когда только откроешь глаза утром.
- Снова хороший день, - заключил я, когда мы проходили мимо окна. Наши
дружелюбные соседи-птички сообщили о своем присутствии.
- Здесь каждый день хороший.
Прожив здесь всего два дня, я не видел достаточных оснований для такого утверждения,
но позволил протащить себя к лестнице.
- О, Гаджен, тут нужно быть помилосерднее!
Ковровая дорожка, что мы постелили довъезда, ощущалась мягко и упруго под босыми
ногами, но доски под ней были твердыми и крепкими. О'Мэлли ничего не упустил.
Мы добрались до кухни-столовой, и Мидж отошла в сторону, махнув мне рукой. Засунув
руки в карманы, я стоял, чего-то ожидая. Кухня казалась мне такой же, как раньше.
Я уже повернулся к Мидж, чтобы что-то сказать ей, но тут услышал хлопанье крыльев и
подскочил от неожиданности. Птица перелетела через комнату, опустилась на буфет и что-то
прочирикала - то ли приветствие, то ли предостережение, не знаю.
- Как она сюда попала?
Я уже заметил, что все окна оставались закрытыми.
- Это же тот дрозд, болван! Который вчера сломал себе крыло!
Я разинул рот на нее, потом на дрозда. Тот весело скакал по буфету, а потом снова
взлетел, чтобы усесться на окно.
- Невозможно, Мидж! Это не может быть тот же самый.
Мидж рассмеялась, радуясь моей недоверчивости.
- Проверь коробку. Ты никого там не найдешь.
- Но это невозможно, - повторил я и в самом деле подошел к стоящей в углу картонной
коробке. Дрозд-деряба перелетел с окна на стол, где были рассыпаны хлебные крошки -
вероятно, их специально рассыпала Мидж, - и стал клевать. С аппетитом у него было все в
порядке, как и с крылом.
- Мидж, - предупредил я, - не морочь мне голову. Это один из твоих друзей снаружи?
- Честное слово, Майк, это та же самая птичка. Ну разве не фантастика!
- Не верю. - Я покачал головой, наблюдая за дроздом и по-прежнему подозревая, что
меня дурачат. - Крыло никак - никак - не могло поправиться за ночь, Мидж. И к тому же
оно было так переломано, что я думал, птичка к утру умрет.
- Ты ошибся.
Мидж подошла к столу, и наш окрепший друг бросил клевать и посмотрел на нее. Она
взяла крошку и протянула на ладони ему. К моему удивлению, птичка склевала корм прямо из
рук, не выказав ни малейшего страха.
Две птички одной породы ничем не отличаются друг от друга, и я не мог сказать, наш это
пациент или нет. Но вопрос оставался: если это не наш дрозд, то где же наш, раненый? И тут я
заметил, что одно его крылышко помято и в нем недостает перышек. Во мне что-то похолодело.
Теперь я был убежден. Это несомненно был тот, первый, дрозд, но его замечательное
выздоровление не укладывалось в голове. Конечно же, или вчера он был не так уж изранен...
или что?
Наверное, тогда-то мои подспудные тревоги насчет Грэмери начали переходить на более
осознанный уровень. Ничего определенного, просто смутное беспокойство насчет странных
явлений, ничего такого, что я бы мог ухватить и сказать: "Ага! А вот это уже чудеса!" Если бы
что-то было плохо или хотя бы совершенно необъяснимо, то я бы хоть чуть-чуть встревожился.
Но вполне могло оказаться, что птичка накануне вывихнула крыло, а за ночь оно вправилось (и
снова привычное рационализирование того, в чем не было ничего рационального). А все
остальное - да что остальное-то? Хорошая музыка, роскошная любовь (истинные
воспоминания о переживаниях предыдущей ночи уже померкли), трещина в камне, которая
никогда и не была трещиной? Мы влюблены, а это наш первый настоящий дом. Изогнутые
стены круглой комнаты ловили солнечные лучи и буквально дышали безмятежной теплотой.
Там действительно было нечто большее, чем солнце. И все же, все же...
Дрозд уже уселся Мидж на руку и счастливо заливался. Мои сомнения отступили, когда
меня коснулась ее радость. С лучащимися от возбуждения глазами Мидж ласково говорила с
крохотным созданием, которое по-своему отвечало ей. Она медленно подняла руку, чтобы
дрозд оказался на уровне лица, и тихонько дунула на него, так что перышки чуть-чуть
встопорщились, и птичка моргнула.
Я зачарованно смотрел, как Мидж, бесшумно ступая босыми ногами по каменным
плиткам, плавно прошла к двери, потом повернулась ко мне и шепнула:
- Майк...
Так же осторожно я подошел к двери и отодвинул засов, стараясь производить как можно
меньше шума. Птичка словно не замечала меня. Повернув ключ в замке, я тихо приоткрыл
дверь, и Мидж вышла на крыльцо.
Высоко подняв руку, она сказала:
- Улетай. Найди свою семью и передай им от меня привет.
Дрозд как будто не хотел улетать, но Мидж резко опустила руку, так что птичка замахала
крылышками и вспорхнула Она взлетела над садом, неистово крича и кружась вокруг головы
Мидж. Дрозд пронесся над цветочными клумбами, потом снова взмыл ввысь, направляясь
обратно в лес.
Мидж в восторге захлопала в ладоши, а я стоял рядом на ступеньке, обняв ее рукой за
плечи, и с натянутой улыбкой подбадривал птичку. Когда дрозд улетел, я крепко прижал Мидж
к себе и взъерошил ей волосы.
- Как ты это сделала?
- Он сам решил забраться мне на руку.
- Я имел в виду его крыло...
Все так же сияя глазами, она покачала головой.
- Он сам вылечился. Это было его собственное волшебство.
Снова "волшебство"; уже второй раз с тех пор, как мы въехали сюда, Мидж
бессознательно употребила это слово. Я открыл рот, собираясь что-то сказать, но крыльцо
вдруг окружили другие птицы, и все они шумно требовали завтрака. Мы бросились внутрь,
подальше от галдежа, Мидж схватила со стола завернутую разрезанную буханку хлеба и
вытащила побольше ломтей.
- Ладно, ребята, - крикнула она, возвращаясь к двери, - здесь хватит на всех, так что
первыми - самые маленькие.
Они отказались выстроиться в очередь, но даже самые крошечные воробышки не робели
перед большими и важными птицами, они все вместе сбились в путаницу перьев и щебетания и
проворно сновали в толчее с добычей в клювиках.
Я оставил Мидж кормить стаю и поднялся по лестнице, собираясь побриться, но из
головы не выходило чудесное исцеление. Крыло вправилось само, другого объяснения не было.
Через десять минут я снова спустился на кухню, на столе меня ждали мюсли и поджаренный
хлеб, а также крепкий кофе, и в аккуратной вазе стояла одинокая роза, только что срезанная в
саду, чтобы оживить утренний натюрморт. Но значительно лучше обстановку оживляло
сияющее лицо Мидж.
У крыльца по-прежнему порхали две-три птицы, словно подзадоривая друг дружку
залететь внутрь, но большинство рассеялось и улетело по своим птичьим делам.
Намазывая поджаренный хлеб маслом, я проговорил:
- Я так и не понял. Вчера мне показалось, что та птичка в довольно неважном состоянии.
Прежде чем ответить, Мидж отпила свой кофе.
- Какая разница? Крыло зажило - это главное, так что же волноваться, каким образом?
И она в самом деле так считала. Во всяком случае, у меня осталось впечатление, что она
не хочет задаваться вопросом об исцелении, не хочет углубляться в это. Я пожал плеча
...Закладка в соц.сетях
