Жанр: Триллер
повести и Рассказы
... иллюзия, а действительность
- сон. Человек существует, ибо верит, что он существует. И что такое человек, если не
сонная греза богов? И все же человек может стать тем, кем он хочет быть. Форма и
вещественность - иллюзии. Разум, личность, сущность грезы божества - вот что
реально, вот что бессмертно. Смотри и верь, если ты хочешь достичь своей цели, Кулл.
Царь не вполне уразумел, что он хотел этим сказать. Он никогда не понимал до
конца загадочных изречений чародея. Однако, они находили смутный отзвук в его
душе. Поэтому день за днем сидел он перед зеркалами Тузун Туна, и всегда волшебник
возникал, словно тень, за его спиной.
И вот настал день, когда Куллу показалось, что перед ним на мгновение
промелькнули странные земли, пробуждавшие в нем смутные мысли и воспоминания.
День за днем его связь с миром становилась все слабей. С каждым прошедшим днем
окружающее начинало казаться все более призрачным и нереальным. Реальным был
лишь человек в зеркале. Теперь Кулл ощущал, что он стоит на пороге неких
величественных миров. Ему смутно виделись какие-то блистательные зрелища,
туманная дымка постепенно таяла. "Форма лишь тень, вещественность - иллюзия, все
это - лишь призраки" - доносилось до него издалека, из-за горизонта страны его
сознания. Он припомнил слова волшебника и ему показалось, что теперь он начинает
понимать их. Форма и вещественность... Не может ли он по собственному желанию
изменить себя, если отыщет ключ к этой двери? Какие миры ожидают храброго
пришельца?
Казалось, что человек в зеркале улыбается ему. Его лицо было все ближе, ближе...
Туман закрыл все и отражение внезапно исчезло. Кулл почувствовал, что он падает,
изменяется, тает...
- Кулл! - вопль раздробил тишину на бессчетные острые осколки.
Горы обрушились и миры содрогнулись, когда Кулл, сверхчеловеческим усилием
бросился назад, на этот крик, сам не зная зачем и почему.
Грохот обвала стих, и Кулл оказался в покоях Тузун Туна перед расколотым
зеркалом, смятенный и наполовину ослепший от потрясения. Перед ним лежало тело
Тузун Туна, чей час наконец пробил, а над телом стоял Брул, Убивающий Копьем. С
меча его капала кровь, а глаза округлились от ужаса.
- Валка! - воскликнул воин. - Вовремя же я пришел!
- Да, но что случилось? - способность говорить с трудом возвращалась к нему.
- Спроси эту предательницу, - ответил пикт, указывая на девушку, застывшую в
ужасе перед царем. Кулл узнал в ней ту, которая впервые направила его к Тузун Туну.
- Когда я вошел, я увидел, что ты таешь в этом зеркале, как дым в небе. Клянусь
Валкой! Если бы я не видел этого своими глазами, я и сам бы наверное не поверил. Ты
почти испарился, когда мой крик вернул тебя назад.
- Да, - пробормотал Кулл. - Я был уже почти по ту сторону двери.
- Этот мерзавец сработал все очень ловко, - сказал Брул. - Разве ты не видишь
теперь, как он оплетал тебя паутиной чар? Каануб Блаальский сговорился с этим
чародеем, дабы он покончил с тобой, а эта шлюха, девчонка Древнего Народа,
заронила в твою голову мысль, что ты должен прийти сюда. Не знаю, что ты видел в
этом зеркале, но с его помощью Тузун Тун чуть не поработил твою душу и едва не
развеял своими чарами твое тело.
- Да, - сознание Кулла все еще было затуманенным. - Но ведь он был чародеем,
обладавшим знаниями всех веков и презиравшим золото, славу и положение. Что мог
пообещать Тузун Туну Каануб, дабы тот пошел на грязное предательство?
- Золото, власть и положение, - буркнул Брул. - Чем скорее ты поймешь, что
люди - всего лишь люди, будь то волшебники, цари или рабы, тем лучше ты будешь
править, Кулл. А с ней что будем делать?
- Ничего, Брул, - промолвил царь, глядя, как девушка сотрясается от рыданий у
его ног. - Она была лишь орудием. Встань, дитя, и ступай с миром. Никто не
причинит тебе вреда.
Оставшись наедине с Брулом, Кулл бросил последний взгляд на зеркала Тузун
Туна.
- Быть может, он и был заговорщиком, и пытался околдовать меня, Брул... Нет, я
верю тебе, и все же... Было это лишь его колдовством, чуть не заставившим меня
растаять, или я стоял на пороге тайны? Не вытащи ты меня, рассеялся бы я легким
дымком или попал бы в иной мир?
Брул скользнул взглядом по зеркалам и пожал плечами, как если бы его
передернуло.
- Да, Тузун Тун скопил здесь мудрость всех преисподних. Идем-ка отсюда, Кулл,
а не то они околдуют и меня.
- Ну что же, идем, - ответил Кулл, и бок о бок вышли они из Дома Тысячи
Зеркал. Зеркал, в которых, возможно, были заключены человеческие души.
Никто уже не глядит теперь в зеркала Тузун Туна. Прогулочные лодки избегают
того берега, где стоит обиталище чародея, и никто не входит в этот дом или ту
комнату, где высохший и сморщенный труп Тузун Туна лежит перед зеркалами
иллюзий. Место это считается проклятым, и пусть даже дом простоит еще тысячу лет,
человеческие шаги никогда не разбудят эхо в его пустых покоях. И все же Кулл на
своем троне часто размышляет над странной мудростью и нераскрытыми тайнами,
таящимися там, и думает, что хотел бы убедиться...
Ибо Кулл знает, что помимо нашего, существуют иные миры, и пытался ли
волшебник околдовать его словами или гипнозом, или нет, но многое открылось взору
царя за той странной дверью, и Кулл уже далеко не так уверен в реальности
окружающего, с тех пор, как он заглянул в зеркала Тузун Туна.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Валузия
ORC Даумантис
Валузия
Когда на гребне вала мятежа
Вознесся я на трон владык валузских,
Убил тирана и с его главы
Сорвал корону древних властелинов,
То вместе с ней сорвал я и тебя,
Как спелый плод, созревший, сочный, сладкий,
Мой давний сон, заветная мечта,
Валузия, великая держава.
Ни разу не был в женщину влюблен,
И вот теперь, как в женщину, влюбился
В тебя одну, Валузия моя,
Страна-колдунья... Ты - владенье снов,
Очарований, чар и чародейства,
Край призраков, теней забытых царство!
Я - Кулл! Я - царь! Тобой владеть я буду,
Как долженствует мужу и царю.
Я всю тебя возьму - твои просторы,
Богатства, тайны древние твои,
Труды людей, сокровищ древних клады,
Проклятья магов, знанья мудрецов,
Дворцы, руины, храмы, города,
Долины, горы, реки и ущелья,
Все песни ветра, голоса лесные
И солнца луч на чашечке цветка.
Я все тебе отдам: мою отвагу,
Мой меч, мой разум, душу, плоть и кровь!
Валузия моя, моя любовь...
Царь и дуб
"The King and the Oak"
Тонуло солнце в закатной крови, и ночь вставала стеной.
С мечом на поясе ехал царь глухой дорогой лесной.
Кружили коршуны в вышине, в небесах несли караул,
И миру ветра разносили весть: "Вот к морю едет царь Кулл!".
Утонуло солнце в своей крови, погребальным костром горя,
И встал серебряный череп луны, чары свои творя.
И в свете призрачном ожил лес, словно духов зловещих рать,
Которую демоны лунных чар сумели в ночи собрать.
Да, ожил каждый дуплистый ствол, любой узловатый сук,
И деревья ветви тянули к царю, точно тысячи жадных рук.
Тут, вырвав корни свои из земли, будто восставший труп,
Шагнул и Куллу путь преградил старый могучий дуб.
На лесной дороге схватились они, царь и ужасный дуб.
Был безмолвен бой, и лишь хрип порой срывался у Кулла с губ.
Ведь были тут не нужны слова и бессильна людская речь,
И игрушкой жалкой в стальной руке верный сломался меч.
А леса сумрачный хор им пел напев, леденящий кровь:
"Мы правили здесь до прихода людей, и править мы будем вновь!".
Исчезнет в безвременье древний мир... Ведь кто силен, тот и прав.
Вот так пред воинством муравьев склоняется царство трав.
До рассвета длилась эта борьба, как жуткий ночной кошмар,
И Кулла ужас вдруг охватил пред силою древних чар.
Но утро пришло, и вот уже заря улыбнулась спящей земле,
И были руки его в крови на холодном мертвом стволе.
Очнулся он. Свежий ветер гнал зеленого леса шум,
И молча Кулл продолжил свой путь, полон глубоких дум.
Тварь из моря
Это было у края земли, где вели
Твердь и море извечный свой спор,
Там, где волны на приступ, как воины, шли,
Покидая родимый простор.
Вал за валом вставал, словно смерти искал,
Разбиваясь о берег морской.
Ехал берегом Кулл меж утесов и скал,
Непонятно охвачен тоской.
Ехал вслед за царем на буланом коне
Сам прославленный Брул Копьебой,
Размышляя о долгой, жестокой войне,
Вспоминая последний свой бой.
Тучи тучными тушами в небе ползли,
И пучина была глубока,
И утесы - гранитные кости земли -
Подымались кругом из песка.
И решил отдохнуть у подножья тех скал
Истомленный усталостью Кулл...
Брул костер разложил и коней расседлал,
Царь прилег на песок и уснул.
Резко чайки кричали, и бился прибой
В берега, как и будет во век...
И увидел такое тут Брул Копьебой,
Что еще не видал человек.
Выходила из моря живая гора,
Непомерно огромная тварь,
Направляясь туда, где лежал у костра
Мирно спящий Валузии царь.
Все выше и выше со мрачного дна
Возносясь над бурной водой,
Неотвратно, как смерть, приближалась она,
Черной глыбой средь пены седой.
Вот пала на берег гигантская тень.
- Валка! - только и выдохнул Брул,
И от этого звука, как чуткий олень,
Вмиг вскочил пробудившийся Кулл.
Распрямился пружиной - и меч наголо!
В сердце кровь, как огонь горяча...
Солнце тусклое бледное пламя зажгло
На клинке боевого меча.
Был могучим размах развернувшихся плеч,
Но раздался лишь скрежет и звон.
Выбил искры из шкуры чудовища меч,
Словно в камень ударился он.
Точно адский огонь чешуя горяча
И тверда, словно вечный гранит.
От зубов и клыков, от огня и меча
Жизнь чудовища верно хранит.
А оно облизнулось, смотря на царя
Как на некую редкую сласть.
Запылали глаза, дикой злобой горя,
И разверзлась ужасная пасть.
Нависало над ними оно, как гора,
Выше скал всех на добрую треть,
И подумал тут Брул, что, как видно, пора
Им обоим пришла умереть.
Кулл увидел, что меч чешую не берет.
Охватил его яростный гнев
И могучим прыжком он рванулся вперед,
В пасть врага, словно бешеный лев.
Меч вонзился в живую упругую плоть
- В тот удар Кулл все силы вложил -
И все глубже входил, и добрался он вплоть
До сплетения жизненных жил.
Испустила тут тварь оглушительный вой,
Пал ничком обезумевший Брул,
И из пасти отверстой явился живой
Царь Валузии, яростный Кулл.
Следом хлынула кровь, как пурпурный сок,
И кровавым заката был луч,
Что окрасил внезапно холодный песок,
Пробираясь меж сумрачных туч.
И следили они, жаждя смерти врагу,
Пикт отважный и доблестный царь,
Как под грохот валов на пустом берегу
Издыхает ужасная тварь.
А потом оседлали горячих коней
И поехали медленно прочь.
И шумела пучина. И чайки над ней
Замолчали. И близилась ночь.
Молитва воина
Мы в поход идем, на Змея
Ополчившись, и как встарь
Возглавляет наше войско
Грозный Кулл - наш славный царь.
Скачет в латах и короне,
Плащ струится с мощных плеч,
И на поясе сверкает
Золотой насечкой меч.
Скачет царь, грозе подобен.
Годы мира позади.
Твердь ложится под копыта,
Знамя вьется впереди.
Милости неба даря,
Валка, храни ты царя!
Скачем следом за царем мы,
Каждый вплоть до пят одет
В ужасающе прекрасный
Боевой кровавый цвет.
Не найти нам в битве равных,
Верной гвардии царя,
Имя Алые Убийцы
С честью носим мы не зря.
Скачут Алые Убийцы,
Край родимый позади.
Твердь ложится под копыта,
Злая сеча впереди.
Валка, в огне и крови
Милость свою нам яви!
Вслед за нами рысью скачет
Грозных воинов отряд.
Как валы седого моря,
Мчатся в бой за рядом ряд.
Хоть сражаются за деньги,
Но надежны, точно твердь,
Устрашившись, их обходит
Стороною даже смерть.
Скачут молча и угрюмо.
Годы службы позади.
Твердь ложится под копыта.
Что-то ждет их впереди?
Валка, помилуй ты их,
Воинов верных твоих.
Вслед за ними скачут пикты
В черной коже вместо лат.
В их руках зловеще блещет
Круто выгнутый булат.
Горделиво пикты скачут,
Их ведет суровый Брул,
А его недаром другом
Называет грозный Кулл.
Словно ветер, скачут пикты.
Пыль клубится позади.
Твердь ложится под копыта.
Бой кровавый впереди.
Валка, на долгие дни
Брула ты нам сохрани!
Трепещите, слуги Змея!
Пробил ваш последний час.
Всю скопившуюся ярость
Мы на вас обрушим враз.
Скоро с вами мы сойдемся.
Закипит кровавый бой.
Грозный меч владыки Кулла
Станет вашею судьбой.
Скачем смело мы в сраженье.
Дом родимый позади.
Твердь ложится под копыта.
Знамя Кулла впереди.
Валка! Ты, войско храня,
Не позабудь и меня.
Жалоба старого корабля
Осторожнее тут, на прогнившем и грязном причале,
Где меж черными сваями мертвенно стынет вода.
Это я, "Покоритель морей". Вы меня не узнали?
Да и как тут узнать, если прошлое съели года...
Был я гордым и стройным пенителем синего моря,
Самым лучшим во флоте могучем владыки-царя.
Побеждал я всегда, и с врагами, и с бурями споря.
Люди "Гордостью Кулла" меня называли не зря.
Царь стоял на корме иль на кнехте сидел, как на троне,
Вперив взор в океан, словно видел за ним он врага.
Жарко плавился полдень, и камни сверкали в короне,
И блестели суровою сталью на шлеме рога.
С ним мы плыли бесстрашно на поиски стран небывалых,
Где под яростным солнцем из швов выступала смола,
И нездешние волны качали там чаек усталых,
И нездешние звезды гляделись в морей зеркала.
По ночам выплывали из бездны, страшны, как кошмары,
Твари, коим и имени нет. Кулл рубил их с плеча.
И акулы размером с кита, и гиганты кальмары
Стали добычей его гарпуна и меча.
Мы великого Змея Морского видали однажды,
Нам встречались не раз в небе призраки странных судов.
В мертвом штиле на южных морях мы томились от жажды,
Замерзали на севере, в царстве сверкающих льдов.
Бури грозно рычали, и мчали меня, и качали.
Налетал вдруг свирепо стремительный яростный шквал,
Злобно щерились рифы, и некуда было причалить,
И вставал, надвигаясь, девятый погибельный вал.
Ветер странствий нас звал за собой. Зову властному внемля,
Мы прошли все моря, повидали мы все берега
И в бескрайнем просторе нашли неизвестные земли,
Те, куда не ступала доселе людская нога.
Мы вернулись с победой, омывшись в соленой купели,
Облачивши во плоть дерзновенные Кулла мечты.
Звуки труб золотых нам великую славу пропели,
И встречая нас, с берега люди кидали цветы...
А теперь в мертвой гавани я, точно труп на кладбище,
Средь гниющих собратьев моих, кораблей боевых.
Я, подохший в канаве, ограбленный временем нищий,
О котором не вспомнит никто в светлом мире живых.
Тишина и тоска. Только звезды далекие блещут.
Молча стынет вода, равнодушна, мертва, холодна.
Да пришедшая с моря в бог гулкого трюма зловеще
Постучится порой, словно вестница смерти, волна.
Роберт Говард
"Царь Кулл"
Проклятие золотого черепа
"The Curse of the Golden Skull"
ORC Даумантис
Ротас из Лемурии умирал. Кровь перестала течь из глубокой раны под сердцем, но
пульс продолжал еще слабо биться.
Колдун лежал на мраморном полу. Вокруг него поднимались гранитные колонны.
Серебряный идол рубиновыми глазами пристально взирал на него - на Ротаса,
лежащего у его ног. Основания колонн покрывали резные изображения странных
чудовищ. Над храмом тихо перешептывались деревья, окружавшие строение. Они
оплели его своими ветвями и дрожали, шелестели под порывами ветра. Время от
времени огромные черные розы роняли темные лепестки, словно скорбя по Ротасу.
Ротас умирал. Но на последнем дыхании он произнес проклятия своим убийцам.
Он проклял неверного царя, который предал его, - вождя варваров Кулла из
Атлантиды, который нанес ему смертельный удар.
Служитель безымянных богов, Ротас умирал в заброшенном храме на вершине
одной из самых высоких гор Лемурии. Глаза Ротаса тлели, словно угли ужасного
холодного пламени. Перед ним лежало одно из самых живописных ущелий. Тут
произошло множество событий: были и шумные приветствия поклонников, и рев
серебряных труб... потом интриги, яростная атака захватчиков... и смерть.
Ротас проклял царя Лемурии - царя, которого сам же учил бесстрашию и древним
тайнам. Дурак, он открыл своему ученику источники своих сил и рассказал про свои
слабости. И ученик узнал о страхах колдуна, а потом попросил помощи у его враговзавоевателей.
Как странно, что он, Ротас Лунного Камня, владелец Царского Локона, колдун и
чародей, задыхается на мраморном полу, став жертвой самой материальной из всех
угроз - меча в мускулистой руке.
Ротас проклял собственное бессилие. Он чувствовал, как затухает его разум, но
успел проклясть людей всех миров. Он проклял батасов и гелдоров, Ра, Ка и валков.
Он проклял людей - всех живущих и умерших, все поколения неродившихся на
миллион поколений вперед. Тех, кого ныне называли враммами и джаггтаногоами,
ками и килкасо. Он наложил проклятие на поклонников Черных Богов, на следы
Одинокой Змеи, когти Повелителя Обезьян и стальные переплеты Шама Гораса.
Умирающий колдун проклинал добродетель и доблесть, произносил имена богов,
забытых даже священниками Лемурии. Он взывал к темным теням чудовищ из
страшных миров, что вращаются вокруг черных солнц по ту сторону звезд.
Ротас ощущал, как за спиной у него собираются тени. Он заговорил быстрее.
Кольцо смерти вокруг него сжималось, и он уже чувствовал тигриные клыки дьяволов,
поджидающих его душу. Он слышал, как трутся друг о друга их тела, видел их горящие
глаза. За спинами их парили белые тени тех, кто умер на алтарях в страшных мучениях
под его ножом. Они плавали в воздухе, похожие в лунном свете на сгустки мглы. Их
огромные глаза уставились на Ротаса с печалью, обвиняя его...
Колдун боялся, и страх вырывался из его уст громким богохульством, перерастая
во что-то еще более ужасное. Охваченный дикой яростью, Ротас изогнулся так, чтобы
кости его и после смерти могли принести ужас и гибель сынам человеческим. Но, уже
произнося последние свои слова, он знал: долгие годы сплетутся в столетия, и его
кости станут пылью, прежде чем люди придут на его могилу. От страха Ротас стал еще
быстрее терять силы. И тогда он сотворил последнее заклинание, произнес
замораживающую кровь формулу, назвал еще одно ужасное имя.
Он почувствовал движение стихий, ощутил, как кости его становятся твердыми и
хрупкими. Не чувствуя холода, переступил он Порог. Шепот ветвей затих, и росинки
искорками смеха заблестели на драгоценных камнях глаз идола.
Годы слагались в столетия. Столетия - в эпохи.
Записанные на пластины из изумрудов и рубинов эпические поэмы о Ротасе были
ужасны.
Опрокинулись троны и навсегда умолкли серебряные трубы вечного лета.
Ревущие нефритовые океаны поглотили земли и все горы Лемурии, даже
наивеличайшие скрылись под водой.
Человек оттолкнул в сторону лиану и посмотрел вперед. Окладистая борода
скрывала его лицо. Под ногами хлюпала грязь, над головой навис зеленый свод
тропических джунглей.
Но глаза человека были широко открыты от удивления. Он смотрел на разбитые
колонны, на крошево мраморного пола. Напоминая змей, зеленые лианы оплели
колонны, раскинув свою сеть среди руин. Странный идол, давно упав с разбитого
пьедестала, лежал на полу, уставившись в небо красными немигающими глазами.
Человек разглядел глаза идола, и его затрясло. Он снова, не веря своим глазам,
взглянул на древнее божество и пожал плечами.
Он вошел в часовню, осмотрел основания колонн с вырезанными на них
чудовищами, удивляющими своей невероятностью и неописуемым видом. Над
руинами храма царил тяжелый запах орхидей.
"Этот маленький, заросший джунглями болотистый остров некогда был вершиной
величайшей горы", - подумал человек и удивился тому, зачем неведомый ему народ
возвел этот храм. Но человек пока еще не видел ужасную вещь, лежавшую перед
идолом. Человек подумал об известности, которое принесет ему его открытие, о
шумных приветствиях известных университетов и всесильных научных обществ.
А потом он согнулся над скелетом на мраморном полу. У того были нечеловечески
длинные кости пальцев, любопытная форма ног, глубокие глазные впадины, наросты
на костях, необычный, куполообразный череп.
Что могло так искривить человеческие кости, придать такую форму черепу?
Человек наклонился, разглядывая скелет. Округлые глазные впадины, суставы на
плоских костях, к которым некогда крепились мускулы. Человек размышлял,
разглядывая скелет.
Перед ним лежала не искусная подделка какого-то умельца. Эти кости некогда
покрывала плоть. Загадочное существо когда-то жило, двигалось, говорило. Мысли
человека словно неслись по кругу. Неожиданно ему показалось, что кости сделаны из
золота.
Орхидеи медленно качнули бутонами в тени деревьев. Храм устилали лиловые
тени. Человек, склонившийся над скелетом, размышлял и удивлялся. Откуда ему было
знать о страшных мирах колдовства, обладающих достаточной силой для того, чтобы
придать ненависти бессмертие, породить зло, которое крепче камня и на которое не
оказывает никакого влияния бег времени?
Человек положил руку на золотой череп. Предсмертный крик разорвал тишину
джунглей. Человек словно споткнулся, пронзительно закричал, пошатнувшись
отступил, а потом навзничь упал на лианы, устилавшие пол храма.
Орхидеи склонились над ним, скорбя о его смерти. Человек ослеп. Он хватал цветы
руками, рвал их нежные лепестки. А потом он умер. Снова в джунглях наступила
тишина, и гадюка медленно выползла из-под золотого черепа.
Ричард Тугуд
Соломон Кейн. Хронология
Перевод И. Рошаля
OCR GRAY OWL: http://cherdak-ogo.narod.ru
I. 1549 - 1574
Образ Соломона Кейна является одним из наиболее удачных в творчестве Говарда.
Мне кажется, что причина его привлекательности для читателя отчасти и состоит в
том, что он "существовал" в определенном историческом отрезке времени. Мир, в
котором жил Соломон Кейн, - это не какая-то неопределенная эпоха, куда Говард
поместил, скажем, Фрэнсиса Гордона и Кирби О'Доннела. Наоборот, это тот богато
насыщенный событиями период, когда мир большей частью был еще не изведан, а
могущественный триумвират Европы - Испания, Франция и Англия - находился в
полном расцвете своей культуры. Именно тогда историю творили, каждый по-своему,
такие крупнейшие фигуры, как Шекспир, Марло, Дрейк, Гренвилл и Рейли.
На этом историческом фоне протекает жизнь литературного героя Говарда, но как
бы ни интересовала автора эта эпоха, реальные происшествия не должны были, по его
мнению, повлиять на ход тех событий, о которых он собирался рассказать. Поэтому в
рассказах о Кейне много исторических неточностей и несоответствий. Мне часто
казалось, что Говард колебался - выбрать ли ему для этой серии рассказов время
правления королевы Елизаветы I или же гораздо более поздний период, когда
обвиненных в колдовстве женщин сжигали на кострах, вплоть до начала Английской
Революции. В конце концов, автор сделал попытку объединить оба периода и передать
существенные особенности обоих отрезков времени, имея в распоряжении лишь тот
срок, что был отпущен его главному герою.
Так как время и место действия рассказов дает тем, кто занимается изучением
образа Кейна, большие возможности для исторических исследований, им всегда
хотелось не только попытаться расположить рассказы в хронологическом порядке, но
и привязать их к реальным историческим событиям.
Я не уверен, что сам Говард стремился соблюдать в рассказах какой-либо
хронологический порядок; маловероятно также, что он обдумывал хотя бы примерную
биографию своего главного героя (как он поступил, работая над сагой о Конане). Вот
почему в этой серии рассказов бросается в глаза отсутствие развития образа Кейна.
Возникает впечатление, будто рассказы, опубликованные при жизни Говарда, -
это по существу переработка тех, которые не были приняты в печать и были изданы
лишь много лет спустя после смерти автора. [1]
Как бы то ни было, с 19б8 года принималась та хронология рассказов о Кейне,
которую предложил Гленн Лорд, когда собрал все истории, за исключением рассказа
"Черные всадники смерти", воедино, чтобы опубликовать их в журнале Дональда
Гранта.
Этот порядок послужил основой для большого количества "биографий" Кейна,
самой известной из которых является написанная Фредом Блоссером и названная им
"След Соломона Кейна". Она впервые была опубликована в журнале "Марвел комикс"
в разделе "Кулл и другие варвары" (выпуск 5, сентябрь 1975 г.), а затем, в
исправленном виде, - в разделе "Меч Конана" (№219, март 1994 г.). Она редко
оспаривалась, но, хотя я не стану спорить с утверждением, что на основе хронологии
Гленна может быть создана законченная биография Кейна, я не могу отделаться от
ощущения, что в ней встречаются некоторые неточности, если поддаешься
упомянутому выше искушению - согласовать ее с реальными историческими
событиями.
Прежде чем я продолжу свое исследование, хотелось бы подчеркнуть, что все мои
попытки составить такую хронологию основаны лишь на предположениях. Многие из
них показались мне убедительными и, по моему мнению, соответствуют моральным и
духовным аспектам образа Кейна.
Рассуждения рассуждениями, но в рассказах есть два момента, которые прочно
связывают вымысел с историческими фактами: казнь сэра Томаса Даути у залива СентДжулиан
в июне 1578 года - стихотворение "Черная метка", и гибель сэра Ричарда
Гренвилла в июне 1591 года, о которой упоминается в нескольких рассказах серии, но
подробнее всего говорится в поэме "Возвращение Соломона Кейна". Кейн был
свидетелем обоих событий, поэтому у тех, кто изучает его образ, есть возможность поразному
интерпретировать события, но их доводы и утверждения обязательно должны
быть основаны на этих двух датах.
Проще всего, конечно, предположить, что начинать био
...Поділитися у соцмережах
