Жанр: Триллер
ЛЕНЬ, АЛЧНОСТЬ И ПОНТЫ
... них не
высказал предположение, что это обычные бухгалтерские расчеты. По всей видимости,
кем-то делались покупки, которые и фиксировались на листе. На этом предположении и
остановились.
Обыск на квартире у Швальца ничего не дал. А вот его давние связи вновь вывели
на Кандыбова Сергея Яковлевича, за которым целый год охотился Луговой. Но тот уже
три года как в воду канул. Его и искать перестали. И теперь вновь Луговой бросил лучшие
силы Лубянки на его поиски. Была поставлена задача - найти его даже мертвым.
В общем, этот "информационный лист" наделал переполоху, самое высокое
начальство и члены правительства приходили поглазеть на него. И у всех оставалось
какое-то двойственное впечатление - с одной стороны - удивительная вещь, а с другой
- ничего необычного - листик с информацией и фигой, как детская открытка-мигалка.
Но вот только не было на этой бумаге никаких двойных слоев, никакой пленки или
эмульсии. Хотели отрезать кусочек для более детальных лабораторных исследований, но
Луговой убедил повременить, испугав возможностью исчезновения надписей.
- Ну для чего эти фокусы? Какие цели преследуются? Какие возможны
последствия? Чья разработка? Где делались? - терзалось высшее руководство. - Может
быть это просто трюкачество, а мы тут голову ломаем?
- Но вы только представьте, какие фальшивки и подделки можно производить
этим трюкачеством! - вкрадчиво говорил Курехин. - Это обычная бумага, а если бы на
ней были водяные знаки?
- Найти! Срочно! Докладывать ежедневно! Всех поднять на ноги! - следовали
указания, и на Лубянке до ночи горел свет.
Там же, во внутреннем дворике, сидел в отдельной камере пенсионер Трушкин. Он
смотрел телевизор и ел, сколько хотел. А ещё он читал книжку "Железная маска" и
чувствовал себя человеком, хотя и без маски, но таким же государственно важным и
таинственным, как и его кот, которого ему разрешили взять с собой в камеру.
Флавий нежно гладил это существо, смотрел передачу про голых теток и
благодарно вспоминал своего дурака племянника, посмертно обеспечившего своему дяде
такой санаторный отдых.
Кандыбова искали по всей стране и за рубежом, пока Луговой не приказал
переместить интенсивность поисков в Москву. Было у него чувство, что Дыба где-то
рядом. И он не промахнулся. А если учесть, какие силы были брошены не поиски, то и не
удивительно, что через три месяца агенты вышли на него, правда, случайно.
Под предлогом проверки газо и водоснабжения сотрудники прочесывали район за
районом, пригород за пригородом, дом за домом, офис за офисом, склад за складом. И
однажды, выходя из очередной коммунальной квартиры, смышленый агент столкнулся с
Дыбой. Сначала он его не опознал - так сильно тот изменился, но уже во дворе опытный
сотрудник понял - это именно он, Дыба.
Скоро выяснилось, что прячется Дыба под именем Семена Степановича Столярова,
что одевается он средненько, что живет небогатенько, что питается обычно, что болеет
нечасто, сидит в туалете недолго и т.д. и т.п. Разработали Дыбу по полной программе - с
новейшей аппаратурой и видео-стерео записями. Но что действительно насторожило
Лугового - Кандыбов-Столяров состоял в обществе "Армия Спасения" и каждый день
ходил раздавать супы бомжам и голодным. "Обездоленные" его очень хорошо знали и он
был у них авторитетом. "Неспроста это, неспроста", - гадал теперь уже полковник
Луговой, - это какое-то хитрое прикрытие, это какая-то система! Может быть
наркотики, а его распространители - эти маргиналы?
Он сам выезжал полюбоваться, как Дыба орудует черпаком и пластмассовыми
стаканчиками. В толпу обездоленных были внедрены пятеро агентов, которые сутками
жили и пили с бродягами, пытаясь хоть что-то раскопать. Безуспешно! Завшивленные,
вонючие обезумевшие сотрудники молили о пощаде, прося начальство вывести их из
такой жуткой нелегальщины. Один даже действительно чуток тронулся - стал собирать
вокруг Лубянки пустые бутылки и просить милостыню. Словом, замаскировался Дыба
профессионально.
Но Луговой не отчаивался, не мог он поверить, что этот бывший делец и пройдоха
образумился и не имеет преступных связей. Ведь зачем-то он подолгу сидит в библиотеке
и для чего-то разливает суп? Еще он ночами охраняет автостоянку, и вот уже месяц вокруг
неё круглосуточное наблюдение - десять человек в штатском. С кем бы Дыба не
поговорил, за его собеседником "хвост", проверяются все связи. И скоро "Дело Дыбы"
неимоверно разрослось, но никакого выхода на "информационные листы" не получалось.
Курехин ждал, подгонял и наконец приказал арестовать. И в этот же день Дыба
повел себя неординарно. Он выехал на электричке в пригород и возле каких-то
захолустных гаражей улегся спиной на снег рядом со сгоревшей землянкой. Так он лежал
часа три, пока совсем не стемнело.
К этому месту были стянуты значительные силы, перекрыли все тропинки,
использовались приборы ночного видения. Луговой нервничал, не понимая что
происходит. "Какого черта он лежит? Может он замерз?" Послали сотрудника под видом
пьяного, чтобы прошел мимо, заговорил, придрался.
Но сотрудник, как сумасшедший, примчался назад, заикался и был белый, как
загородный снег.
- Пальто лежит... брюки лежат, а внутри... только свет синий... темный такой,
мерцает...
- Что значит - никого нет?! - заорал Луговой. - Я тебя, сука, сейчас!..
- Смотрите, он встает! - позвали от прибора ночного видения.
- Мерцало там, мерцало! - все повторял агент, - я даже запах чувствовал!
- Я тебя, суку носатую, уволю! Уберите его нахрен отсюда! Все, берем Дыбу,
приготовить оружие! Но если кто-нибудь в него выстрелит, на месте убью!
Дыбу взяли спокойно, как на учениях. Он был словно в трансе или шоке,
заторможенный или замороженный, глаза пустые-пустые. На вопросы не отвечал.
"Да что же это, гад, творится!" - недоумевал Луговой всю дорогу.
Генерал выслушал агента и переспросил вкрадчиво:
- Мерцало, говоришь, синим?
- Так точно.
- И запах был? Какой?
- Болотный... такой... детский...
- Бери бумагу и опиши все до мелочей. Иди.
- Так точно!
- А ты что думаешь?
- Было что-то. Никто больше не видел, а этот белый примчался заикается,
трясется.
- Ну-ну, а что ты-то думаешь?
- Новенькое что-то.
- Америкашки? - и сам досказал: - Во вытворяют паразиты! Отстали мы от них
навсегда.
Луговой был другого мнения, но промолчал. Хотя мог бы сказать, что наши
голодные рукодельцы и самодельщики тоже не хухры-мухры, такое порой вытворят, что
никаким сытым пентагоновцам и не приснится.
Когда они вошли, Дыба уже пришел в себя. Взгляд его был осмысленный и даже
немного насмешливый.
- Еще чаю? - спросил Курехин.
- Валяйте, если бесплатно.
- Угощаем.
- Хорошо живете. Кто у вас сто четырнадцатый?
- Я, допустим, - покосился на генерала Луговой.
- Все-таки встретились.
- Это хорошо, что вы признаетесь в убийстве двоих наших сотрудников.
- Не убивал я. Это Саша заступился за меня, когда они меня пинали.
- Показания дашь?
- Про Сашу?
- Ну да.
- Так он же погиб.
- Откуда узнал?
- В газетах писали, - хохотнул Дыба.
- Слушайте, Сергей Яковлевич, - вкрадчиво вступил в разговор Курехин, - вы
же понимаете - мы мелочами не занимаемся. Дело очень серьезное. Потом будем
шутить, упражняться в остроумии, а сейчас отвечайте на вопросы, добро?
- Или зло... - задумчиво улыбнулся Дыба. - Ну и что вас интересует?
- Нам нужны бумаги из сундука и вообще - все, что вы о них знаете.
- А вы говорите - "мелочами не занимаемся". Вот это и есть мелочи.
- А что, вы можете предложить нам что-то более серьезное?
- Я думал, вы спросите - почему я лежал на снегу и чего так испугался ваш
человек?
Дыба налил себе чаю и украдкой подмигнул Луговому, который давно уже молчал.
- И почему он испугался? - генерал раздражался все более.
- От непривычки. Вы бы тоже испугались, хотите попробывать?
- И все-таки вы взяли неверный тон! - не выдержал генерал.
- Да я вам откровенно! Вы просто из другого слоя жизни. Жизнь-то
неоднородная, слоистая, как торт Наполеон. Вы тут всю жизнь на Лубянке крутитесь, в
одной и той же системе, а систем-то много. Вот вам и не понять, что я за штуковина.
Дальнейший допрос изнурил больше генерала, чем арестованного.
Выяснилось немногое: да, был у подруги некой-то сундук, да, видел бумаги в
сундуке, читал какие-то тексты, но ничего не исчезало и не воспроизводилось, да, наехали
какие-то непонятные парни и были застрелены нервным Сашей, да, скрывался, но с
прошлыми делами завязал, а подруга давным-давно исчезла...
Уже было утро, когда Курехина сменил полковник. Уходя, генерал погрозил
пальцем:
- Вы не тот, за кого себя выдаете.
- Все мы не те.
Опять пили чай, но полковник не торопился с вопросами.
Обсудили характер генерала, Луговой надеялся, что это ему сойдет - ради дела
же!
Неожиданно Дыба предложил:
- Пусть все выйдут, хочу наедине, без записей.
Луговой кивнул стенографисту и своему заместителю. Они ушли.
- Да нет, я понимаю, что здесь все записывается, - и Дыба шепотом произнес: -
Я могу помочь найти бумаги. Вы должны дать гарантии. Мы вместе найдем, без них, - а
громко: - В противном случае я говорить отказываюсь, - шепотом: - Только я знаю,
как найти.
- Это нужно обдумать, сам понимаешь, один я не решаю.
- Думайте, - согласился Дыба.
Позвонил генерал. Ему сообщили, что видеокамера засекла, как Дыба закрывал
лицо ладонью и шептал что-то.
- Зайди.
На прощание Дыба ещё раз заговорщически подмигнул.
- Чего ты там шепчешься? - встретил Лугового генерал.
- Для дела ведь.
- Для дела! Столько усилий и вот - ни черта он не знает.
- Шептал, что знает и что может найти, если его выпустят.
- Это интересно.
- Хочет, чтобы в поисках только я участвовал.
- Удрать хочет?
- Не исключено.
- Что делать будем?
- Нужно ещё попробовать, пообщаться.
- Давай, пробуй.
Но Дыба отказался общаться:
- Пустая трата времени. Вам нужны бумаги, я могу помочь их найти взамен на
свободу.
- Как?
Дыба вновь прошептал:
- Как комар чует кровь, так и я могу увидеть на расстоянии, решайтесь.
Два последующих дня он упорно молчал. Собирали совещание, где и решили
провести операцию.
- Сколько потребуется времени?
- Три-четыре дня, придется много ездить, - ответил Дыба.
И дело не в том, что руководство с Лубянки поступало опрометчиво и глупо, здесь
случилось иное: никто попросту не воспринял всерьез сравнения Дыбы себя с комаром.
Его желание поездить приписали необходимости его личных контактов с
законсперированными людьми, имеющими информацию о бумагах. Наоборот, была
алчная надежда, что он своими подконтрольными похождениями выведет на тайную
преступную сеть. А сам Дыба, сидя в камере, беззлобно посмеивался над тупой
чиновничьей уверенностью - будто великие открытия и истины можно приобрести в
университетах, наслушавшись болтунов с чистыми ручками и здоровой кожей.
И он даже мгновения не надеялся, что его отпустят, достань он хоть секретные
планы НАТО. Ему теперь было все равно, где жить и где находиться, для него не
существовало и самого вопроса - жить или не жить? Себе он уже не принадлежал. Но в
нем ещё не перегорело последнее человеческое желание - увидеть Елену...
Операция началась двадцатого марта. Внешне это выглядело скромно и банально
- в десять часов из огромных дверей вышли два человека, одетые серенько и неброско,
сели в жигуленок и покатили в сторону Китай-города. И никто из прохожих не заметил,
как следом за этим 'жигуленком' в разных углах Лубянской площади сорвались с мест
десяток машин специального назначения. А, ещё в разных уголках столицы люди,
сидящие в авто, услышали из радиопередатчиков бодрящее сообщение:
"Операция "Комар" начата! Всем действовать по плану!"
А самому главному виновнику этой операции было невдомек о её существовании.
Он материл своего кота за загаженные тапочки, испуганное животное забилось под нары
и дрожало от ужаса, так и не привыкнув к припадочным переменам в настроении своего
хозяина - от слюнявой нежности и отеческой заботы до невиданной злобы и жажды
уничтожения. Но что делать, если Флавия Анатольевича Трушкина воспитывали точно
таким же способом...
Похищение.
Елена Сергеевна сделалась сказочно богатой женщиной и она же стала очень
известной в мире искусства. Выставки её картин имели бешенный успех, а полотна
продавались по баснословным ценам. К тому же она снялась в трех Голливудских
фильмах под псевдонимом Алена Флинт.
Жизнь её была сверхнасыщена деловыми встречами, поездками, презентацими,
фестивалями, культурными акциями, и всех она очаровывала и восхищала. Она знала, чего
хотела и получала желаемое ежедневно.
Всегда рядом с ней находился со вкусом одетый молодой человек. Правда, он
выглядел несколько апатичным и вялым, отрешенным и молчаливым, но многие узнавали
в нем известного ученого-археолога, сделавшего ряд существенных открытий и автора
нескольких исторических книг. Это он организовал и субсидировал экспедицию за Урал
- на раскопки городищ, где, как предполагалось жили, когда-то древние арии. Он же
якобы нашел там загадочные свитки, по слухам, могущие кардинально изменить взгляды
на историю человечества и давшие ключ к смыслам вселенной.
Вдвоем они много путешествовали по миру. В Токио, Сиднее, Риме, Париже и
Нью-Йорке они купили квартиры. Имелись еще: дом на Сейшелах, вилла в Филадельфии,
недвижимость там и сям, пара яхт и всяческое участие в экономических проектах.
Энергии Елены хватало на все это, и всеми отмечалось её магическое воздействие на
людей, она воплощала любые, порой совершенно безумные проекты и всегда была
неотразима, здорова и жизнерадостна.
- Пора остановиться, - часто повторял ей Афанасий.
- Это же жизнь! Вперед! Вперед! Нужно двигаться, дышать, завоевывать,
стремиться, воплощать желания!..
Афанасий вздыхал и зевал, выслушивая очередную лекцию о смысле жизни. Их
материальное состояние умножалось, а его душевное состояние замерло на нуле. Нет, он
принимал все прелести телесной и публичной жизни спокойно и с удовольствием, не они
тяготили его. Просто с некоторых пор он перестал Думать. А он хорошо знал это
состояние - Думать. Когда жизнь идет не только вокруг тебя, а и внутри. Когда с виду
ничего не происходит, а на самом деле сознание проделывает гигантский труд,
преодолевает расстояния и времена, оценивает необычайные чувства и мысли. Когда для
всех ты букашка, а на самом деле ты - центр вселенной... Теперь же и возможностей
вроде бы больше и независимости хватает, а Думать приходится все реже. Это только
Елене удается совмещать несовместимое - искусство и бизнес. Она лихо освоила
процесс самопрограммирования, и лист "память-желание" хладнокровно реагировал на
все её прихоти. Она давно уже не воспринимала его как чудо, а пользовалась им, словно
бытовой электроникой, как тем же компьютером - ввела задачу, получила данные,
выбрала вариант, обозначила сроки и устремилась к цели. И Афанасий уже не понимал,
кто кем управляет - листок Еленой или она им? Кто кому ставит задачу и придает
энергию? Кто больше самостоятелен? Кто живой?
Несомненно, что именно Елена формулировала желания, но часто они
исполнялись после многих поправок и корректировок, с учетом многих деталей и
вариантов. Так что, чем дальше, тем оговорок становилось все больше, и этот снежный
ком рос с угрожающей быстротой.
- Чего ты такой грустный? Радуйся нашим победам, живи! - тормошила
Афанасия Елена.
- Остановиться бы, замереть, не двигаться, осмыслить пройденное, подумать бы,
- бормотал он.
- Философ ты мой! Ты должен написать книгу о русском харектере - об этой
бескрайней созерцательности.
- Ничего я никому не должен!
- Неугомонный ты мой! Как я понимаю твое вечное недовольство, твою
бескрайнюю тоску!
И она действительно понимала, обещала выполнить последнюю дорогостоющую
программу, а там - только творчество, только небесное, только космос...
- Я же бесконечно люблю тебя, милый мой!
И он знал, что она действительно его любит. Она флиртовала с мужчинами,
доводила многих до кипения, но оставалась ему верна.
Она была счастлива.
- Счастье, - говорила она, - это когда ставишь цель и судьба сама стремится
осуществить её.
Каждый вечер она колдовала над листком "память-желание", остальные листы
были оставлены в Москве, и только Афанасий знал местонахождение тайника. Они
никогда не обсуждали последние дни пребывания в Переделкино, они понимали, что не
справились с этой бумажной тайной, которая чуть не довела их до сумасшествия. Они
боялись хотя бы в воспоминаниях вновь пережить то жуткое состояние, в которое их
погрузил некий Игоречек. Это был третий приход фантома, как назвала его Елена. Никто
не сможет объяснить и описать их состояние и тот период, который они пережили. Одно
они помнили: Игоречек разложил их плоть сначала на буквы, составляющие их имена, а
затем на звуки, содержащиеся в этих буквах. В таком состоянии их сознание погрузилось
в огромное ритмическое пространство, где со стремительной скоростью неслись осколки
иных сознаний, слышались мириады голосов и звуков - порой очень четких и
гармоничных, порой невыносимых и безумных. Афанасий сравнил бы этот процесс с
просеиванием - словно огромное сито беспрерывно вибрировало, сортируя некие
полувещественные частички, не важные и побочные... И только потом, медленно приходя
в себя, они догадались, что побывали не то внутри бумаги, не то в каком-то неведомом
механизме. Фантом-Игоречек ушел, но очередного его прихода они не стали дожидаться,
поняв, что ещё раз подобного эксперимента они не выдержат.
Все произошедшее постепенно помутнело, острота переживаний притупилась, но
обсуждать это они все ещё боялись.
- Давай на пару дней слетаем в Гималаи, - поцеловала она его в губы.
- Мы ещё там не оставили свое дерьмо? - улыбнулся он. - Ездим и
разбрасываем по миру свои фикалии.
- Ты как всегда оригинален.
- Мне нужно в Москву. Ольга больна.
- Я поеду с тобой.
Все дело в том, что Елена никого и ничего не боялась, за исключением фантомов
Игореш-Игорьков-Игоречков. Заветный листочек гарантировал ей и Афанасию
безопасность от любых посягательств и преследований. С его помощью она разрушала
планы завистников и излишне любопытных. Но в Москве они не были три года, хотя
окольными путями несколько раз добирались до Урала, где Афанасий действительно
содержал археологическую экспедицию. Раскопки пока не дали результатов, но надежду
на удачу подпитывал ответ листочка: "Результат возможен". А далее шла ссылка на иной
информационный уровень, из чего можно было понять, что данные о более древней
истории человечества заключены в свитках. Но они понимали, что ни один черт не найдет
ключ к ним.
Один свиток они возили с собой и не раз отдавали его именитым экспертам. Те
только руками разводили - не было аналогов, чтобы подойти к расшифровке...
Москва их встретила апрельским солнышком, и хорошо было прокатиться по
зазеленевшим улицам, узнавать памятные местечки.
- Можно ли однажды выдавленной пасте вернуться назад в тюбик?
- У тебя катастрофическое сознание, любимый.
- Зато у тебя катастрофическая попка.
...Ольга лежала в больнице, ей сделали сложную операцию.
- Ты возмужал, Афа. Хорошо выглядишь, - она была бледна, глаза - как два
темных пятна.
- Я выгляжу, как все шарлатаны.
- Мы тебе поможем, - давно Елена не чувствовала себя так неловко, - врачи
говорят, что ты быстро поправишься.
- Я не хочу, - запнулась Олъга, - чтобы вы мне помогали.
- Хорошо, хорошо, ты не волнуйся, мы же твои друзья! - Афанасию было
нестерпимо смотреть, как она плачет.
- Да, - сказала Елена уже в машине, - я только сейчас поняла, как она тебя
любит.
- Да пошли вы все!.. Поезжай в гостиницу, я прогуляюсь, - он хлопнул дверцей и
зашагал, не оглянувшись.
"Все имеют право на существование - вот в чем ужас! - зачем-то
философствовал он, - потому-то и живем, как на помойке, среди обглоданных
полуиспользованных биологических организмов. Скоро и я таким же стану."
Можно поймать жар-птицу и не удержать её в руках, выловить золотую рыбку, но
не сформулировать свое желание, стать императором, но остаться серой мышью в
истории. Можно познать чужое чудо и чужую сказку, но не обнаружить в себе чудотворца
и сказочности. И Афанасий давно понимал главное: нужно увидеть себя не только в
доисторическом прошлом но и в постисторическом будущем - именно это открытие
подсказал ему так измучивший его листок "память-желание". Но как и что значит -
Увидеть Себя?
Так терзал себя Афанасий, пока не позвонил в дверь квартиры своего приятеля
Мишки Федотова. Долго не открывали, хотя явно разглядывали в дверной глазок.
- Ты один? - раздался потусторонний шепот.
- Извини, что не позвонил. Один я.
Дверь приоткрылась. Встревоженный мишкин глаз обшарил лестничную
площадку.
- Откуда ты?
- Из Нью-Йорка.
- Иди ты! Я думал - тебя замочили.
- Ну, впускай что ли.
Мишка открыл дверь.
Он по-прежнему жил так, будто не прошли три с половиной года. Прихожая и две
комнаты были заставлены ящиками и сумками с товаром.
- Висяки, - скорбно пояснил хозяин, - столько денег в них, а продать не могу,
завалили все рынки. Не те времена, не те. Один геморрой с этим бизнесом. Ты-то, я
смотрю, поднялся, прикид у тебя крутой. Молодец! Выкопал, значит, кассу?
- Везет дуракам, хочешь сказать?
- Да нет, просто я не думал, что ты такой рисковый. Тебя же тогда очень большой
человек искал. Я ему наплел про тебя чепуху, он даже заплатил за это. Видишь, какой я
гад!
- Это я сам тебя втянул, забудь.
Мишка рассказал о судьбах общих знакомых, о своем треклятом бизнесе, о разводе
с "дурой-женой", о том, что страна-Россия отдана на поругание бандитам и чиновникам,
что её имеют все, кому не лень.
Слушая его жалобы, Афанасий вновь испытал порыв - попытаться использовать
бумаги для возрождения отчизны. "Смести эту нечисть диктаторским правлением!" -
засела у него мысль.
- И много там было? - наконец не удержался Мишка.
- Десять штук твоих, - и Афанасий положил деньги на стол.
Мишка проглотил слюни и прослезился.
- Прости меня, Афоня!
- За что?
- Я бы так не поступил.
- На то мы все и разные, дружище. Чего тебе в этой Москве тухнуть, ты же
археолог. Поехали в экспедицию!
- Да ты просто спаситель!
- Козел я, Мишка, а не спаситель! Был у меня шанс, а я его просрал, ума не
хватило.
- Ну, бля, до чего же жаден человек! Все у него есть, и даже работа любимая, а
ему все мало! Это у тебя сплин от ихней сладкой жизни. Мы теперь с тобой такое
откопаем!..
А в это же самое время в номер к Елене Сергеевне постучали.
Она быстро спрятала листок и разрешила: "войдите!"
Вошли три коротко стриженных человека, один из них, коротко сказал:
- Только не делайте лишних движений, мадам!
Двое других стали быстро обыскивать номер. Побросали кое-какие вещи в сумку,
поковырялись в документах, общупали Елену Сергеевну, которая запоздало поняла, что
совершила оплошность - не подумала себе обеспечить безопасность на российских
просторах. Одно дело - зарубежное пространство, и другое - алогичная обособленная
территория России.
В машине ей завязали глаза и везли около получаса. Она и не думала
сопротивляться, она давно усвоила, что каждый наемный профессионал стремится четко
выполнить чужую задачу. Но она все-таки изумилась, когда ей развязали глаза, и она
увидела огромный зал с музейной мебелью - это была настоящая роскошь!
- Добрый день, прекрасная Елена! - встал из-за огромного стола улыбающийся
молодой человек с длинными русыми волосами, - давненьно мы вас ожидаем,
давненько...
Помимо костюма на нем была темно-синяя шелковая плащеница, и глаза у него -
голубые-голубые, ясные-ясные.
- Присаживайтесь, прекрасная Елена. Что будете пить?
В зале были ещё двое - толстый седовласый субъект с презрительно сжатыми
губами и мрачного вида бородатая личность, беспристанно перебиравшая бусинки четок.
- Спасибо, я выпью воды.
Толстый налил и подал:
- Вы оказались на редкость мудры, - с улыбкой презрения сказал он, - но вы
сделали ошибку, вернувшись сюда.
- Называйте его Царем, меня Отечеством, а господина с четками - Верой.
Господин с четками вскинул брови, мотнул головой и хмыкнул.
Голубоглазый улыбнулся:
- Так вам будет удобней понять нас.
- Удобней некуда, - кивнула Елена Сергеевна, - тогда зовите меня Вечной
Женственностью.
- Вы очень волевая женщина и вы все прекрасно понимаете. Но вы не знаете
одного - мы несколько раз спасали вас от обыкновенных бандитов, которые вряд ли бы
стали с вами церемониться, - назвавшийся Отечеством присел рядом, и глаза его были
наполнены почти поэтическим чувством.
- Вы выражали свою волю на словах, а нам приходилось исполнять её на деле.
Вот так - пух! - названный Царем спародировал выстрел с помощью указательного
пальца.
- Мы отсекли всех ваших преследователей, - кивнул Отечество, - но вы
оказались хитрее. Вы отсекли нас.
- Да что вы с ней церемонитесь! Эта стерва присвоила себе то, что принадлежит
целой нации! Пусть отдает бумаги к чертовой матери! А то устроила себе сладкую жизнь!
"Царь" смотрел на "Веру" с презрением, а "Отечество" вздохнул:
- По сути ты прав, но вот по форме...
- Нет, нет, - возразила Елена Сергвевна, - и форма меня устраивает. Он
говорит яснее, чем вы.
Она уже поняла, что они знают почти все, разве что им не известно - как
пользоваться листом "память-желание", который в данный момент был у них в руках, но
о котором они не ведали.
- И я, наверное, не ошибусь, если признаю в вас организаторов тайного общества?
- В вашем вопросе я уловил иронию. Но ваше положение очень серьезно. На
каких-то этапах мы будем вынуждены использовать радикальные, жесткие меры, -
голубые глаза Отечества смотрели добродушно-добродушно.
- Рано или поздно вы бы сделали промашку и оказались бы обречены, - добавил
Царь.
- А мы люди чести, нами движет не корысть, нами движет стремление возродить
родину, сплотить народ ради идеи возрождения.
- Что ты перед ней прогибаешься? Хватит с нее, она уже озолотилась, тоже мне
- художница! - с ненавистью выговорил Вера.
- Хорошо! - резко обор
...Поділитися у соцмережах
