Жанр: Триллер
ЛЕНЬ, АЛЧНОСТЬ И ПОНТЫ
...когда очнувшись припоминал все, что видел в "беспамятстве". И
ему даже захотелось вернуться в эти живые ощущения и переживания, пусть порой и
наполненные ужаса и отчаяния, но и абсолютно своевольные, и главное - из любой
ситуации в той жизни всегда был Выход - радостное пробуждение, возвращение к
жизни, с веселым пониманием, что это был сон и ничего более...
Лариса рассказывала ему, что была у Палыча и что лекарства помогают, что все в
больнице удивлены, что какого-то бомжа завалили фруктами.
- Я не сказала ему, что ты болен. Кстати, вот твои деньги, что я нашла в плаще, -
она положила сверток на одеяло.
- Ты спрячь их пока. Возьми вот на расходы.
Она взяла.
- У тебя была простуда и что-то нервное... Врач сказал, что ничего страшного.
Потом она его кормила, и ему стало жаль себя - такого ослабшего, бездомного и
гонимого. Он даже плакал, уткнувшись в подушку.
- Ничего, - говорила она, - это от слабости. Пройдет.
И действительно прошло, но зато возникла проблема - как жить дальше? Борьба с
болезнью возродила в организме былое желание жить полноценной жизнью, иметь какоето
дело.
Он не мог не рассказать Ларисе о себе. Она выслушала его исповедь и сказала:
- А я думала, ты был на войне, людей убивал, и в тебя стреляли. У тебя же шрам.
- Да нет, это в юности нырнул и напоролся на корягу.
- Понятно. А что означает, что ты стал другим?
Ему было трудно ответить на этот вопрос. Он просто чувствовал, что в его мозгах
произошли колоссальные процессы. Но какие? Но кто он теперь? Чего хочет?
- Не знаю. Но моя прежняя жизнь кажется теперь не моей. У меня ощущение,
будто я только что закончил школу и должен кем-то стать.
- Но у тебя же есть дети.
- Я вычеркнул себя из их жизни. Можно сказать, что я для них умер. Это почти
так и есть.
- Может, ты и прав. Но как ты собираешься жить - тебя же , наверное, до сих
пор ищут?
- Прошло полгода, если не попадаться на глаза знакомым, я для всех стану
Столяровым Семеном Степановичем. Могу уехать в любой город.
- А как же Палыч?
- Возьму его с собой.
- Он с тобой не поедет.
- Посмотрим.
Он провалялся ещё дней пять, а потом облачился в новую одежду. И как раз в тот
момент, когда он рассматривал свой новый "прикид" в зеркало, вошла встревоженная
Лариса.
- Палыч сбежал из больницы. Его хотели через два дня выписывать, а он ещё
вчера исчез.
- Ты ему говорила, что я у тебя?
- Да, позавчера сказала. - Врач считает, что ему не долго осталось.
- А ему сколько осталось?
- Кому?
- Врачу твоему!
- Чего ты бесишься?
- Да все эти пророки меня утомили! Цитрус ещё всех переживет, он фрукт не
портящийся. И что ты мне за пальто купила? Я же говорил, одежда должна быть обычной,
без выпендрежа!
- А чего в ней такого, ты просто привык ходить, как бич, - обиделась она.
- Ладно, все нормально, пойду, поищу Цитруса.
Всю дорогу он чувствовал себя не в своей шкуре. Теперь он был примерным
членом общества, по крайней мере внешне. И теперь он должен был сам решать
жизненные проблемы.
Цитрус оказался "дома", готовил закуску, на топчане стояла початая бутылка. В
первую минуту он не узнал Серого и принял его за одного из хозяев гаражей.
- Все в норме, я тут отсутствовал по болезни... - начал он и осекся. - Чего
вырядился? Решил сменить авиакомпанию? Лариску ограбил? Я знал, что ты курс
изменишь. Это только я без парашюта летаю.
Они выпили и Цитрус добавил:
- Рано ты полет прерываешь, вычислят теперь тебя в два счета.
- А давай уедем, - начал было Дыба.
- Ты что, Серый, думай, о чем говоришь! Давай лучше я напоследок расскажу тебе
одну историю.
- Да будет время, расскажешь еще.
- Нет, я сейчас хочу! - с вызовом заторопился Цитрус. - В тот день мы уже шли
на посадку, попали в густую облачность, и нас сильно трясло. Вдруг смотрю - все
приборы отказали, связь оборвалась! Двинулись-продвинулись, думаю, если сейчас не
восстановится связь, то вновь начну высоту набирать, выходить из облаков. И тут -
глухой удар, будто мы какую-то стену проломили. Темнота вокруг полная, свет в самолете
погас, и было ощущение, что и двигатели перестали работать. Все, думаю, отлетался... И
вдруг посветлело, но как-то желто все...
Цитрус задышал часто-часто, будто ему воздуха не хватало.
- Выпей.
- Да нет, потом... То был словно сон. Я видел самолет снаружи, а сам оставался
внутри. Самолет просто висел в этом желтом облаке и не двигался. А зато я, который
снаружи, перемещался внутри этого облака мгновенно.
- Но ты же остался в самолете?
- Вот именно! Я никак не мог понять этот эффект. Из самолета я наблюдал
только этот желтый свет - густой такой, вязкий, а потом вдруг все исчезло, и я
очутился... в городе.
Цитрус замолчал и, казалось, что-то вспоминал.
- В каком городе?
- Да подожди ты! Я вот все не могу ухватить то состояние, чтобы передать его на
словах. Город был одно мгновение, а потом началось совершенно другое. Я словно
примерял на себя одежды. И меня бросало из одного предмета в другой, из одного
растения в другое, из одного тела в другое... Я метался, как футбольный мяч. Ну как же
тебе сказать? Я, двинулись-продвинулись, был то камнем, то бутылкой, то травинкой, то
жуком каким-то, то каким-то китайцем, то медведем...
- Что-то тебя трясет, давай я подброшу дровишек?
- Ну подбрось, а я глотну все-таки...
Цитрус рассказывал ещё долго, но все время сбивался, когда пытался объяснить
свои ощущения, пережитые в оболочке какого-либо предмета или существа. Ему не
хватало слов.
- Мое видение то расширялось до беспредельности, то сужалось в темную точку.
И каждый раз вокруг меня был другой мир. Потом - бах! - и оказываюсь кирпичом. И я
знаю, что я кирпич, вот что удивительно! Потом меня словно кто-то берет за шиворот, и
молниеносно я оказываюсь рыбой... Ну да ладно, - перевел дыхание Цитрус, - теперь о
главном.
И Дыба узнал, что после всех этих перевоплощений, командир лайнера оказался
стоящим на поверхности своего же самолета, застывшего в желтом светящемся облаке. И
к нему подошел человек.
- Я знаю, что ты сейчас думаешь, - Цитрус ядовито рассмеялся, - что я
допился, что у меня крыша поехала. Да, поехала. А тогда я почему-то ничего не боялся и
ничему не удивлялся. Я даже сразу узнал его, хотя никогда не видел. И знаешь, кто это
был? - Михаил Юрьевич Лермонтов.
Тут Дыба не выдержал, захохотал.
- А при чем здесь Лермонтов?
- Дурак ты, Серый! Я всегда знал, что ты дурак, что в мозгах у тебя одни плавуны
и топляки.
- Да ладно, Палыч, согласись - ты рассказываешь такое, чему нет доказательств.
- И не будет - для тебя, а мне - зачем доказательства? А потом, сволочь, ты
что, забыл, как видел себя воином, как ты мне пересказывал о битвах? Я над тобой, что,
смеялся?
И Дыба мигом все вспомнил.
- Извини, просто я подумал - сейчас появится нечто инопланетное... Извини.
- Да ладно, двинулись-задвинулись, я понимаю, с такой историей только в
психушке сидеть. Самое-то интересное, я его сразу узнал - кто он. Он-то мне не
представлялся, хотя одет по современному и лет сорок ему на вид.
Дыба опять не выдержал:
- Ему, кажется, двадцати восьми не было...
- Да знаю я, потом все его стихи перечитал. Ты слушай, балда! Я ведь не только с
ним говорил. Он чуть повернется или голову поднимет - уже другой человек. И я, опять
же, знаю кто это - либо известный мне, либо нет, но имя знаю, даже если не русский. Но
поверь, все очень значительные личности...
Далее Сергею Яковлевичу был коротко поведан разговор с многоликим
собеседником. Выходило так, что Цитрусу была назначена некая миссия и дан код-шифр,
а проще - ключевое слово, услышав которое, Эдуард Павлович Комаров должен был
начинать действовать.
- Последний опять был Лермонтовым. Я его спросил: "А почему я был выбран из
всего самолета? А он засмеялся: "Фамилия у вас подходящая." Я думал, что он имеет
ввиду какаю-то связь с погибшим космонавтом Комаровым. "Нет, - говорит, - ты
теперь настоящий комар, тебе теперь земное бессмертие обеспечено, ты же этого желал."
И я вспомнил! Еще подростком я сочинял, как хорошо бы было не умирать, а просто
переходить из одного тела в другое. Я даже какой-то трактат пытался написать. А потом
забыл, стал взрослым...
- Перемещение души - это у индусов что ли?
- Да, балда.
- Ну и... Чего замолчал? Что дальше-то? Какой код тебе дали и что ты должен
сделать?
- Ты понимаешь, я прожил миллионы лет! После того полета у меня даже лицо
сморщилось, а было такое кругленькое...
- Да ну тебя! Не хочешь говорить, не говори.
- Почему же, скажу. Подожди пока. Я тогда еле самолет посадил, руки не
слушаются, дрожат. Я-то все помнил, а экипаж мой и пассажиры - ни черта! Как будто
не было ни облака, ни темноты, ни каких зависаний. Естественно, я подумал, что схожу с
ума. Я так и думал, пока тебя не встретил, пока ты мне про себя все не рассказал.
В этот момент Дыба делал глоток из бутылки да так поперхнулся и закашлял, что
чуть не задохнулся.
- Я? тебе?.. про себя?... все?
- Ты забыл, я знаю. Ты тогда напился. Да и ничего удивительного, человек не
может долго таскать в себе пережитое, хоть дереву, хоть воздуху, да проговорится. А
пьяный - тем более. Самый тайный преступник или маньяк будет ходить-шептатьисповедоваться
о своих делах, а воздух - это же целый океан, полный жизней. Вот и я
тебе рассказал...
- Да что ты мне рассказал! - Этот бичара давно знал о нем и молчал. - Что у
тебя за миссия? Что у тебя за шифр-код."
- Вспомнить и захотеть, - спокойно сказал Цитрус, и Сергею Яковлевичу
почудилось, что лицо у Цитруса стало иным, что это и не Цитрус вовсе, а кто-то, кого он
совсем не знает и кого никогда не видел. Слова Цитруса его оглушили, хотя он внутренне
и приготовился к чему-то подобному и, может быть, даже уже и знал, что услышит
именно эти слова, но услышав, он не сумел подавить в себе страх - неподвластный и
безжалостный страх перед неведомым, перед этой бездонной загадкой жизни...
- Это я тебе проболтался! - закричал он, - это я тебе рассказал про бумаги!
Чего ты разыгрываешь черта? Ну, признавайся!
Он схватил Цитруса и тряс его, не помня себя.
- Ну вот, двинулись... - ели прохрипел Цитрус, - ты меня и продвинулся
порешить...
И Серый отпустил его, отдышался и виновато сказал:
- Устал я от этих загадок, словно в паутине какой-то...
- Привыкай, - и в руке у Цитруса появился нож.
- Ты чего? - попятился Дыба.
- Пойди сюда! - как-то торжественно выпрямился и объявил командир.
Дыба помнил этот нож, Цитрус всегда за ним ухаживал и отточил до совершенства.
- Не боись, дай руку!
И неожиданно сам резанул себе по левой руке. Кровь проявилась на белой
сморщенной коже. Словно во сне, и на своей руке Дыба увидел кровь. Цитрус соединил
порезы, подержал и удовлетворенно сказал:
- Вот я и начал действовать. А теперь иди. Когда нужно будет, я сам приду.
- Палыч...
- Иди, ты теперь тоже земной бессмертный.
- Палыч, но я же...
- Иди! - и Цитрус вытолкал его из жилища, - привет Ларисе.
Было совсем темно. Он брел к платформе, снег хрустел, небо было звездным, а он
ничего не соображал. Он двигался вперед, и не знал куда, и не желал вперед. Ему вдруг
остро захотелось вернуться в то состояние, которым он жил с Цитрусом. И он понял, что
прежнего Дыбы нет, что он только что окончательно умер. А новый, неизвестный Сергей
Яковлевич, ещё не оформился, да и оформится ли? Будь на его месте другой, он бы все
пережитое и услышанное назвал городом Туфтой и переулком Соли-Башки. Но Сергей
Яковлевич не то, чтобы верил, он наверняка знал, что Цитрус не врет, разве что многое не
договаривает...
Он сидел в вагоне и смотрел на бомжа, что притулился у окна. Этот человек был
предельно жалок - с замусоленными целофановыми пакетиками, содержимое коих
составляло, по-видимому, все его имущество, с неизменными вспухшими синяками под
глазами, выражающими никому ненужный мирок больного животного, с руками,
покрытыми несмываемой каростой... Дыба отвернулся. В оконном отражении он увидел
свое лицо. "Господи! Зачем я так запутался, господи?!"
- Ну что, бригадир, со свиданьицем, что ли? - шепнул ему знакомый голос.
Это был Вадим. В вагоне сидело человек десять и Дыба сразу попытался
определить - нет ли ещё кого с Вадимом?
- Привет, - тихо ответил, не глядя в глаза.
Вадим сел напротив и не сводил глаз, непонятно - радуясь или злорадствуя.
- Ты здорово изменился, Сергей Яковлевич. Смотрю и не узнаю - не ты думаю.
Говорить будешь?
- Да о чем, Вадим?
- Ну, спроси обо мне.
- Как ты?
- Я - вот! - и Вадим показал правую руку, на ней не хватало двух пальцев, и
кожа на обрубках была нежно-розовая. - Кусачками отстегнули.
- Что так? - опустил голову Дыба.
- Инвалид я теперь, - с удовольствием проговорил Вадим, - почкам тоже хана.
Память о тебе, золотом. Тебя же до сих пор ищут, наших всех изуродовали.
- Кто?
- У тебя хотел спросить, до сих пор не знаю - кто и за что. Один вопрос
задавали: где ты можешь прятаться? А ты вот спокойно в электричках разъезжаешь, со
вполне законопослушной физиономией.
- Ты что, сдать меня хочешь?
Вадим сплюнул, поиграл желваками, глаза его неприятно сузились.
- Они пальцы оттяпали, а я им тебя сдавать буду. Нет, Сергей Яковлевич, отошел
я. И от злости на тебя и от дел наших, что ты мне в наследство оставил. Наши ребята
после всех этих дел, - он снова показал обрубки, - разбежались. Я теперь мирным
бизнесом на хлеб зарабатываю. Ты-то не больно дал заработать, за собой все утащил.
- Сам все потерял.
- Так уж и все! Небось, заначки-то делал!
- За границей заначки, на сметах, о которых все знают.
- Может и так, - хмыкнул Вадим, - ты вот что скажи - как оно ощущение -
из князя да в грязь?
- Приятно, - улыбнулся Дыба.
- И мне приятно, а то я думал - сидишь на теплых островах да над нами
ухохатываешься.
- Если бы...
- Вадим! - позвал женский голос.
- Иду! - отозвался он. - Это жена с дочкой. Старого знакомого, говорю,
встретил... Что я хотел тебе сказать, та сволота, что нас пытала, просто наемникибеспредельщики,
отморозки, а вот среди них были двое, очень культурные, крови
боялись... Так вот, слышал я один разговор и понял, что из-за рубежа идет интерес к тебе.
Намотай на ус, может пригодится.
- Вадим!
- Да иду! Ну, прощай, бригадир, больше уж точно не увидимся, если, конечно, на
опознание не позовут.
- Спасибо тебе за все, - протянул руку Сергей Яковлевич.
И тут же получил резкий сильный удар в живот - задохнулся, скорчился.
- А это тебе - мое пожалуйста, - услышал.
А когда боль отпустила, и поднял голову - в вагоне уже не было ни Вадима, ни
жены с дочкой. Только бомж смотрел прямо перед собой пустыми сонными глазами.
Электричка подходила к Ярославскому вокзалу.
Глава девятая, повествующая о беседах
с дядей Осей, о знакомстве Афанасия
с модельером-моделистом-инспектором
Игорешей, о пьяном запое и об утомившей
всех российской болезни.
Жить в Переделкино не так уж скверно, а скорее даже - очень приятно. Особенно
это известно тем, кто ещё при коммунистах отвоевал здесь кусочек престижной земли.
Тысячи шустрых писателей поумерали, а их дачи каким-то чудом перешли к их праздным
родственникам. Живого классика сегодня здесь редко встретишь, а завтра днем с огнем не
найдешь.
- Недавно заходила в московский Союз писателей, так там стенд со списком
писателей умерших за год - длиннющий, аж почему-то страшно стало, - рассказывала
Ольга.
Она и Афанасий сидели, пили чай и перебирали имена знаменитостей, что ещё
существовали по соседству. А так как Афанасий имел дело со странными бумагами, то его
стали интересовать писатели, а с некоторыми из них он даже познакомился у
Сиплярского, к которому иногда захаживал. Вернее, даже не к нему, а к дяде Осе -
всезнающему и всепомнящему старику.
С Ольгой они остались вдвоем и прожили вместе уже полтора месяца. Ирина с
детьми обосновалась в Москве, в новой квартире, и была страшно довольна. Она
беспрерывно что-то покупала, делала ремонты и строила планы. Дети ходили в частную
школу. И Афанасий в общем и целом был спокоен и доволен создавшейся ситуацией, если
бы...
Ему приходилось крутиться между тремя женщинами, и ни с одной из них он не
мог порвать отношений. Сначала ему было гнусно, и он увиливал от свиданий, но потом
он как-то не то, чтобы смирился, а просто перестал болезненно терзаться, решив, что тем
самым приносит жертву ради своих бумажных опытов. Это звучит цинично, но в жизни
всякое бывает, и в конце-концов - все люди разные.
И все-таки здорового спокойствия от создавшейся ситуации он не обрел. Нужно
признать, что интимные отношения случались не часто - Ирина была поглощена новым
образом жизни и хлопотами по дому, для Ольги главным было, что он рядом, вот разве
Елена испытывала к нему какую-то непонятную страсть. Вначале он её боялся, и после
той поездки к водоему избегал с ней встречаться, но потом у неё в бане купали детей, она
как-то быстро сблизилась с Ольгой, которая, как казалось Афанасию, даже
приветствовала их "дружеские отношения". Да и скоро страх отступил, ибо Афанасий
понял, что Елена действительно стала другой, и если и зацикленной на смысле жизни, но
вполне симпатичной и умной женщиной.
Она все добивалась, чтобы Афанасий посвятил её в свои исследования, и он
постоянно пресекал её попытки подняться к нему в мансарду.
- Придет время, узнаешь.
- Ну как же так? Ты все обо мне знаешь, а сам скрытничаешь.
Но он-то знал, что и она ему не все рассказала.
А ещё Афанасий знал невероятно много. Он мог получить любую информацию о
деятельности как отдельных личностей, так и любых организаций, какими бы тайными
они не были. Вначале он с увлечением изучал всяческие сообщества и их сверхсекретные
планы. И казалось, что весь мир только и занимается интригами, сговорами и заговорами:
порой наивными, иногда злыми, а чаще всего просто сумасшедшими и утопичными. Ну и
преступных планов хоть отбавляй. Словно адская паутина опутывала сознание людей. При
желании он мог проникать в секретные правительственные архивы и программы. Что
поначалу и делал, но вскоре это ему наскучило - конечно, факты иногда поражали, но
оказывались банальными до идиотизма или же такими же глупыми по сути. Но зато он
узнал, что против страны действительно работают мощные службы и организации,
которые субсидируют как конкретных людей, так и партии и сообщества. И ему были
смешны рассуждения всяческих телевизионных тусовщиков на темы заговоров - дескать,
их нет и они выдуманы голодным обывателем. Эти умники сами входили в систему
заговора, даже и не подозревая на чье колесо льют воду. Но они были сытыми
обывателями и уже только поэтому являлись участниками и исполнителями заговора.
- Заговор есть всегда, - рассуждал он, беседуя с дядей Осей, - одни живут за
счет других, сбиваются в стаю ради расширения пространства и добычи.
- Верно, верно! А вот Алька кричит, что Америка с Европой не делают никаких
геополитических заговоров, что они просто боятся хаоса российского. Ну не дурак ли? Он
даже говорит, что войн больше не будет. А я ему говорю - будут, да ещё такие, что в
страшном сне не приснятся.
- Если таких представлений, как ваше, будет большинство, то и воздасться.
- Что вы имеете ввиду? - старик насторожился, но глаза за стеклами очков были
невозмутимыми. - Вы считаете, что Алька не дурак? - он рассмеялся, - я понимаю, вы
говорите о силе и воле убеждений. Но, милый археолог, вы-то должны знать, что одна
идея, одна вера, один образ жизни никогда не могут быть распространены повсеместно и
войти во все головы разом. Человек рожден, чтобы действовать, двигаться, завоевывать -
разве история вам не показала это?
- Конечно. Знание истории настраивает нас на фатальный лад. Но кто знает, чего
ждать от человека?
- Я знаю. Нет, я верю в благородные порывы человека, я сидел в лагере пять лет, я
видел, что в скотских условиях некоторые способны совершать благородные поступки. Но
это всегда лишь порыв, один поступок в веренице социальной предопределенности. В
целом же вполне четко можно представить - чего от человека ждать: он будет есть,
спать, делать детей, обогащаться, он будет действовать, как та же бабочка, как этот кот.
- А как же творчество?
- Искусство? Ну будут иногда новые формы на старом содержании.
Афанасий вздохнул:
- Мне кажется, вы просто сами себя убеждаете... перед смертью.
- Не понял?
- Ну, что все будет не интересно, предсказуемо, что вы все поняли и вам плевать
на все, что будет после вас. Вы просто очень любите жизнь.
Дядя Ося встал и вышел из комнаты. Этот диалог происходил у него в доме, где
Афанасий стал часто бывать. С Сиплярским он говорил мало, тот обычно приглашал
составить компанию в покер, или когда были гости из Москвы.
Афанасий вначале не понимал, почему это Сиплярский зауважал его. Но дядя Ося
как-то пояснил:
- Он считает, что ты его от тюрьмы спас - в той истории с попыткой
изнасилования.
Так или иначе, но Афанасию понравилось бывать в этом доме. Вся мебель и все
предметы были здесь пропитаны каким-то старинным запахом, непонятным и влекущим.
Да и дядя Ося был ещё тот жук - старый-то старый, а с порывами похлеще, чем у иных
юнцов. У него была тридцатитрехлетняя любовница, которая приходила к нему раз в
неделю по четвергам. И в эти дни Сиплярский был вынужден где-то перекантоваться,
обычно он шел к Афанасию.
... Дядя Ося вернулся, и глаза у него были красными.
- Идеалист вы, Афанасий. А я сентиментальный старик. Да, я люблю жизнь,
люблю природу, книги, люблю думать, работать. Но в людях я не уверен. Вот даже вы,
порядочный, умный, пытливый молодой человек, но ведь и вы против меня воюете, разве
не так?
- Ну, это громко сказано.
- Я о своих еврейских корнях. Ведь вы с опаской, с оглядкой ко мне относитесь...
- Да что вы в самом деле!
Старик покачал головой и упрямо сказал:
- Нет, вам нужно определиться. Вы не закрывайте этой темы, ведь я и сам хочу о
ней говорить, сколько можно прятать голову в песок, как страусы. Нельзя закапывать
интерес, если он возникает. Я вас прошу, не закапывайте эту тему!
От такого напора Афанасию стало не по себе. Он действительно давно перестал
задаваться еврейским вопросом, ему и русского хватало.
- Ну, если вы хотите. Хотя здесь, возможно, и не о чем особо говорить.
- Мне это важно, я всю жизнь был космополитом, и только в последние годы
серьезно занялся историей евреев...
- Опять про евреев! - это вбежал Сиплярский. - Дядя Ося, я тебя сдам в
психушку! А ты, Афоня, не устраивай здесь геноцид, пошли, нас ждут!
- Ну куда ты его тащишь, дай поговорить спокойно!
- Сейчас наговоришься, вон, к тебе родственнички пожаловали.
В дом ввалилось человек десять - тетки, дядьки, племяши и племянницы,
Симочки, Лялечки, Фенечки и Гашечки. Гвалт поднялся вселенский. Дядя Ося только и
успел подать Афанасию руку и попросил заходить.
- Врет он все тебе, ты ему не верь, - на ходу говорил Александр Антонович, -
ты для него просто непонятный, он думает, что ты что-то скрываешь или от кого-то
скрываешься. Совсем рехнулся, козел старый! Расист долбаный! Недавно мне говорит:
ненавижу я вас, евреев! Ха-ха-ха, еврей еврею, представляешь? Анекдот!
- А куда мы идем?
- Да тут сабантуйчик намечается. Люди разные, выпьем, пообщаемся. Там у
одного журналиста день рождения, корреспонденточки будут разные.
- Да мне-то неудобно...
- Брось, а хочешь, Ольгу возьмем?
- Нет, давай уж вместе.
День рождения, когда они вошли, был уже в разгаре. В одной комнате грохотала
музыка, в другой кто-то выпивал, сидели в креслах в расслабленных позах.
- А где именинник-то? - вопросил Сиплярский.
- А сейчас будет, - узнал его один из гостей, - когда статью-то принесешь?
- Вот сейчас выпью и сбегаю, она у меня уже готова. Знакомьтесь, это Афанасий
Никитин - большой ценитель женской красоты.
- Все мы большие...
Им налили, они выпили. Спиртного было навалом, а вот закуска - одни орешки да
какая-то зелень.
Были и знакомые лица, мелькавшие по телевизору - режиссер - документалист,
ведущий программы, модный писатель. Но Афанасий не помнил их фамилий.
"Черт возьми, - думал он, - я же о каждом из них могу знать больше, чем они
сами о себе, и получается, что я заговорщик в единственном числе. Потому что я могу не
только знать, но и управлять каждым, как захочу".
Эта тайна приятно щекотала ему нервы.
Здесь демонстрировали непомерные амбиции и якобы собственные взгляды на
жизнь. Но он-то знал, чего такие взгляды стоят и как легко их изменить.
Сиплярский вступил в какой-то спор о политике, где упоминались имена важных
сановников, с которыми многие из присутствующих "еще вчера" встречались. С особым
вниманием выслушивались мелкие бытовые подробности: какой кабинет, какой галстук,
что ели-пили, кто с похмелья, у кого какая квартира и что в ней. Вообще, эта тусовка
здорово смахивала на комсомольский междусобойчик - мало что изменилось, все та же
затхлая двойственность получиновничьей жизни. Да и что могло измениться, что менять
и кому?
- Я не люблю этих коллективных застолий. Как люди соберутся вместе, так
перевоплощаются на глазах. Каждый, как в театре, что - то из себя изобразить пытается.
Зачем, ты не знаешь?
Афанасий посмотрел в пьяные глаза говорившего. Неопределенного возраста, тот
улыбался ему, показывая прокуренные зубы.
- Игореша. Модельер. Будем знакомы.
- Будем, - пожал Афанасий влажную вялую ладонь.
- Пойду, ещё потрясусь, - Игореша поплелся в "танцевальную комнату".
И прошел бы день рождения и забылся, если бы не этот Игореша. Минут через
двадцать после его ухода из "танцевальной комнаты" выскочили возбужденные девицы и
сообщили, что непонятно откуда сюда попавший свинья-Игореша наблевал на кресло.
- Да его Никита привел.
- А где Никита?
- С Веркой ушел.
- Вот скотина! Куда теперь его?
Вывели невменяемого Игорешу.
- Посадите его на улице, очухается, уйдет.
Так и сделали. Глаза у модельера были совершенно стеклянные.
Наслушавшись разговоров и насмотревшись на компанию, пьяненький Афанасий
откланялся и вышел во двор. Лампа на столбе осве
...Поділитися у соцмережах
