Жанр: Триллер
Трое (Из огня и крови)
...форда
- Я никого там не знаю... хотя минутку. Как он выглядит?
- Маленький тип в очках, невзрачный.
- Неужто? - Лицо дона расплылось в улыбке. - Тащите его сюда - и
расстелить перед ним красный ковер!
За то время, что он не виделся со старым другом, стало заметно, как тот
изменился: но перемены, происшедшие с Алом Кортоне. еще более бросались в глаза.
Прибавление в весе, которое началось с его возвращения из Франкфурта, казалось,
шло все это время, и теперь он весил самое малое двести пятьдесят футов. Если
любовь к плотским радостям была еле заметна в 1 947 году и полностью отсутствовала
во время войны, то теперь ясно читалась на его пухлом лице. И он был совершенно
лыс. Дикштейн подумал, что это несвойственно итальянцам.
Так ясно, словно это было вчера, Дикштейн помнил те обстоятельства, при
которых Кортоне стал его должником. В те дни он полностью усвоил психологию
загнанного в угол животного. Когда не было никакой возможности унести ноги,
становилось ясно, с какой яростью Ты можешь драться. Оказавшись с десантом в
совершенно чужой стране, потеряв связь со своим взводом, продираясь сквозь
незнакомую местность с ружьем в руках. Дикштейн обнаружил в себе неисчерпаемые
запасы терпения, хитрости и жестокости, о Присутствии которых и не подозревал. Не
менее получаса он лежал, притаившись в зарослях, и наблюдал за танком, покинутым
экипажем, который, в чем он не сомневался - сам не зная, почему - был приманкой
в ловушку. Он снял одного снайпера и высматривал второго, когда откуда-то с
криками вывалились американцы.
Так, не думая ни о чем, кроме спасения собственной жизни. Дикштейн спас жизнь
Ала Кортоне.
Условия войны были для Кортоне еще большим открытием, чем для Дикштейна.
но он усваивал ее законы столь же быстро. Оба они прошли закалку в уличных драках
и применяли старые принципы к новым условиям. С тех пор они дрались бок о бок,
вместе смеялись, ругались и на пару говорили о женщинах. Когда остров был взят, им
предоставили отдых перед следующим десантом, и она удрали, чтобы посетить
сицилийских кузенов Кортоне.
И теперь эти кузены представляли для Дикштейна основной интерес.
Как-то они помогли ему в 1948 году. От той сделки они получили немалый доход.
Этот же проект носил несколько иной характер: ему нужно было получить от них
одолжение, и он не мог обещать никаких процентов с дохода. Следовательно. он
должен отправиться прямиком к Алу - просить его о возврате долга
двадцатичетырехлетней давности.
Он отнюдь не был уверен, что его просьба сработает. Теперь Кортоне обрел
богатство. У него огромный дом - в Англии такое строение называлось бы усадьбой
- с прекрасным садом, окруженным высокой стеной, и охраной у ворот. На
гравийной дорожке у дома стояли три машины, и Дикштейн потерял счет слугам.
Богатый и преуспевающий американец средних лет не будет спешить впутываться в
сомнительную политическую сумятицу в Средиземноморье, даже ради человека,
который когда-то спас ему жизнь.
Кортоне искренне обрадовался встрече с ним, что было хорошей приметой. Они
хлопали друг друга по спинам, точно так же, как в то ноябрьское воскресенье 1948
года, и восклицали: "Так как ты, черт побери?"
Кортоне оглядел Дикштейна с головы до ног.
- А ты все тот же! Я потерял волосы и набрал лишнюю сотню фунтов, а у тебя ни
одного седого волоска. Чем ты занимаешься?
- Я перебрался в Израиль. Что-то вроде фермера. А ты?
- Ну ты же знаешь, чем я занимаюсь. Идем, поедим и потолкуем.
Обед представлял собой странное зрелище. Миссис Кортоне сидела по другую
сторону стола, в отдалении от них, не говоря ни слова, и к ней никто не обращался.
Двое мальчишек с плохими манерами с волчьей жадностью уничтожили поданную
еду и тут же вылетели из-за стола, после чего донесся рев двигателя спортивной
машины. Кортоне поглощал огромное количество жирной итальянской пищи и выпил
несколько стаканов красного калифорнийского вина. Но самым загадочным типом
был хорошо одетый мужчина с акульим лицом, который порой вел себя с
непринужденностью друга дома, порой как советник, а иногда и как лакей: один раз
Кортоне обратился к нему, назвав его советником. Во время обеда не шло никаких
разговоров о делах. Вместо этого они вспоминали военные истории - Кортоне уже
рассказывал большинство из них. Он также рассказал историю, как в 1948 году
Дикштейн обставил арабов: он слышал о ней от своих родственников, и ему она
доставила не меньшее удовольствие, чем им. Повествование, переходя из уст в уста,
превратилось в легенду. Дикштейн пришел к выводу, что Кортоне искренне рад его
видеть. Может, ему просто все надоело. Что вполне может быть, если каждый вечер
ему приходится поглощать свой обед в компании молчаливой жены, двух
невоспитанных мальчишек и акулоподобного советника. Дикштейн делал все, что мог,
дабы поддерживать у него хорошее настроение: он хотел, чтобы благодушие не
покинуло хозяина дома, когда он обратится к нему с просьбой.
В завершении обеда Кортоне и Дикштейн расположились в кожаных креслах в его
кабинете, и дворецкий принес им коньяк и сигары. Дикштейн отказался и от того, и от
другого.
- Ты же чертовски пил, - вспомнил Кортоне.
- Это была чертовская война, - ответил Дикштейн. Дворецкий оставил кабинет.
Понаблюдав, как Кортоне пьет коньяк, как раскуривает сигару, Дикштейн подумал,
что Ал ест, пьет и курит как-то безрадостно, словно надеясь, что, если он все это будет
делать регулярно, то наконец почувствует вкус этих радостей. Вспоминая
непринужденное веселье, с которым они вдвоем проводили время у его сицилийских
родственников, Дикштейн подумал, остались ли в жизни Кортоне какие-то настоящие
живые люди.
Внезапно Кортоне расхохотался.
- Я помню каждую минуту того дня в Оксфорде. Слушай, у тебя что-нибудь
получилось с той профессорской женой, как ее, этой арабкой?
- Нет, - сдержанно улыбнулся Дикштейн. - И ныне она мертва.
- Прости.
- И случилась странная вещь. Я вернулся туда, в тот домик у реки, и встретил ее
дочь... Она выглядит точно такой, какой была Эйла.
- В самом деле?.. - Кортоне плотоядно посмотрел на него. - И ты охмурил
дочку - ну, просто не могу поверить! Дикштейн кивнул.
- Мы несколько раз встречались. И я хочу жениться на ней. В следующий раз,
когда мы увидимся, я хочу просить ее руки.
- И ты считаешь, что она согласится?
- Не уверен. Но хочу надеяться. Я старше ее.
- Возраст не имеет значения. Хотя тебе надо немного прибавить в теле.
Женщины любят, чтобы было, за что подержаться.
Разговор начал утомлять Дикштейна, и он понял, в чем дело: Кортоне
воспринимал их общение, как банальный треп. Может быть, сказывалась многолетняя
привычка держать язык за зубами: может, дело заключалось в том, что большинство
дел "семейного бизнеса" носило уголовный характер, и он не хотел, чтобы Дикштейн
догадался об этом (хотя он так и так это предполагал): или, может, тут было что-то
еще, с чем он очень боялся столкнуться, какое-то тайное разочарование, которого он
не хотел испытывать - во всяком случае, в этом толстом мужчине давно исчезли
следы того открытого, веселого, восторженного молодого человека. Дикштейна так и
тянуло спросить его - скажи, что доставляет тебе радость в жизни, кого ты любишь и
как вообще идет твоя жизнь.
Вместо этого он сказал:
- Ты помнишь, что сказал мне в Оксфорде?
- Конечно. Я у тебя в долгу, ты спас мне жизнь. - Кортоне затянулся сигарой.
Хоть в этом он не изменился.
- И я здесь, чтобы попросить тебя о помощи.
- Валяй и проси.
- Ты не против, если я включу радио?
Кортоне улыбнулся.
- Это помещение обследуется на предмет обнаружения "клопов", самое малое,
раз в неделю.
- Отлично, - сказал Дикштейн, но все-таки включил радио. - Карты на стол.
Ал. Я работаю на израильскую разведку. Кортоне вытаращил глаза:
- Я должен был бы догадаться.
- Ив ноябре я собираюсь провернуть одну операцию в Средиземноморье. Это... -
Дикштейн остановился, прикидывая, сколько он может выложить собеседнику, и
решил, что немного. - Это то, что может положить, в результате, конец войнам на
Ближнем Востоке. - Он помолчал, вспоминая фразу, которую Кортоне обычно
употреблял: - И я не пудрю тебе мозги.
Кортоне рассмеялся.
- Если бы ты хотел пудрить мне мозги, то, думаю, явился бы сюда скорее, чем
через двадцать лет.
- Очень важно, чтобы следы операции не привели в Израиль. Мне нужна база, с
которой я мог бы действовать. Большой дом на берегу, с причалом для небольших
судов и якорной стоянкой недалеко от берега для судна побольше. Пока я буду там -
думаю, недели две, не больше - мне нужно прикрытие от расспросов полиции и
слишком любопытных чиновников. И мне пришло в голову единственное место, где я
мог бы обрести все это, и единственный человек, который мог бы мне помочь.
Кортоне кивнул.
- Я знаю такое место - заброшенный дом в Сицилии. Там не особенно шикарно,
парень - нет отопления, без телефона, но для оплаты по счету подойдет.
Дикштейн широко улыбнулся.
- Потрясающе. Именно об этом я и собираюсь просить.
- Ты шутишь, - сказал Кортоне. - И это все?
"КОМУ: шефу Моссада.
ОТ КОГО: Шефа лондонского отделения.
ДАТА: 29 июля 1968 года.
Почти с уверенностью можно утверждать, что Сузи Эшфорд является агентом
арабской разведывательной службы.
Она родилась в Оксфорде (Англия) 17 июня 1944 года, единственный ребенок
мистера (теперь профессора) Стивена Эшфорда (родился в Гилфорде, Англия, в 1908
году) и Эйлы Зуаби (родилась в Триполи, Ливан, в 1925 году). Мать, которая умерла в
1954 году, была чистокровной арабкой. Отец известен в Англии под именем
"Арабиста": большую часть первых сорока лет жизни провел на Ближнем Востоке
как исследователь, предприниматель и лингвист. Ныне он преподает семитские языки
в Оксфордском университете, где хорошо известны его умеренные, но явно
проарабские взгляды.
Таким образом, хотя Сузи Эшфорд является урожденной подданной Соединенного
Королевства, есть основания предполагать, что она предана делу арабов.
Она работает стюардессой в авиакомпании ВОАС на международных линиях,
часто, среди прочих мест, посещая Тегеран. Сингапур и Цюрих. Следовательно, у нее
достаточно возможностей вступать в тайные контакты с дипломатическими
представителями арабских стран.
Она удивительно красивая молодая женщина (см. прилагаемую фотографию), что
в какой-то мере объясняет отношение к ней полевого агента. Она может вступать в
различные связи, что не является чем-то необычным по стандартным
представлениям ее профессии и ее поколения в Лондоне. Более точно следовало бы
сказать, что для нее вступление в сексуальные отношения с человеком с целью
получения от него информации было бы достаточно неприятным, но не
травмирующим испытанием.
Наконец - и это главное - Ясиф Хассан. агент, который заметил Дикштейна в
Люксембурге, учился под руководством ее отца профессора Эшфорда в то же время,
что и Дикштейн. и в течение этих лет продолжал поддерживать с ним нерегулярные
контакты. Именно он мог посетить Эшфорда - человек, отвечающий его описанию,
в самом деле нанес тому визит - примерно в то время, когда началась любовная
связь Дикштейна и Сузи Эшфорд.
Рекомендовал бы продолжить наблюдение.
(Подпись) Роберт Дженкс.
"КОМУ: Шефу лондонского отделения. ОТ КОГО: Шефа Моссада. ДАТА: 30 июля
1968 года.
В силу всего того, что свидетельствует против нее, я не могу понять, почему вы
не рекомендуете убить ее.
(Подпись) Пьер Борг".
"КОМУ: Шефу Моссада.
ОТ КОГО: Шефа лондонского отделения.
ДАТА: 30 июля 1968 года.
Я бы не рекомендовал устранение Сузи Эшфорд в силу следующих причин:
1. Свидетельства против нее достаточно убедительны, но все же носят
случайный характер.
2. Из того, что мне известно о Дикштейне. я серьезно сомневаюсь, что он может
снабдить ее какой-то информацией, даже если романтически увлечен ею.
3. Если мы устраним ее, другая сторона будет искать иных подходов к
Дикштейну. Так лучше уж пусть мы знаем опасность.
4. Мы можем использовать ее, дабы снабжать другую сторону ложной
информацией.
5. Я не склонен прибегать к убийствам на основе столь неопределенных
доказательств. Мы не варвары. Мы евреи.
6. Если мы убьем женщину, которую любит Дикштейн, я думаю, он убьет вас,
меня и всех, кто будет иметь отношение к этому делу.
(Подпись) Роберт Дженкс".
"КОМУ: Шефу лондонского отделения. ОТ КОГО: Шефа Моссада. ДАТА: 1
августа 1968 года.
Поступайте, как знаете.
(Подпись) Пьер Борг.
Постскриптум (с отметкой "личное").
Ваш пятый пункт очень благороден и трогателен, но подобные замечания вряд ли
будут способствовать присуждению вам очередного звания в этой армии. - П.Б."
Она была маленькой, старой, уродливой и грязной развалюхой.
Корпус украшали обширные пятна ржавчины, которые оранжевой сыпью
покрывали ее от носа до кормы. Если когда-то их и закрашивали, то краска давно
облупилась, ободрана ветром, оббита волнами и дождями в море. Планшир правого
борта давно проломан ударом штормовой волны, и с тех пор никто не побеспокоился
привести его в подобающий вид. В трубах скопился десятилетний слой сажи. Палуба
была выщерблена, помята и испятнана: хотя время от времени ее драили, вычистить ее
так и не удавалось, и на ней повсюду были видны следы прошлых грузов - россыпь
зерна, щепки строевого леса, ошметки гниющих овощей и обрывки мешковины -
главным образом под спасательными шлюпками, в бухтах небрежно смотанных
канатов, внутри клапанов, ведущих в трюмы. В теплые дни отовсюду несло гнилью.
Она была примерно двух с половиной тысяч тонн водоизмещения, двухсот футов в
длину и чуть больше 30 - в ширину. На ободранном носу высилась антенна. Большую
часть главной палубы занимали огромные крышки люков, которые вели в главный
трюм. Над ними высились три крана: один обслуживал носовую часть трюма, один -
середину, и третий стоял ближе к корме. Рулевая рубка, помещения для офицерского
состава, гальюн и кубрики для команды размещались на корме, вокруг дымовой
трубы. Под кормой - единственный винт, который приводился в движение
шестицилиндровым двигателем: теоретически тот обладал мощью в 2450 лошадиных
сил и мог развивать крейсерскую скорость до 13 узлов.
При полной загрузке судно подвергалось ужасной килевой качке. Болтало
немилосердно. Даже при небольшом волнении, с балластной загрузкой, судно
кренилось на бок чуть ли не до семидесяти градусов. Душные помещения почти не
вентилировались, трюмы часто подтапливались, а машинное отделение было достойно
кисти Иеронимуса Босха.
Ее обслуживала команда из тридцати одного человека, и ни у кого из них не
нашлось бы о ней ни одного доброго слова.
Единственными ее пассажирами были колония тараканов, несколько мышей и
пара сотен крыс.
Никому это судно не внушало симпатии, и название его было "Копарелли".
Глава десятая
Нат Дикштейн прибыл в Нью-Йорк, чтобы стать пароходным магнатом. Что и
заняло у него все утро.
Заглянув в телефонный справочник Манхэттена, он выбрал адвоката, который,
судя по адресу, обитал в нижнем Ист-Сайде. Вместо того, чтобы звонить, он явился к
нему лично и с удовлетворением отметил, что адвокатская контора размещается над
китайским ресторанчиком. Адвоката звали мистер Чанг.
Дикштейн и Чанг на такси добрались до офиса компании "Либериан Корпорейшен
Сервис, инк" на Парк-авеню, которая была основана для содействия лицам, которые
хотят зарегистрировать свое дело, в либерийской корпорации, но не испытывают
намерения отправляться для этого за три тысячи миль в Либерию. Дикштейна не
просили предъявлять документы, он не должен доказывать, что он честный,
обеспеченный и душевно-здоровый человек. За гонорар в пятьсот долларов - которые
Дикштейн выложил наличными - была зарегистрирована либерийская корпорация
"Сейвил шипинг". Тот факт, что на данном этапе Дикштейну не принадлежала даже
гребная шлюпка, никого не волновал.
Штаб-квартира компании была вписана под номером 80 по адресу Брод-стрит,
Монровия. Либерия: и ее директорами стали П.Сатиа, Э.К.Нугба и Дж.Д.Бойд, все
жители Либерии. По тому же адресу размещалось большинство таких либерийских
корпораций, и директорами во многих из них были те же Сатиа, Нугба и Бойд -
откровенно говоря, таким образом они зарабатывали себе на жизнь. Кроме того. они
были служащими Либерийской залоговой компании, которая размещалась по тому же
адресу.
Мистер Чанг попросил выдать ему пятьдесят долларов и оплатить такси.
Дикштейн выдал ему наличными требуемую сумму и посоветовал воспользоваться
автобусом.
Так, обзаведясь всего лишь адресом. Дикштейн стал основателем совершенно
законной пароходной компании, которая не могла привести ни к нему, ни к Моссаду.
Через двадцать четыре часа Сатиа, Нугба и Бойд подали в отставку, которая была
принята; в тот же самый день общественный нотариус из графства Монсеррадо в
Либерии поставил печать на документ, в котором говорилось, что полный и
всеобъемлющий контроль над деятельностью корпорации "Сейвил шипинг" вручается
в руки некоего Андре Папагополуса.
К тому времени Дикштейн уже ехал на автобусе из Цюрихского аэропорта в город,
где ему предстояло встретиться за ленчем с Папагополусом.
Когда, наконец, он смог прикинуть предстоящие действия, даже он был потрясен
запутанностью планов, обилием деталей, которым предстояло сложиться одна к
одной, как в головоломке, количеством людей, которых предстояло убеждать,
подкупать или запугивать, чтобы каждый из них исполнил свою роль. Пока ему везло,
сначала с Воротничком, потом с Алом Кортоне, не говоря уж о "Ллойде" в Лондоне и
о либерийской фирме, но сколько же ему будет сопутствовать удача?
В определенном смысле Папагополус представлял собой самую серьезную
проблему: человек столь же уклончивый, сколь и могущественный, и так же
свободный от слабостей, как и сам Дикштейн.
Он родился в 1912 году в деревне, которая во времена его детства поочередно
становилась то турецкой, то болгарской, то греческой. Его отец был рыбак. Еще
подростком он освоил все морские премудрости, но главным образом уделял
внимание контрабанде. После второй мировой войны он оказался в Эфиопии, где за
ничтожную цену скупил горы военных излишков, которые по окончании войны
оказались никому не нужны. Он продавал ружья и автоматы, ручные гранаты;
пулеметы, противотанковые ружья и боеприпасы всем, у кого была нужда. Тогда же он
вошел в контакт с Еврейским агентством в Каире и, получая огромную прибыль,
продавал оружие подпольной израильской армии. Он организовал переброску на
судах - в чем неоценимую услугу оказали его способности контрабандиста -
оружия прямо в Палестину. Тогда-то он и спросил, не нужно ли что-нибудь еще.
Таким образом он и встретился с Натом Дикштейном.
Он быстро перемещался с места на место - из Каира времен короля Фарука в
Швейцарию. Его дела с Израилем преобразовались из полностью незаконных в,
худшем случае, несколько сомнительные, а в большинстве своем совершенно
Невинные. Теперь он именовал себя брокером по судам, что и было его основным,
хотя и не полностью, делом.
Адреса у него не было. С ним необходимо было связываться по полудюжине
телефонных номеров по всему миру, но его никогда не было на месте - каждый раз
приходилось оставлять послание, и Папагополус звонил сам. Многие знали его и
доверяли ему, особенно в судовом деле. Потому что он никогда никого не подводил;
но доверие к нему было основано на репутации, а не в силу личных знакомств. Он жил
хорошо, но достаточно тихо и незаметно, и Дикштейн был одним из немногих людей
в мире, которому была известна его единственная слабость: он любил оказываться в
постели в компании девочек, но, в самом деле, в компании, которая включала в себя
десять-двенадцать красавиц. И у него не было чувства юмора.
Дикштейн сошел с автобуса у вокзала, где на тротуаре его ждал Папагополус. Это
был крупный человек с оливковой кожей и редкими темными волосами, пряди
которых прикрывали намечающуюся тонзуру.
Они обменялись рукопожатием.
- Как дела? - спросил Дикштейн.
- То вверх, то вниз, - улыбнулся Папагополус. - Но больше вверх.
Они двинулись по тихим чистым улочкам, напоминая директора компании в
сопровождении его бухгалтера. Дикштейн с удовольствием вдыхал прохладный
воздух.
- Мне нравится этот город, - сказал он.
- Я заказал столик у "Велтлинер Келлер" в старом городе, - предупредил его
спутник. - Хотя знаю, что в отличие от меня, вы не обращаете внимания на пищу.
- Вы были на Пеликанштрассе? - спросил Дикштейн.
- Да.
- Хорошо.
На Пеликанштрассе располагался цюрихский офис "Либериан Корпорейшен
сервис, инк". Дикштейн попросил Папаго-полуса зарегистрироваться там как
исполнительного директора "Сейвил шипинг". После этого, получив десять тысяч
долларов со счета Моссада в швейцарском банке, он сможет перевести их на счет
Папагополуса в том же банке, и следы этого перевода будет очень трудно проследить.
- Но я больше ничего не обещаю. Так что вы можете впустую потерять деньги, -
предупредил Папагополус.
- Уверен, что этого не произойдет.
В ресторане они заказали поесть и выпить. Дикштейн с сожалением отметил, что
местное швейцарское вино все же лучше израильского.
За едой Дикштейн объяснил Папагополусу его обязанности как исполнительного
директора "Сейвил шипинг".
- Первое: приобрести небольшое, но быстроходное судно в 1000 или 1500 тонн
водоизмещения. Зарегистрировать его в Либерии. - Это задание предполагало еще
один визит на Пеликанштрассе и выплаты налога в виде одного доллара за каждую
тонну. - В стоимость включите и ваш процент как брокера. За все действия с судном
вам будут идти брокерские процентные отчисления. Меня не волнует, как оно будет
использоваться. пока не придет время ему пуститься в путешествие, в конце которого
оно пришвартуется в Хайфе; произойти это должно примерно 7 октября. В Хайфе вы
рассчитаете команду. Вы будете делать заметки?
- Думаю, что обойдусь, - улыбнулся Папагополус. От Дикштейна не
ускользнула некоторая сдержанность собеседника. Папагополус внимательно слушал,
но пока еще не давал согласия взяться за дело. Дикштейн продолжил:
- Второе: купите любое из судов в данном списке. - Он протянул ему листик
бумаги, на котором были поименованы четыре судна-близнеца "Копарелли" с
именами их владельцев и последним портом швартовки - информацию эту он
получил в "Ллойде". - Давайте любую цену, которую запросят: мне нужно одно из
них. Включите в нее ваш брокерский процент. И к 7 октября доставьте его в Хайфу.
Там рассчитаете команду.
Папагополус с непроницаемым лицом поглощал шоколадный мусс. Положив
ложечку, он надел очки в золотой оправе, чтобы прочитать список. Сложив листик,
без комментариев положил его на стол.
Дикштейн протянул ему другой лист бумаги.
- Третье: купите вот это судно - "Копарелли". Но вы Должны приобрести его в
точно обусловленное время. Оно выйдет из Антверпена в воскресенье. 17 ноября. Мы
должны получить его после того, как оно выйдет в море, и до того, как минует
Гибралтар.
Папагополус с сомнением посмотрел на него.
- М-да...
- Подождите, дайте мне досказать остальное. Четвертое: в самом начале 1969
года вы продадите судно номер один, маленькое, и номер три, "Копарелли". Вы
получите от меня сертификат, подтверждающий, что корабль номер два продан на
металлолом. Перешлете его "Ллойду". И прикроете "Сейвил шипинг".
- То есть, вы хотите, чтобы судно исчезло без следа. Дикштейн кивнул.
Папагополус уловил самую суть дела и резал, как ножом".
- Как вы должны понимать, - продолжил он, - все это достаточно несложно,
кроме покупки "Копарелли", когда корабль будет в море. Нормальная процедура
приобретения судна носит следующий характер: в ходе переговоров достигается
соглашение о цене и подписываются соответствующие документы. Судно ставят в
сухой док для осмотра. Когда он кончается удовлетворительным результатом,
подписываются документы, выплачиваются деньги, и Новый владелец получает право
вывести судно из сухого дока. Покупка судна, находящегося в море, носит
исключительный характер.
- Но возможный.
- Да, возможный.
Дикштейн внимательно наблюдал за ним. Папагополус задумался с рассеянным
взглядом: он уже пытался осмыслить проблему, что обнадеживало.
- На следующей день, после того как судно уйдет в море, мы можем начать
переговоры и обговорить цену, назначить дату инспекции. Затем, пока судно будет в
рейсе, мы можем сказать, что покупателю необходимо срочно потратить деньги,
предположим, в связи с уплатой налогов. Продавец внесет страховой взнос на случай
каких-то серьезных неполадок, которые могут обнаружиться после осмотра... хотя это
его не должно беспокоить. Он беспокоится о своей репутации как владелец судна. Он
даст железные гарантии, что его имущество будет в целости и сохранности доставлено
в распоряжение нового владельца "Копарелли".
- Можете ли вы представить такую гарантию грузоотправителю, основанную на
вашей репутации?
- Конечно. Но почему я должен ее давать? Дикштейн посмотрел ему прямо в
глаза:
- Могу обещать вам, что владелец груза претензий к вам предъявлять не будет.
Папагополус развел в сторону распростертые ладони.
- Не подлежит сомнению, что вы замышляете какое-то мошенничество. И я
нужен вам в качестве респектабельного прикрытия. Что я еще могу сделать? Но, кроме
того, вы требуете, чтобы я выложил на стол свою репутацию, предлагая верить вам на
слово, что она не пострадает. Так?
- Да. Послушайте. Разрешите мне кое-что спросить у вас. Когда-то вы доверились
израильтянам, помните?
- Конечно.
- Вы когда-нибудь сожалели об этом?
Папагополус улыбнулся, вспоминая добрые старые времена.
- Это было лучшее решение из всех, которые я когда-либо принимал.
- Так готовы ли вы снова поверить нам? - Дикштейн затаил дыхание.
- В то время я был готов и к потерям. Мне было... тридцать пять лет. То было
веселое времечко. Я получил самое интригующее предложение за все двадцать лет.
Черт побери, я согласен!
Дикштейн протянул ему руку над столиком. Папагополус пожал ее.
- Теперь детали, - сказал Дикштейн. - Откройте счет на "Сейвил шипин
...Закладка в соц.сетях
