Жанр: Триллер
Трое (Из огня и крови)
...остараюсь провести несколько дней с Марией и детьми. У нас дача на берегу
Рижского залива.
- Прекрасно.
- Там великолепные места, хотя нет такой жары, конечно, к которой вы
привыкли. Куда потом направишься - в Александрию?
Прозвучало последнее приглашение на рейс, и араб встал.
- Мне еще не так везет, - сказал он. - Скорее всего, мне придется провести все
время в прогнившем Каире.
Но у Ростова мелькнуло подозрение, что Хассан лжет.
Когда Германия потерпела поражение в войне, вся жизнь Франца Альбрехта
Педлера пошла под откос. Пятидесятилетний кадровый офицер вермахта, он внезапно
оказался бездомным безработным нищим. И. как миллионы других немцев, начал с
нуля.
Он стал коммивояжером французского предприятия по окраске тканей: без
зарплаты, на небольших комиссионных. В 1946 году у него было всего лишь несколько
заказчиков, но к 1951 году германская промышленность постепенно стала
восстанавливаться, и, когда наконец дела пошли на лад. Педлер уже обрел такое
положение, что мог воспользоваться открывающимися перед ним новыми
возможностями. Его офис располагался в Висбадене, куда сходились
железнодорожные пути на правом берегу Рейна, и были все основания считать, что в
будущем он станет крупным промышленным центром. Список продукции, с которой
он имел дело. постоянно расширялся, как и увеличивалось число потребителей: скоро
он продавал моющих средств не меньше, чем красителей: он получил доступ на базы
США. которые в то время осуществляли управление оккупированной частью
Германии. Оставшиеся позади трудные времена научили его пользоваться
открывающимися возможностями: если интенданту армии США были нужны
дезинсектанты в пинтовых бутылках. Педлер покупал средство от насекомых,
расфасованное в бочки по десять галлонов, снимал ангар, разливал в нем дезинсектант
в закупленные из вторых рук пинтовые бутылки, украшал их наклейками
"Специальный дезинсектант Ф.А.Педлера" и получал за эту операцию неплохой
доход.
От аренды ангара и перерасфасовки было недалеко и до приобретения
ингредиентов химических средств и их дальнейшего производства. Первые барели
"Специальных чистящих средств Ф.А.Педлера" для нужд промышленности появились
на свет в том же арендованном ангаре и были приобретены инженерно-технической
службой военно-воздушной базы США. И компания пошла в рост.
Ф.А.Педлер стал поставщиком военных ведомств, у которых он получал не очень
большие, но надежные и выгодные заказы. Взятый в аренду сарай превратился в
комплекс одноэтажных зданий. Франц снова женился - его первая жена погибла при
бомбежке в 1944 году - и усыновил ребенка жены. Но в глубине души он остался тем
же ловцом удачи, и когда услышал, что где-то лежат солидные залежи урановой руды,
которые можно задешево приобрести, почуял аромат прибыли.
Уран принадлежал бельгийской компании "Сосьете Женераль", которая входила в
состав корпорации, фактически управлявшей Бельгийским Конго, где было изобилие
естественных минеральных ресурсов. После волнений 1960 года компании пришлось
оставить страну, и, поняв, что те, кто вовремя не унесут из нее ноги, будут просто
выкинуты, компания приложила все усилия, дабы переправить в метрополию как
можно больше сырья до того, как окончательно захлопнутся ворота. Между 1960 и
1965 годами она собрала немалое количество урановой руды неподалеку от
обогатительных фабрик рядом с границей Голландии. К большому огорчению
компании в это время был ратифицирован договор о прекращении ядерных
испытаний, и, когда все связи с Конго окончательно прервались, на уран оказалось
очень мало покупателей. Запасы руды лежали втуне смертным капиталом.
По сути, Ф.А.Педдеру было нужно не так уж много, урана для производства
красителей. Тем не менее, Францу нравились игры такого рода: руду удалось закупить
по дешевке, на обогащение ее тоже уйдет не так много денег, и как только возникнет
потребность в уране - а рано или поздно это произойдет - он получит солидный
доход от вложенных денег. Поэтому он и пошел на эти затраты.
Нат Дикштейн появился у Педлера как нельзя кстати. Ему был симпатичен бодрый
семидесятитрехлетний немец с искорками в глазах, который ухитрился сохранить
свою шевелюру. Они встретились в субботу. На Педлере был яркий спортивный
пиджак и желтовато-коричневые брюки, он говорил на хорошем английском с легким
американским акцентом и предложил Дикштейну стакан "Секта", местного
шампанского.
На первых порах они осторожно присматривались друг к другу. В конце концов в
прошедшей войне они дрались на разных сторонах, и война жестоко обошлась с ними
обоими. Но Дикштейн всегда считал, что врагом был не немецкий народ, а фашизм, и
его беспокоило лишь то, что Педлер будет чувствовать себя не в своей тарелке.
Выяснилось, что то же самое волновало и Педлера.
Дикштейн позвонил из гостиницы в Висбадене, чтобы договориться о встрече. Его
звонка ждали. Местный израильский консул предупредил Педлера об ожидаемом
визите мистера Дикштейна, старшего армейского интенданта с большим списком
предполагаемых закупок. Педлер прикинул, что перед ленчем у него дома он устроит
гостю небольшую экскурсию по предприятию, которое в субботу утром будет пусто.
Просидев полночи над учебником. Дикштейн обзавелся набором интеллигентных
вопросов относительно присадок и катализаторов, очистки сырья и контроля качества,
а также складирования. Возможные ошибки он решил списать на плохое владение
языком. Похоже, должно было сработать.
Сложилась достаточно забавная ситуация. Дикштейну предстояло играть роль
заказчика, сомневающегося и нерешительного, которого уговаривает продавец, он же
поставщик, тогда как на самом деле, он собирался втянуть Педлера в отношения, о
серьезности которых немцу даже мысль не могла придти в голову. Он нуждался в
уране Педлера, но ни словом, ни намеком не мог ему дать знать об этом. Он должен
был поставить Педлера в положение, при котором его благосостояние зависело бы от
расположения Дикштейна.
После осмотра предприятия Педлер. усадив его в "Мерседес", доставил Ната в
обширный дом в стиле шале, разместившийся на склоне холма. Рассевшись перед
широким окном, они попивали "Сект", пока фрау Педлер, живая веселая женщина,
хлопотала на кухне.
Из окна открывался вид на долину. Далеко внизу медленно текла широкая река, по
ее берегу вилась узкая ленточка дороги. Вдоль берега группками стояли серые домики
с белыми ставнями, а посадки винограда поднимались по склонам вплоть до дома
Педлера и, минуя его, до опушки леса. Если бы мне довелось жить в стране с
прохладным климатом, подумал Дикштейн, я бы выбрал такое же прекрасное место.
- Итак, что вы думаете? - спросил Педлер.
- О пейзаже или о заводе?
Улыбнувшись, Педлер пожал плечами.
- И о том, и о другом.
- Пейзаж великолепен. Предприятие меньше, чем я ожидал.
Педлер закурил сигарету. Он был по-настоящему отчаянным курильщиком - и
мог считать себя счастливчиком, что дожил до таких лет.
- Меньше?
- Очевидно, я должен объяснить, что меня интересует.
- Будьте любезны.
Дикштейн приступил к изложению своей версии.
- В данный момент армия производит закупки моющих и чистящих средств у
разных поставщиков: детергенты у одного, обыкновенное мыло у другого,
растворители для машин и агрегатов у третьего и так далее. Мы поставили задачу
сократить расходы и. может быть, решим ее, если будем вести все дела в одном районе
и с одним производителем.
Педлер невольно вытаращил глаза.
- Это же... - он поперхнулся на полуслове, - ...огромный заказ.
- Боюсь, он может оказаться слишком велик для вас, - сказал Дикштейн. думая
лишь об одном: только не говори "да"!
- Не обязательно. Единственная причина, по которой мы не стремились
расширять объемы, производства, заключалась в отсутствии таких крупных заказов. У
нас, без Сомнения, есть навык управления, есть отработанная технология, и если к нам
обратится крупная фирма, найдутся и средства, чтобы расширяться... по сути. все
зависит от объема заказа.
Дикштейн подтянул к себе дипломат, лежавший на соседнем стуле, и открыл его.
- Вот здесь спецификация товаров, - сказал он, протягивая Педлеру список. -
Плюс их количество и время поставок. Вам потребуется время, чтобы посоветоваться с
вашими директорами и...
- Я сам тут босс, - улыбнулся Педлер. - Мне ни с кем не надо советоваться.
Завтра я обдумаю цифры, а в понедельник загляну в банк. Во вторник позвоню вам и
назову цену.
Появилась фрау Педлер и объявила:
- Ленч готов.
"Моя дорогая Сузи!
Никогда раньше я не писал любовных писем. Не думаю даже, что когда-либо
называл кого-нибудь словом "дорогая". И должен сказать тебе, звучит оно
прекрасно.
Я сейчас совершенно один в чужом городе в холодный воскресный день. Город
очень красив, тут много парков, и. в сущности, я сижу в одном из них и пишу тебе
дешевой шариковой ручкой с ужасной зеленой пастой, единственной, что мне удалось
купить. Моя скамейка стоит рядом со странным строением в виде пагоды с
округлым куполом и греческими колоннами - она похожа на ярмарочный балаган или
на летний домик, который эксцентричные викториаицы предпочитали ставить в
своих садиках. Передо мной - ухоженный газон, усаженный тополями, а где-то
неподалеку духовой оркестр играет какую-то мелодию Эдварда Элгара. В парке полно
гуляющих с детьми; здесь играют в мяч и выгуливают собак.
Не знаю, почему рассказываю тебе все это. На самом деле я хочу сказать, что
люблю тебя и хотел бы провести рядом с тобой весь остаток своей жизни. Я понял
это на другой день после нашей встречи. Я медлил сказать тебе об этом не потому,
что был не уверен в себе, а...
Ну, если хочешь знать правду, я думал, что это может испугать тебя. Я понял,
что ты полюбила меня, но я также понимал, что тебе двадцать пять лет. что ты
быстро влюбляешься (я совсем другой) и что любовь, которая легко приходит, столь
же легко может и уйти. Поэтому я и думал: мягче, мягче, дай ей возможность самой
придти к тебе прежде, чем ты попросишь ее сказать "навсегда". Но теперь, когда
мы не виделись уже несколько недель, я не способен больше на такую сдержанность.
Просто я должен сказать тебе, что со мной делается. Я хочу навсегда быть с тобой
и хочу, чтобы ты это знала.
Мне свойственно меняться. Я сильно изменился. Я знаю, что слова эти -
банальность, но когда нечто подобное происходит с тобой, они больше не кажутся
банальностью, совсем наоборот. Жизнь теперь предстала передо мной совсем
другими сторонами - о некоторых ты уже знаешь, о других же я когда-нибудь
расскажу тебе. Даже свое сегодняшнее положение я воспринимаю совсем подругому:
я один в чужом городе и мне нечего делать до понедельника. Не то. что я
обращаю на это особое внимание. Но раньше мне даже не приходило в голову.
нравится мне или не нравится такая ситуация. Раньше передо мной не было выбора,
что делать. Теперь же меня не покидает одно желание, и ты тот человек, с
которым я хотел бы разделить его. Мне придется избавляться от своих мыслей,
потому что они не дают мне покоя и заставляют нервничать.
Я снимусь отсюда через пару дней и не знаю, куда мне придется двинуться
дальше; не знаю - и это хуже всего - даже когда я снова увижу тебя. Но когда это
случится, поверь, я не позволю тебе скрыться с глаз моих на ближайшие десять или
пятнадцать лет.
Мне очень трудно выразить то, что я чувствую. Я хотел бы рассказать тебе.
что делается со мной, но я не могу передать это словами. Я хотел бы. чтобы ты
знала: много раз в течение дня я воссоздаю перед собой твои облик - стройную
девочку с копной черных волос, и меня не покидает надежда, для которой нет никаких
основании, что когда-нибудь она будет моей и со мной, и я все время пытаюсь себе
представить, что бы ты могла сказать и об этом пейзаже, и о газетной статье, об
этом маленьком человечке с большой собакой, о проходящей мимо красотке: я тоскую
по тебе, когда ложусь в свою одинокую постель, меня терзает боль. когда я не могу
притронуться к тебе.
Я очень люблю тебя. Н."
Секретарша Франца Педлера позвонила Нату Дикштейну в отель во вторник утром
и назначила время ленча.
Они встретились в скромном ресторанчике на Вильгельмштрассе и заказали пиво
вместо вина: им предстояла деловая встреча. Дикштейн сдерживал нетерпение -
уговаривать должен не он, а Педлер.
- Ну-с, - сказал Педлер, - думаю, мы сможем удовлетворить вас.
Дикштейну захотелось заорать "ура!", но он продолжал сидеть с бесстрастным
лицом.
Педлер продолжал:
- Цены, которые я вам сейчас представлю, носят условный характер. Нам
необходим контракт на пять лет. Мы можем гарантировать неизменность цен на
первые двенадцать месяцев; затем они могут меняться в зависимости от индекса
мировых цен на некоторые исходные материалы. Тут же и штрафные санкции - до
десяти процентов стоимости годовых поставок.
Дикштейну захотелось сказать "договорились!" и завершить сделку
рукопожатием, но он напомнил себе, что должен продолжать играть роль.
- Десять процентов - многовато.
- Отнюдь, - запротестовал Педлер. - Если вы откажетесь от договора, они даже
не компенсируют наших затрат. Но пени должны быть достаточно велики, чтобы
отвратить вас от нарушения договора, разве что в силу каких-нибудь исключительных
обстоятельств.
- Понимаю. Но мы могли бы сойтись и на меньшем проценте.
Педлер пожал плечами.
- Можно и поторговаться. Вот цены. Изучив список, Дикштейн сказал:
- Они близки к тому, что мы и ожидали. Педлер просиял.
- В таком случае, - воскликнул он, - давайте в самом деле выпьем! Официант!
Когда появились напитки. Педлер поднял свой стакан.
- За много лет совместного сотрудничества!
- Я тоже выпью за это, - сказал Дикштейн. И, поднимая бокал, подумал: "Ну
надо же - мне снова удалось!"
Пребывание в море было достаточно неприятным, но все же не таким плохим, как
думал Тюрин. В советском военно-морском флоте жизнь на корабле - это
непрестанная тяжелая работа, жесткая дисциплин и плохое питание. На "Копарелли"
все было совершенно по-другому. Капитан Эриксен требовал только соблюдения
правил безопасности и исправного выполнения своих обязанностей, да и в этом
смысле его требования были не особенно строги. Палубу время от времени
приходилось драить шваброй, но без шлифовки и окраски. Пища была довольно
приличной, да и к тому же Тюрину выпало преимущество разделить каюту с коком.
Теоретически Тюрина могли поднять в любое время дня и ночи для работы на рации,
но на практике во время рейса у него был нормальный рабочий день, так что каждую
ночь ему выпадало восемь часов спокойного сна. Режим его вполне устраивал.
К сожалению, само судно было лишено удобств. Оно явилось сущим наказанием
господним. Как только они вышли в Северное море, его стало валять с боку на бок при
малейшем волнении. Тюрин жутко мучился морской болезнью, которую ему
приходилось скрывать, поскольку он предстал в роли бывалого моряка.
Радиоаппаратура Тюрина была спрятана в рюкзаке, надежно обернутая холстиной,
полиэтиленом и парой свитеров. Он не мог позволить себе подключить ее и пустить в
дело в своей каюте, куда каждую минуту мог зайти кок или кто-нибудь еще. Он уже
провел обычный радиоконтакт с Москвой в те тихие, но, тем не менее, напряженные
минуты, когда никто не мог его услышать, но все же он нуждался в более надежном и
безопасном месте. Здесь на "Копарелли" он нашел такое место.
Исследуя днем судно, он обнаружил в носовой части, под крышкой переднего
люка, небольшой лабиринт пустых помещений. Строитель судна набил ими
пространство в носу, чтоб чем-то заполнить его. В основное из них вела
полуприкрытая дверь, к которой надо было спускаться по длинному трапу. В ней
хранились какие-то инструменты, несколько бочек со смазкой для двигателей и. как
ни странно, старая ржавая газонокосилка. От главного кубрика отходили несколько
поменьше: в одном из них валялись бухты канатов, в другом - части механизмов и
помятые картонные ящики от крепежа и болтов: в остальных не обитал никто, кроме
тараканов. Тюрин никогда не видел, чтобы сюда кто-нибудь спускался - все, что
требовалось для работы, складировалось на корме.
Он дождался, когда сгустилась тьма, а большая часть команды и офицеры сидели
за ужином. Зайдя к себе в каюту, он захватил рюкзак и по трапу выбрался на палубу.
Из рундучка под мостиком он вытащил карманный фонарик, но решил пока не
включать.
"Копарелли" лег на борт, и Тюрина окатила волна холодных брызг; ему пришлось
обеими руками ухватиться за леер, чтобы не вылететь за борт. Время от времени его
опять окатывало - не очень основательно, но достаточно, чтобы в сапогах захлюпала
вода и замерзли ноги. Он отчаянно надеялся, что ему никогда не доведется узнать, что
такое настоящий шторм.
Все же он крепко промок, и его била дрожь, когда, наконец, он оказался на носу и
спустился в маленький кубрик. Задраив за собой дверь, он включил фонарик и,
лавируя между грудами барахла, проложил путь до помещения побольше. Его дверь он
тоже плотно задраил. Скинув робу, он согрел и вытер руки о свитер, чтобы они стали
теплыми и сухими, и лишь после того открыл клапан рюкзака. Положив передатчик в
угол, он закрепил его концом, привязанным к кольцу в палубе, и подпер картонным
ящиком.
На нем были резиновые сапоги, но для предосторожности он натянул и резиновые
перчатки. Кабель от корабельной радиомачты был помещен в трубу, которая
проходила у него прямо над головой. С помощью небольших клещей Тюрин отогнул
металлическую пластину в трубе размером в шесть дюймов и вытянул силовой кабель.
Он подсоединил его к входному устройству передатчика, а затем пустил в дело
антенну, подключив ее к соответствующему штекеру передатчика.
Включив его, он вызвал Москву.
Посылаемому им сигналу не могло помешать корабельное радио, поскольку он
сам был радист, и весьма сомнительно, что кому-то понадобится в этот момент
пустить в ход корабельную рацию.
Связавшись с Москвой, он сообщил: "Второй передатчик проверен".
Его услышали и передали текст привычным кодом КГБ:
"Примите сообщение от Ростова".
"Принимаю, но поторопитесь", - сообщил Тюрин.
Послание не заставило себя ждать:
"Не высовывайся, пока что-то не случится. Ростов".
"Понятно, - подтвердил Тюрин. - Все ясно, ухожу из эфира".
Вечерние труды принесли ему ощущение удовлетворения. Он устроил себе
гнездышко, наладил связь, и его никто не заметил. И теперь ему оставалось лишь
сидеть тихо и спокойно: именно это он любил делать больше всего.
Он решил подтащить еще один картонный ящик и прикрыть им передатчик от
случайного взгляда. Приоткрыв дверь в большое помещение, он скользнул по нему
лучом фонарика - и застыл.
Он был не один.
Горела лампочка, и от ее желтого свечения по переборкам ползали тени. В центре
кладовки, прислонившись спиной к замасленной бочке и вытянув ноги, на полу сидел
молодой матрос. Подняв глаза, он изумился не меньше Тюрина - и тот сразу же
заметил виноватое выражение лица матроса.
Тюрин узнал его. Звали его Равло. Ему было около девятнадцати, у него были
светлые волосы и тонкое бледное лицо. Он не был с ними во время гулянки в.
Кардиффе, но у него часто появлялись темные круги под глазами и рассеянный взгляд.
- Что ты здесь делаешь? - спросил Тюрин и тут же все увидел сам.
Левый рукав куртки Равло был закатан до локтя. Между раскинутыми ногами
стоял флакончик, рядом маленький водонепроницаемый пакетик. В правой руке он
держал шприц с иглой, которую собирался ввести себе в вену.
Тюрин нахмурился.
- Ты что, диабетик?
Лицо Равло исказилось, и он еле-еле выдавил из себя короткий мрачный смешок.
- Наркоман, - догадался Тюрин.
Равло смотрел мимо него, приковавшись взглядом к небольшому помещению,
откуда вышел Тюрин. Обернувшись, он увидел, что передатчик хорошо виден. Два
человека уставились друг на друга, ясно понимая, что каждый из них занимался таким
делом, которое надо скрывать от окружающих.
- Я буду молчать о тебе, а ты - обо мне, - сказал Тюрин. Равло криво
усмехнулся и снова мрачно хмыкнул; затем, отведя глаза от Тюрина, он уставился на
руку и ввел иглу в вену.
Радиообмен между "Копарелли" и Москвой был перехвачен и зафиксирован
станцией радиоподслушивания военно-морской разведки США. Поскольку
употреблялся стандартный код КГБ, его удалось расшифровать. Но из перехвата
дешифровальщики узнали лишь, что кто-то на борту судна - они даже не знали,
какого именно - ввел в действие второй передатчик и какой-то Ростов - этого
имени не было в их досье - советует ему не высовываться. Никто не придал этому
никакого значения, так что, написав на обложке папки "Ростов", туда кинули сигнал и
забыли о нем.
Глава двенадцатая
Завершив краткие переговоры в Каире, Хассан попросил разрешения отправиться в
Сирию навестить своих родителей в лагере беженцев. Ему дали четыре дня. Он сел на
самолет до Дамаска, а оттуда взял такси до лагеря.
Он не посетил своих родителей.
Он кое-кого поискал в лагере, и один из беженцев проводил его, пересаживаясь с
автобуса на автобус, до Дары по ту сторону иорданской границы, а оттуда до Аммана.
Здесь другой человек посадил его на автобус, идущий к реке Иордан.
Ночью второго дня он пересек реку в сопровождении двух человек с автоматами.
На этот раз Хассан был одет в галабею и головной убор арабов, но автомата ему не
потребовалось. Его проводниками были молодые парни, и их юные лица недавно
прорезали морщины, говорящие об усталости и жестокости.
Хассан чувствовал себя беспомощным - и не только. На первых порах ему
казалось, что это чувство объясняется его полной зависимостью от этих ребят, от их
сноровки и смелости. Но позже, когда они расстались с ним, и он остался в
одиночестве на сельской дороге в ожидании попутной машины, он понял, что стал
путешественником в прошлое. За прошедшие годы он обрел облик европейского
банкира, жил в Люксембурге, имел машину, холодильник и уютную квартиру с
телевизором. А тут он снова стал арабом, крестьянином, человеком второго сорта в
стране своего рождения. Он чувствовал себя подобно ребенку, бродяге и беженцу
одновременно.
Хассан отмахал пять миль, и на глаза ему не попалось ни одной машины, пока
мимо него не проскочил фруктовоз, двигатель которого кашлял и захлебывался
клубами вонючего дыма. Он остановился в нескольких ярдах, и Хассан подбежал к
нему.
- В Наблус? - крикнул он.
- Залезай.
Водителем оказался крупный мужчина с толстыми мускулистыми руками,
который на полной скорости гнал по изгибам дороги. Он непрестанно курил. Должно
быть, не сомневался, что навстречу ему не попадется ни одной машины, ибо он петлял
от одной стороны дороги до другой и не притрагивался к тормозам. Хассану хотелось
поспать, но водитель без умолку болтал. Он рассказал Хассану, что евреи толково
управляют, бизнес пошел в рост с тех пор, как они оккупировали Иордан, но, конечно,
в один прекрасный день эти места должны обрести свободу. Половина его слов была
продиктована лицемерием, но Хассан так и не смог понять, какая именно половина.
Они въехали в Наблус с первыми лучами холодного рассвета в Самарии: красное
солнце поднималось из-за склонов холмов, но городок был еще погружен в сон.
Грузовик с грохотом вылетел на рыночную площадь и остановился. Хассан
распрощался с водителем.
Пока солнце разгоняло зябкость ночи, он неторопливо двинулся по пустым
улочкам. Он вдыхал чистый воздух, глядя на низкие белые строения, впитывал в себя
каждую деталь, испытывая щемящую ностальгию по дням своего детства: он был в
Палестине, он был дома.
Не отклоняясь никуда в сторону, он точно вышел к дому без номера на улице без
названия. Это был бедный квартал, где маленькие каменные строения грудились едва
ли не друг на друге и где никто не подметал улицы. Бродили козы, и он удивился, чем
они питаются, поскольку не видно ни стебелька травы. Дверь дома была открыта.
Он помедлил несколько мгновений у порога, стараясь преодолеть чувство
восторга, которое зародилось где-то в животе. Он слишком долго был в отлучке - но
теперь он вернулся на Землю. Он так много лет ждал, чтобы наконец нанести удар,
продиктованный местью за то, что сделали с его отцом. Он пережил страдания
изгнанника, он закалился в терпении, он сполна вынянчил свою ненависть, может
быть, ее было слишком много.
Он вошел.
На полу сидело четыре или пять человек. Одна из них, женщина, открыв глаза,
увидела его и мгновенно села, сунув руку под подушку, где, скорее всего, был
пистолет.
- Что тебе надо?
Хассан назвал имя человека, который командовал федаинами.
Махмуд жил рядом с Хассаном, когда в конце тридцатых Годов оба они были
мальчишками, но они никогда не встречались, во всяком случае, не помнили об этом.
После европейской войны, когда Хассан отправился на учебу в Англию, Махмуд пас
овец вместе со своим отцом, братьями и дедушкой. И жизни их развивались в
совершенно разных направлениях до войны 1948 года. Отец Махмуда, подобно семье
Ясифа, принял решение сложить вещи и покинуть эти места. Двое юношей - Ясиф
был несколько старше, чем Махмуд - встретились в лагере беженцев. Реакция
Махмуда на прекращение огня была еще резче, чем у Ясифа, что носило несколько
парадоксальный характер, поскольку Ясиф потерял гораздо больше. Но Махмуд был
охвачен такой яростью, что не видел для себя иного пути, как только бороться за
освобождение Родины. С тех пор он, решив, что ему нечего делать с пастухами и
баранами, ударился в политику; он решил досконально разобраться в ней. Прежде, чем
претворить в жизнь свое решение, ему предстояло научиться читать.
Снова они встретились в пятидесятых годах в секторе Газа. К тому времени
Махмуд заметно расцвел, если такое слово подходит к сжигавшей его ярости. Он
прочел труды Клаузевица о войне и "Республику" Платона, "Капитал" и "Майн
кампф", Кейна, Мао, Тэлбрайта и Ганди: он читал исторические труды и биографии,
классические романы и современные пьесы. Он хорошо говорил по-английски, плохо
по-русски и бегло на кантонском диалекте. Он возглавлял небольшие группы
террористов, прорывавшихся на территорию Израиля, которые взрывали и
р
...Закладка в соц.сетях
